Boy meets Evil

— Говорят, вы практически не едите, в столовую тоже отказываетесь ходить и истерики закатываете. Думаете, можете приносить столько неприятностей другим людям? — спросил Джин, снимая очки и откладывая их в сторону. Внутри все то ли разрушилось, то ли вновь собралось, натянулось на тонкую ниточку и проткнуло все органы. Джин смотрел на лицо своего палача, чувствуя, как все в нем начинает гнить и в это же мгновение наполняется небывалой силой. Хотелось сломать Шугу, хотелось сделать ему больно, но юноша был хорошим и ответственным врачом, он выводил из депрессии убийц и насильников. Однако сейчас ему не хотелось выполнять свои обязанности, ему хотелось разорваться в истерическом крике, а после схватить это хрупкое тельце и сломать в нем каждую косточку. Хотелось взять острый нож и вонзить его сначала в этот впалый живот, а после и себе в сердце. Джин не мог понять, что чувствует, как и не мог держать себя в руках, ибо этих стеклянных чувств было слишком много. И он просто позволил всем своим внутренним демонам выползти наружу, заполонить кабинет морского цвета, поселиться в шкафчиках сотнями тысяч глаз и вдавливать Юнги в это кресло все сильнее и сильнее, пока шея его не сломается. Джин уткнулся в папку, так любезно отданную ему медсестрой с волчьим взглядом сегодня утром. Юноша стал бегло читать диагноз и еле-еле сдержал в себе улыбку — так ему было хорошо, так ему было легко и спокойно на душе. Доктор закрыл лицо одной рукой и пожирающим взглядом посмотрел на Юнги, позволяя себе гулять по его коже, по его лицу и по этой измученной истощенной душе. Пациент сидел на неудобном кресле, глядя на свои руки и продолжая тереть их от только ему видимой грязи. Сейчас на нем была только больничная пижама, оголяющая острые линии тонких кукольных ключиц. На его груди виднелись шрамы от царапин и синяки, напоминающие отдаленные галактики в космосе. Лицо Юнги было тусклым и серым, безжизненным и уродливым: бледные покусанные губы синего цвета, сломанная линия бровей, водопадом вниз спадал нос, а в пещерах возле него ютились призраки — два глаза сияли застоявшейся болью и тупым испугом. Шуга выглядел более, чем жалко, он выглядел просто омерзительно. Он не просто больше не был палачом, он даже на жертву уже не тянул. Он был обычным мусором, недееспособным и трусливым, готовым выбросить самого себя на помойку. И Джин не должен чувствовать это. Он не должен чувствовать радость, не должен — настоящее безумие. Но довольная улыбка так и норовила сломать губы и вывернуть их наизнанку, насмешливый рык так и застрял в горле, не имея возможности вырваться. Джин заточил в себе слишком много боли, а Юнги стал детонатором, поджег фитиль, вырвал чеку — теперь эта боль превратится в Абсолютную Войну. Юноша никогда не думал, что может стать кем-то настолько ужасным, что может занять место палача, но этот человек принес слишком много отвратительного, будто бы к этой лебединой шее были привязаны гниющие трупы детей. Джин еще раз пробежался по диагнозу, мечтая вырвать этот листок из папки, вставить его в самую красивую рамочку и повесить над кроватью, чтобы вечно созерцать столь прекрасные слова. — Так значит, вы о себе ничего не помните, да? — едко спросил Джин, скользя взглядом по стройным тонким ножкам Юнги, заставляя того опустить голову еще ниже. — А вы знаете, почему вы здесь? — Знаю… — А, ну то есть вы помните, что вас изнасиловали семь человек, да? Ответа не последовало. Юнги тяжело вздохнул и стал сильнее тереть свои руки, не зная, куда же себя деть. Юноша с болью закусил губу и еще раз тяжело и надрывно вздохнул, зажмуривая глаза. Слова застряли в его горле сотнями лезвий, превратились в настоящее орудие для пыток. — Так помните или нет? — продолжал давить Джин. — Помните, как семь человек пустили вас по кругу, из-за чего у вас началось обсессивно-компульсивное расстройство? — Помню… — прошептал он, чувствуя, как мелкая дрожь пробивает тело. — Ах, хорошо, что вы помните. А что-нибудь еще? Например, как решили убить себя, так как были слабы и не смогли выдержать все пытки собственной памяти? — Помню… — Ммм, — протянул доктор Ким, — а помните что-нибудь из своего детства? — Нет… — Неужели совсем ничего не помните? Совершенно? — Помню… Только… Это… Больше… Ничего… — Ах, ну и хорошо же вам, наверное, сейчас. Не помните ничего, все о вас заботятся, всем вас жаль. Наверное, наслаждаетесь этим. Только доставляете другим проблемы. — Простите… — В столовую брезгуете ходить, хотя здесь есть колясочники, которые каждый день ездят туда, превозмогая боль. — Простите… — Медсестры сказали, что вы вечно в душе находитесь дольше обычного, из-за чего многие пациенты страдают. Вам не стыдно? — Простите меня… — Говорят, просите стирать свою одежду каждый день, а сами до грязного не дотрагиваетесь. Не думали ли вы, что, вероятно, медсестры сверхурочно работают и руки себе в кровь стирают? — Мне жаль… — совсем уж тихо, почти и неуловимо и невесомо прошептал он, склоняя голову к коленям и начиная дрожать всем телом. — Ах, вам жаль, да? Почему бы тогда просто не попробовать изменить себя? — Л-люди не меняются… — Да, тут уж вы правы, — Джин кивнул и едко улыбнулся. Люди не меняются — вот истина, вот она самая главная правда жизни. Поэтому и Юнги не мог измениться и никогда бы не изменился. Это все тот же палач, все та же мразь и тот же монстр, просто с подбитым сердцем. И когда Чудище вспомнит о себе все, оно явит миру свой облик вновь, она оглушающе закричит и засмеётся тем безумным шумом. Оно будет снова уничтожать. И не будет спасения. Но пока этого не произошло, можно уничтожить его. Заново. Взять и все в нем вновь распороть. И у Джина уже был заготовлен ножик для резки ткани, он уже был готов пустить его в дело, устроить уроки выкройки для достижения целей. И он знал, что не имеет права так поступать, что он отвратительный, но он не хотел останавливаться. Его будоражило это оледеневшее тело, ставшее за последние годы еще более худым и хрупким, чем раньше. Эти руки, покрытые шрамами, это сердце, изрезанное на атомы, эти глаза с ужасающей пустотой — во всем этом хотелось утопиться. Хотелось выстроить лесенку до самого неба и разрушить его. Хотелось даже разрушить себя, сотканного из жалости к другим и такого безжалостного к одному только человеку на всем белом свете. Джин улыбался, глядя, как Юнги отчаянно пытается успокоить себя, как его руки хаотично хватаются за что-то, а после резко возвращаются в первоначальное положение, потому что кругом — минное поле, потому что кругом — грязь и ужас. — Эй, послушайте, я здесь, чтобы помочь вам, — наигранно начал Джин, — не стоит принимать все близко к сердцу. Я помогу вам все вспомнить, так что поднимите свою голову и перестаньте плакать. Сильные не плачут. Юнги не слышал. Не мог слышать. В ушах застряли собственные мысли, прилипли к ним. Страх, ворвавшийся в сердце, превратился в уродливую старуху с черной ядовитой кожей и глазами, подобными бездне. Она схватила юношу за горло и сжала свои длинные паучьи пальцы. И было так страшно. Так больно. Юнги чувствовал, как кислород безвозвратно покидает его тело. Он сам надел на себя эту петлю, сам позволил отчаянию поселиться в легких, но с каждой секундой нахождения в этом кабинете с этим незнакомым врачом ему становилось все страшнее и мучительнее. В один момент его сердце остановилось, глаза остекленели — и больше ничего не было. Был только этот вечный крик, это сожженное поле и заполняющий легкие ужас. Голос доктора больно бился о стенки разума, заполнял уши. Кабинет, похожий на морскую волну, топил в себе. И Юнги похоронил себя в этих ощущениях. Юноша понимал, что этот психиатр ведет себя неподобающе, знал, что он не имеет права так говорить с пациентом, но с другой стороны: разве это все не в наказание? Разве Юнги не заслужил это? Конечно же, заслужил. Он ничего о себе не помнил, вернее, нет, помнил, конечно. Воспоминания о том, как сотни рук касались его, как раздвигали ему ноги, как били его и царапали, облизывали и кусали, грубо входили и толчками выбивали все живое, как зажали в темном переулке и поставили на колени, как ночь заползла в душу и разорвала ее, как чужое пошлое шептание наполнило уши вязкой слизью, остатки которой никогда не пройдут. Как эти руки, чьи следы он до сих пор видит на себе, трогали его во всех местах, обнажали, как его болезненные крики и стоны смешались воедино, как кто-то заточил их и превратил в стрелу, пуская в него, ослепляя его своим блеском. За все это Юнги и сам хотел наказать себя, за то, что не сопротивлялся от страха, за то, что просто позволил этому случиться. Он не помнил ничего до этого, поэтому его жизнь началась в тот момент, когда его схватили и сорвали одежду, а закончилась при ударе о кузов грузовика, когда он вышел на оживленное шоссе и сделал несколько шагов навстречу смерти. Юнги соединился с ней в поцелуе, но даже она отвергла такого мерзкого и никчемного, такого жалкого и бесполезного. Поэтому Юнги понимал, почему доктор Ким так к нему относится, понимал, что он не лучше, чем мусор, а значит и обращаться к нему должны подобающе. Он грязный и отвратительный. Юноша поднял свои наполненные болью и какой-то неживой, окоченевшей благодарностью глаза. Джин замер. Взгляд перед ним — его собственный взгляд, только старый, пропахший сыростью. Взгляд, что он видел в зеркале много лет назад. И доктор невольно вновь погрузился в свои воспоминания. И захотелось завыть. Довольная усмешка выцвела и распалась, разорвалась. Джин видел, как ее ошметки падают на пол и складываются в ледяной пазл. — Блять, вы можете просто взять его так, чтобы он не дергался? — скривился Шуга, расстегивая ширинку. — От вас никакого толка нет. Вам не стыдно? — Простите меня… — Что ты там шепчешь, мразь? Думаешь, можешь приносить столько неприятностей другим людям? Палач надрывно засмеялся, чувствуя, какое под ним безобразное и неживое тело, какой же он сильный по сравнению с этим животным. Джин хотел было закричать, хотел было вырваться, да только страх сковал его тело, сковал так, как еще никогда прежде. И он просто позволил этому произойти. Его держали гиены, ему скручивали руки, а Чудище, давясь улыбкой, продолжало массировать свой член, проводя длинными хрупкими пальцами по разгоряченной плоти до тех пор, пока на лице Джина не оказался белоснежный липкий ужас. Мальчик тихо заплакал, падая на землю, но одна из гиен схватила его за волосы и подняла лицо вверх, позволяя фотоаппарату запечатлеть апофеоз уродства во всей красе: красное лицо, красные глаза, жирные щеки и грязные черные волосы и на всем этом — симбиоз спермы, слез и соплей. Джин, кажется, перестал дышать, его грудь стали разрывать рыдания. Мальчик припал к холодной земле и закрыл голову руками, позволяя безразличному небу смотреть на свои страдания, позволяя гиенам прогнуться под чужим горем и чужой силой. Позволяя Монстру вдоволь насладиться своей разрушающей картиной. — Поднимайся с колен, — прошипел Шуга, — знаешь, сотни женщин терпят такое каждый день, потому что заключили брак против своей воли. И они сильные, они еще и готовят своим насильникам. Тебе перед ними не стыдно за свои жалкие слезы, а? — Прости меня… — А ты вообще думаешь о том, что многие люди страдают и хуже твоего, а? — Мне жаль… — Ах, тебе жаль, ну тогда, может, изменишь себя? Может, перестанешь быть таким слабаком? — Шуга рассмеялся и ударил свою жертву тяжелым ботинком по спине. — Перестань уже плакать. Сильные не плачут. Боль от удара была незаметна, невесома. Потому что внутри было хуже. Потому что даже надежда на то, что это когда-нибудь закончится, не помогала. Мальчику казалось, что он так и умрет здесь, под холодными звездами, с чужой спермой на своем лице, с грязным сердцем, с душой, об которую Шуга вот так просто взял и вытер ноги. Палач снова победил, снова показал свою силу, опустил гильотину, а та пожелала липким ужасом окутать дрожащее тело Джина. И самое отвратительное то, что мальчик был уверен: Шуга намного лучше. Шуга просто потрясающий. Потому что он сильный, такой сильный и могущественный, созданный для красного бархата и королевской короны, всю жизнь перед ним будут расступаться и на колени падать, склонять головы и с упоением предлагать свою любовь и свое тело, а вот перед Джином разве что мусор разлетелся бы от дуновения ветра. И ребенок ненавидел себя, ненавидел все это. И молил Бога лишь о смерти. Бога, в которого перестал верить. У него было одно единственное божество, погрузившее его в ад, — многорукий Шиву, возведший его жизнь в Ничто. — Простите меня… — еще раз прошептал Юнги, заглядывая в глаза Джина и позволяя слезам скатываться по своему лицу, обнажая все душевные муки. Доктор смотрел в две бездны, прикасаясь к ним своими руками. Хотелось разбить их, хотелось упасть на их дно и начать разрушать все застывшие там слова. Юноша опустил взгляд и тяжело вздохнул, понимая, что все это было зря. Та влюбленность, что он таил в себе, та детская мечта, испарилась — осталась одна только желчь. Теперь Джин был убежден: он ничего не чувствует, кроме ненависти. К комку подожженных нервов перед собой и к себе, чья жестокость пугала, чье сердце, еще недавно трепещущее и живое, вдруг погибло, захлебнувшись мазутом. — Просить прощения вам стоило раньше, — резко выжал из себя доктор Ким и надел обратно очки, доставая папку с личным делом другого пациента, — наш сеанс окончен. Можете идти. А, нет, стойте, хотел кое-что еще проверить. Джин встал из-за стола и по-змеиному подполз к своей новой жертве, оголяя ядовитые клыки. Трясущийся, Юнги обнял себя руками и съежился, испуганно глядя на подходившего к нему человека. Доктор протянул свою руку и вознес ее над лохматой макушкой. — Прошу, остановитесь, — вымученно выдавил из себя вороненок, закрывая глаза от страха, — прошу… Не трогайте меня… Джин опустил руку чуть ниже, чувствуя, как бездушные короткие волосы впиваются в ледяную кожу, как тело под ним прогибается и сползает вниз, на пол. Юнги тихо завыл и, подогнув колени, прижался к ним головой. Словно вороненок, сжавшийся от холода, он дрожал от страха, он боялся прикосновений, боялся вновь чувствовать на себе чужую кожу и чужую температуру: все жгло и обжигало. И в это мгновение, когда доктор услышал, как тяжелые слезы разбиваются о паркет, как ледяная нить ужаса прошивает хрупкое белоснежное тело насквозь, он понял: в этом человеке не осталось ничего, кроме страха. И тогда Джин подумал только об этом, и мысли эти заставили его снова скривиться в улыбке. Он подумал, что Шуга просто омерзителен. Подумал, что даже тогда, будучи ребенком, он был сильнее и Юнги, и гиен, и безразличного неба над его головой. Потрясающее чувство.

***

Джин сидел в пустом кабинете, ожидая, вероятно, самого неприятного подростка на свете. Груз разговора со своим палачом из детства, со своей жертвой из настоящего прибил доктора к стулу, заставляя вымучено вздыхать, заставляя глаза болезненно пульсировать, а сердце пропускать удары. Думать совершенно не хотелось, так что юноша попытался абстрагироваться от ледяного озера внутри себя и болезненного айсберга в глазах Юнги. Доктор взял в руки фотографию своей семьи и повернул свой стул к окну, позволяя вечерним лучам солнца обнажить свою кожу и скользить по ней лезвием, оставляя за собой белые рваные полосы. Доктор скучал по своей семье и мечтал уже поскорее увидеться с ними, обнять свою маму и выпить крепкого кофе в ее ресторане, покататься со своим отцом на его машине, поболтать ночью со своими сестрами и вдоволь напиться дешевеньким пивом из холодильника с любимым дядей. Воспоминания о доме всегда были самыми дорогими и ценными для доктора. Они были тем, ради чего он был готов замуровать себя в стене отчаяния. Джин был готов пожертвовать собой ради счастья своей семьи, потому что все, что было с ней связано, было вышито на его сердце нитками из белого золота. Раньше его семья была очень бедная, такая, что сестры донашивали одежду старшего брата, такая, что хоронить бабушку пришлось в самодельном гробу. Нищета — худшее свойство вещей. Нищета — это один матрац на пятерых, это холодные ночи в постылом чужом доме и шипение цикад за окном. Нищета отвратительна и беспечна, словно маленький грязный ребенок, она входит в твою жизнь и начинает бессознательно пачкать все самое лучшее, заставляя сокровища превращаться в камень, а сердце — в лед. Поэтому Джин и уехал в другую страну, в страну, где зарплаты выше. Юноша нанялся на опасную работу и купил своим родителям японский ресторан, возвращаясь на родину с легким сердцем. Он надеялся, что вскоре сможет увидеть своих родных и расцеловать их, заплести из их теплых слов венки и спрятать их глубоко в своем сердце, чтобы больше ни один палач не смог отнять у него его счастье и спокойствие. Джин будет бороться до самого конца. Дверь в кабинет открылась — и две пугающие тени вошли в помещение. Чонгук и Чимин, держась на огромном расстоянии друг от друга, заполнили своими мыслями стены и оставили на них свои отпечатки. Следом за подростками вошла и та самая женщина, сегодня ее синяки под глазами казались даже больше и страшнее, будто бы там поселился немой ночной крик. — А что вы здесь делаете? — Джин посмотрел на медсестру. — Или вы опекун? — Нет, — отрезала она и встала сзади, хватая Чимина за руку, — но я вам не доверяю. Я не знаю, что вы здесь будете говорить моему мальчику. — Вы родственники? — доктор поднял одну бровь. — Думаете, — истерически улыбнулся Чимин, — у меня остался хоть кто-то после резни, которую устроил этот еблан? Думаете, что- — Все, ладно, садись уже, — вздохнул Джин, указывая на кресло, — а вы, госпожа Ким, можете оставаться. Мне скрывать нечего. Джин устало провел взглядом по всем присутствующим. Огненные волосы Чимина больно резали глаза, так что доктор решил надеть очки и начать дальнейшее исследование в них. Обладатель столь ярких волос выглядел весьма расслабленно для человека с подобным прошлым, он смотрел в одну точку, куда-то за спину Джина и, кажется, видел там что-то очень четкое и одушевленное. Доктор решил не обращать на это внимания, однако все же сделал пометку в своем блокноте: «Странный взгляд». И пока Чимин продолжал пустыми глазами смотреть на стену, Чонгук нервно сжался и, складывая руки в замок, опустил голову. Мальчику было неприятно и некомфортно, страшно и одиноко среди этой морской пучины и пожирающего взгляда медсестры. — Чонгук, все нормально, — улыбнулся доктор, — я не позволю обижать тебя здесь. — С-спас-сибо, — кивнул он и бессознательно наклонился в противоположную от Чимина сторону. — Чимин, — начал Джин, заставляя подростка оторвать взгляд от стены и посмотреть на себя, — скажи, ты понимаешь, что Чонгук не помнит того, что произошло? — Понимаю, — вздохнул подросток, — и я знаю, что вы скажете. Но поставьте себя на мое чертово место. Глядя на своего обессиленного палача с топором в своих руках, вы бы смогли сдержаться? Доктор резко зачеркнул свою запись в блокноте несколькими толстыми черными линиями. Теперь он понимал, что этот взгляд был направлен не на стену, а на душу Джина. Слова подростка разбили зеркало сознания и заставили доктора проглотить осколки, удавиться ими и вежливо улыбнуться губами, от которых тянулись кровавые дорожки. — Я понимаю твои чувства, Чимин, но попытайся и ты понять, что Чонгук сейчас — чистый лист. Он не тот Чонгук, что отнял у тебя всех, но ты можешь помочь ему вспомнить все. Только в легкой форме. Без оскорблений. Нужно начать с простого. — Я не хочу ему помогать. — Глупый, помогая ему, ты поможешь и себе. Подумай над этим. — Я же сказал, что не стану ему помогать! — закричал он и вскочил со своего места. — С чего мне, блять, помогать ему?! Даже лучше, пусть и не вспоминает! Пусть сдохнет на электрическом стуле, не зная за что! — Я-я… — Чонгук на секунду поднял голову, но сразу же опустил ее вновь. — Чимин, сядь, ты пугаешь его, — спокойно начал Джин, но подросток не стал его слушать, — Чимин! Он тяжело вздохнул и вылетел из кабинета, заставляя доктора недовольно скривиться. Джин проводил его взглядом и задержал глаза на оставшейся неживой тени женщины, что непоколебимо стояла на месте, прижавшись к морской стене. Юноша недовольно покачал головой и присел на корточки рядом с Чонгуком, накрывая руки мальчика своими теплыми пальцами и мягко улыбаясь. — Чонгук-и, прости, я хотел, чтобы он помог тебе вспомнить свое прошлое, но, видимо, мой план был глупым и непродуманным. Ты в порядке? — Д-да, — он поджал губы и вздохнул, поднимая свои огромные медовые глаза на доктора. — Хорошо, — Джин потрепал его по пушистым волосам, — тогда закрой глаза. Расслабься. Ни о чем не думай. Джин стал аккуратно гладить подростка по голове и равномерно погружать его в полусон. Часы тихо шли своим ходом, заполняя молчаливый кабинет своими плавными шагами, заползая в уши и поселяясь в мешках под глазами медсестры, безразлично наблюдающей за одинокой ивой, бьющей в окно золотыми цепями. Чонгук постепенно расслабился под чужими теплыми руками, его дыхание не было сбивчивым и отрывистым, из глаза не сыпались искры страха и непонимания. Подросток погрузился в теплую священную воду в темной пучине, чувствуя, как темнота вокруг заполняет его спокойствием. — Чонгук, сейчас вокруг тебя ничего нет, но представь, что перед тобой появляется дорога, она светлая и чистая, словно бы усыпанная белыми лепестками. Иди по ней. Иди и не бойся. И мальчик послушался его. Он шел, а ноги его утопали в бархате, создавая приятные мягкие ощущения. Вдалеке, совсем-совсем далеко, виднелась такая же дверь цвета первого снега. Вокруг темнота играла с ним в прятки, но и эта мгла не пугала, а наоборот, притягивала, тянула на себя, тянула вперед. С каждым новым шагом Чонгука дорога сзади отцветала и исчезала. Он шел по ступенькам своей памяти, периодически оглядываясь назад и возвращаясь к чужим теплым рукам, ведущим его по этому лабиринту. — Когда перед тобой появится дверь, ты должен будешь открыть ее. Чонгук вздохнул и ускорил свой шаг, приближаясь к похожей на лепесток двери. Она была тусклой, на ней серебром росла паутина, будто бы за ней скрывалась комната ужасов. Мальчик нахмурил брови и сделал шаг, чувствуя, как белоснежная дорога под ним исчезла. Он стоял в темноте около двери, зная, что еще один шаг назад — и он свалится в бездну. Поэтому он со страхом открыл дверь, чувствуя, как слишком яркий свет озаряет его. — Если ты открыл дверь, то закрой глаза и начни считать про себя. Когда досчитаешь до пяти, смело открывай глаза. 1. Страшно. 2. Больно. 3. Пусто. 4. Снова пусто. 5. Тепло. Чонгук разомкнул веки, позволяя солнечному свету ворваться в свое сердце. Мальчик огляделся по сторонам: трясущиеся железные стенки с обилием детских рисунков. Он куда-то едет, но за окном — пустота.

— Что ты видишь, Чонгук-и? — Ф-фургон… Э-это ф-фург-гон. — Ты в нем куда-то едешь? — Д-да… С м-мам-мой.

Чонгук, будучи гораздо меньше и гораздо невесомее, сидел на переднем сидении, в руках его нашел покой старый и грязный мишка с пришитыми вместо глаз разноцветными пуговицами. Рядом с ним за рулем сидела молодая женщина с длинными черными волосами. На ней было откровенное льняное платье, ее руки казались совсем уж маленькими и хрупкими, будто бы стоило Чонгуку коснуться их, как они бы разбились вдребезги. Женщина улыбалась, качая головой в такт музыке, доносившейся из магнитофона. — Малыш, не волнуйся, сегодня к маме не будут приходить чужие мужчины. Не нужно будет прятаться. Все будет хорошо. И малыш послушно кивнул, потому что малыш очень любит свою маму.

— Чонгук, что ты видишь? — ласково произнес доктор Ким. — М-мы остан-новил-лись на п-парков-вке, к м-маме под-дходят-т муж-жчины. И-их д-двое-е. — И что делает твоя мама? — К-кричит-т, — мальчик резко вздохнул, жадно заглатывая воздух.

— Малыш, все будет хорошо, просто спрячься. — Все будет хорошо. — Все хорошо. Из носа подростка начала идти кровь, его затрясло, тело забилось в агонии, а разум, кажется, прилип к стенкам черепа. Красивая женщина с бледной кожей и черными гигантскими глазами продолжала шептать что-то ему на ухо, заставляя сердце то биться, то останавливаться. Сначала эта женщина спокойно вела их фургон, спокойно говорила и улыбалась, беззаботно качая головой в такт музыке, но уже в следующее мгновение Чонгук увидел ее окровавленное лицо, лицо, искаженное болью. Она и человека-то не напоминала. Она лежала на кровати в этом самом фургоне, в своем откровенном платье, а ноги ее были сломаны и расставлены так широко, как это возможно. Из ее рта текла кровь, а из глаз — слезы, застывшие на щеках. В ее глазах — живой испуг, и живое молчание все еще стекало с синих губ. И малыш стоял над ней, стоял, чувствуя на себе липкие взгляды мужчин.

— Чонгук! Ты очнешься, когда я досчитаю до пяти! — закричал Джин, держа подростка за плечи, — один!

Малыш выбежал из фургона и побежал к магазину на заправке, чувствуя, как земля под ним рушится.

— Два!

Чонгук свалился на землю, царапая голые коленки и руки, сбивая ноги в кровь. Разум — кашица. Разума — нет. И костей больше нет. Малыш обернулся: черные темные взгляды, монстры, идущие прямо к нему, протягивающие слизкие, испачканные кровью руки.

— Три!

Руки хватают его за волосы и с силой бьют об асфальт, так, что в глазах потемнело, а сердце налилось кровью. Малыш почувствовал себя безвольной куклой в чужих руках, сломанной игрушкой, плюшевым мишкой, руки и ноги которого дети разрывают между собой. Монстры что-то кричали, что-то шептали друг другу и вдруг сорвались с места и побежали куда-то, оставляя его истекать кровью на холодном асфальте.

— Четыре!

Он разбился и упал, свалился в пучину. Сначала исчезло тревожное солнечное небо, после — заправка. Следом стали растворяться и асфальт, и сам Чонгук. Осталась только заполняющая все тело фантомная боль.

— Пять!

Чонгук открыл глаза, но тело все еще тряслось. Мальчик давился кровью из носа и не мог вздохнуть, пытаясь закрыться от боли, закрыться от врача и от мира. Но ничего не получалось. Сломанная кукла с черными волосами так и осталась в памяти, прямо перед его глазами. Голова болела, пульсировали виски, подросток не мог сфокусироваться ни на одном из предметов, поэтому жадно хватался за тени и блики, пытаясь забыть хоть на секунду истошный крик и пустые глаза с замерзшими цветами ужаса, с прорастающей сквозь все тело смертью. — Введите ему успокоительное, чего вы стоите?! — крикнул Джин, глядя на медсестру. — Я не стану помогать убийце, — она безразлично пожала плечами и направилась к выходу, — он заслужил это все. Заслужил свои мучения. — Да что вы вообще знаете о нем?! Что вы знаете о том, какие муки он испытывает?! Если вы немедленно не прекратите не выполнять свои обязанности в отношении этого ребенка, я не стану молчать и расскажу заведующему отделением о ваших выходках. — Мне уже все равно, — женщина вздохнула и, засунув руки в карманы, вышла из кабинета. — Что за… — Джин вздохнул и прижал Чонгука ближе к себе, останавливая его приступ паники самостоятельно.