Boy meets Evil

Это был Ад. И все те, кто приехали туда, сразу же сгорели заживо. Души их забились в агонии собственного тела, глаза провалились внутрь — и люди подавились ими, конвульсии охватили все их тело, а вскоре смерть забрала их в свое уродливое царство сна. Единственное, чего здесь не хватало, — Цербер, пес с расколотой на трое головой, пес, стоящий у входа в Подземное царство. Но голов здесь было много — бери не хочу. Все приехавшие сюда замерли в оцепенении, не решаясь даже переглянуться. Поздно. Слишком поздно. Одна девушка, доселе казавшаяся очень стойкой, схватилась за голову, из ее глаз полились кровавые слезы, как у Девы Марии. Она рухнула на колени, пачкая свои джинсы, рухнула не в силах подняться. Один мужчина отбежал к своей машине и вывернул наизнанку все содержимое своего желудка и совсем немного собственного сердца — его ошметок так и остался там червоточиной умирать около колес автомобиля. Джин не знал, что ему делать, поэтому просто стоял там, стоял и не мог ни о чем подумать. Если он останется в своем рассудке после того, что увидел, то его стоит наградить медалью, потому что видеть изнасилования, видеть отчаяние и самоубийства — видеть все это не так страшно, как то, что предстало перед его глазами. Детектив Ван со злостью откинул свою сигарету и ударил со всей силы по кроне прогнившего дерева, что с протяжным воем зашевелилось. Джин бы даже не удивился, если бы этот клен вдруг заговорил на простом человеческом, потому что это не было похоже на то, что может произойти в реальном мире. Стонущее умирающее море агонии — вот, что было перед их глазами. Никто не решался открыть свою камеру, чтобы заснять это, никто не решался достать блокнот, потому что ни одно слово не могло описать это. Это расколотая реальность, это разрезанный труп кита, это земля, превратившаяся в монстра. Джин пошатнулся, его ноги и руки дрожали, но он не мог позволить себе упасть, поэтому он сжал кулаки, проглотил комок рвоты и сделал несколько шагов вперед — бояться здесь уже было нечего. Остальные тоже очнулись от свойственного им всем тогда оцепенения и неуверенно направились дальше. Местность нельзя было охарактеризовать никак иначе, только одним именем ее можно назвать — грязная. Прогнившие дубы окружили освященную огнями поля, уродливыми сталактитами оторванных пальцев росла осока. Земля была то ли глинистая, то ли песчаная, то ли мертвая, но скорее уж третье. Она затягивала, прогибалась и пачкала все, что видела. Луг был изначально выжжен, выжжен для того, чтобы уместить здесь все это — детские мертвые тела, изуродованные, иссушенные. Время прогнило и отпало в болото, что, открыв свой черный рот, все о чем-то шептало. Отрубленные головы валялись около горящих факелов, на них были венки из костей — и Джин честно не хотел верить, что они человеческие, но это было именно так. Все тела были порублены на семь частей и разложены в форме круга. Головы в одной части, туловища в другой, руки и ноги — самые дальние. Вырванные глаза, кажется, все еще следили за происходящим, следили, как кровавое солнце восстает из самой преисподней, как раскаленный диск поднимается над холодным небом, как небесное сукно начинает плавиться и багровыми сгустками падать на землю. Джин и остальные люди осторожно прошли дальше, угодив на второй круг Ада. Юноша и корреспонденты шли после вооруженных детективов, поэтому первые удары зловонного запаха и кошмара коснулись именно полицейских. Это были амбары — те самые амбары с фотографий. Ван приказал всем ждать здесь, а сам толкнул одну дверь и вошел внутрь. На секунду он затих, и все затихло, однако после он выбежал, держась за рот. Мужчина согнулся: его вырвало — и никто не захотел знать, почему. Но Джин должен был убедиться, что это не Чонгук, поэтому он заглянул туда, внутрь темного ужаса. Отравленные чем-то детские голые тела валялись на полу. Их руки были привязаны друг к другу. Они лежали вместе с гнилыми трупами собак, обглоданных до костей. Джин повернул голову и заметил одного ребенка, чье тело было разрезано от горла и до конца живота: органы, покусанные и оторванные, валялись на грязном полу. Запах стоял такой, что вскоре и Джина вырвало. — Тут есть выживший! — закричал кто-то баритоном. Юноша вытер рукой рот и побежал на голос. Вся толпа корреспондентов собралась около одного голого мальчика с длинными черными волосами — такими длинными, что их, вероятно, никто не обрезал с рождения. На вид ему было около тринадцати, у него было круглое обожженное лицо и маленькие впалые глазки. Но, почему-то, он никого не боялся. Ему стали задавать вопросы, но он продолжал молчать, а после тихо засмеялся. Все решили, что от увиденного у ребенка началась истерика, поэтому поручили двум девушкам и одному патрульному отвести его к машинам, оставленным у дороги. Джин с надеждой и страхом подумал о Чонгуке, с болью проглотил эти мысли — и вскоре они вырвались огнем. За амбарами была яма, в которой с искривленными от агонии ртами лежали женщины, тоже голые, с отрезанной грудью и выжженной промежностью. Их губы были оторваны, их руки — вывернуты в другую сторону. Повсюду пахло смертью, повсюду была только смерть. Джин боялся идти дальше, боялся, потому что знал: дальше только хуже. И ничего хорошего не будет. Осока шептала страшную колыбельную, небо наклонялось все ближе — близился кровавый рассвет. Чем дальше они шли, тем уже становилась тропинка, тем сильнее пахло гнилью, тем громче шумели насекомые и жабы. Полицейские, журналисты и Джин то и дело переглядывались друг с другом, одаривая каждого молчаливой поддержкой, будто бы выжигая на чужих глазах: «Ты должен идти дальше». И все шли, но, кажется, сердца их болели все сильнее и сильнее. Душа Джина выпрыгивала из разбитого тела, но сейчас, глядя на все это, он мог точно сказать, что все то, что он видел до этого, ничтожно. Потому что нет ничего хуже этого. Но хуже было. И хуже было то, что они увидели дальше. Кто-то закричал, но ему сразу же закрыли рот — нельзя издавать звуков. У Джина не было голоса, он похоронил его под болью и страхом. Он схватился за горло, но его язык спрятался. И хотелось кричать, и хотелось убежать, но ноги так сильно задрожали, что, кажется, провалились под землю, а язык спрятался в горле, убежал к легким и стал там прятаться. Джин бы закрыл глаза, но он должен был осмотреть все, он должен был убедиться, что здесь Чонгука нет. И его здесь не было. И это было ужасно. Потому что с каждой новой остановкой зрелище становилось все более страшным и нечеловеческим. И лучше бы Чонгук был где-то здесь или где-то сзади, но не впереди. А еще лучше, чтобы Чонгука вообще здесь не было, чтобы все было хорошо, чтобы он сидел где-нибудь в тепле и кушал конфеты, которые Джин каждый день специально приносил для него. Но не был здесь. Мысли кровавой иглой порвали тело, вырвались наружу и сами куда-то улетели. Этот ребенок видел все это. Этот ребенок был здесь неоднократно, и доктор О был здесь тысячи раз. А значит, что, вероятно, и МинХо, связанный с наркотиками, был здесь. Джин схватился за рот, прикрывая глаза. Они все были здесь, все это видели, видели этот Ад и остались спокойными, невозмутимыми. Все, кроме Чонгука, чей взгляд вечно метался, кто плакал самыми горькими слезами — слезами мученика. На лице юноши выступил холодный пот, единственное, что его успокаивало, — Юнги всего этого не видел, иначе точно бы сломался. Так сломался бы, что даже Джин не смог бы его собрать вновь. Потому что сам доктор ломался прямо сейчас, глядя на раскинутый мясной сад перед собой. И все ломались, даже детектив Ван. Все замерли и замолчали — неизвестно уже, в который именно раз. Но вдруг бывший детектив завыл и, сорвавшись с места, побежал к единственному женскому трупу здесь. Свалившись около нее на коленях, он схватился за ее отрубленную руку и прижал ее к своему лицу, а после что есть мочи закричал. Никто не стал спрашивать, всем и без того было ясно — на ее пальце было кольцо, такое же кольцо, как и у самого мужчины. И он кричал, а после стал что-то шептать, не роняя ни единой слезы — сил не было. Детектив вдруг превратился в раненого зверя. Он прижимал к себе мертвое высохшее тело жены, рот которой был разрезан, язык ее висел на шее, на красной тонкой ниточке. Как и у всех женщин, ее промежность была сожжена, ее кисти рук — отрублены. Остальные тела на этой поляне были мужскими. У них были отрезаны руки, головы и половые органы. Последние торчали из отрезанных губ, их проедали черви. Какая-то девушка сказала, что вернется к машинам, иначе она упадет в обморок, ее поддержали еще двое журналистов — и так остались только четверо: офицер полиции, его помощник, Джин и умирающий от боли детектив Ван. Юноша подбежал к мужчине и попытался оторвать его от тела женщины, попытался убедить, что нужно идти дальше. Он не слушал, потому что в его уши заползла гниль этого болота, гниль этого места. У него перед глазами была его счастливая жена, вечно улыбающаяся, вечно смотрящая, словно львица, гордая и независимая. Такая живая и такая непокорная, но лежащая сейчас изуродованным трупом. — Мы должны двигаться дальше, — сказал Джин, держась за чужие плечи, — мы должны, пойдемте. — Я не могу, — продолжал выть мужчина, будто угодившим в капкан голосом, — я не могу, не могу. — Вы зашли так далеко, чтобы пойти да- Раздался истошный детский крик. И юноша знал, чей именно. Он сорвался с места и без раздумий помчался по узкой луговой тропинке, но сорвался и угодил по пояс в трясину. Она начала затягивать его, начала тянуть на самое дно, а голос запутался в волосах и стал надевать на него петлю. Нельзя было останавливаться. Схватившись за сук покосившейся ивы, Джин стал вытягивать собственное тело из болота. Не получалось. Ветка сломалась — и он рухнул по грудь, замечая, как злобно на него смотрит небо. Он должен был выбраться, должен был пойти дальше. Истошный крик продолжал умолять спасти его. И Джин знал, знал, что это крик Чон Чонгука, это солнце кричит и вырывается. Подбежавший полицейский осторожно спустился и, хватаясь за крону дерева одной рукой, протянул вторую руку Джину, вытаскивая его из трясины. Когда юноша оказался на неровной мертвой земле, он даже не успел поблагодарить своего спасителя, не успел обдумать все. Перед его глазами стояла страшная картина измученного мальчика — не было времени думать. Джин сломя голову бежал по узкой тропинке, а после пролез через колючие кустарники, царапая свою кожу, и оказался на последнем очертании ада. Если бы это был кошмар, то сейчас пора было бы проснуться с диким криком, прижаться к чужому телу и заплакать навзрыд. Если бы только можно было проснуться, очнуться от этого Ада, но Джин не просыпался. Это была его реальность, покрывающая шрамами душу, вырывающая ее. Сломанной куклой детектив прибежал вместе с двумя полицейскими, они встали перед юношей и направили измученные рты своих пистолетов на женщину, стоящую на самом краю обрыва. Джин хорошо знал ее, прекрасно знал. Жена доктора О, вечно мрачная, странная. Ей было не больше сорока, а волосы у нее были длинные и седые, как у старухи. Она держала в руках нож и стояла около горящего заживо Чонгука. Джин не мог стоять на месте, не мог просто находиться за спинами полицейских, пока его сердце само себя поедало под аккомпанемент истошного болезненного крика. Юноша вырвался, а женщина, засмеявшись безумным смехом, сделала шаг назад и полетела вниз. Полицейские тщательно, но быстро осмотрели окружающую территорию и тоже ринулись к горящему ребенку. Но тут же послышались выстрелы. Пуля пришлась Джину прямо в плечо, но он не стал останавливаться. Превозмогая боль, юноша кинулся на Чонгука и принялся вырывать куски земли и закидывать ребенка ими, чтобы сбить огонь, но тот никак не сбивался, только смеялся и пуще прежнего убивал каждую клеточку. Чонгук кричал, так сильно кричал, что невозможно было это слушать. Полицейские встали перед Джином — и тогда вышел монстр. Тот самый, что появляется в конце каждого кошмара. Вышел сам Дьявол с винтовкой в одной руке и топором в другой. Джин лишь на секунду оторвал свой взгляд от прожорливого огня и всего лишь на одно мгновение посмотрел на него, но его силуэт навечно отпечатался в памяти, даже если ничего не бывает навечно. Будто бы два человека срослись вместе — настолько он был огромный, на его теле было огромное количество татуировок: на груди — огромная свастика, на шее — петля, на руках — увядшая вишня, а на огромном животе — надписи на латинском, разбирать которые никому не хотелось. На его лице был противогаз, его уродливый хобот в предрассветной дымке был похож на третью руку. Детектив не стал думать, он выстрелил сразу же, в него тоже выстрелили, но не попали. Мужчина был монстром, но оказалось, что победить монстров не так уж и сложно. Он смеялся. Смеялся красным смехом. Полицейские не стали думать, не стали сожалеть. Они расстреляли его, а он стал расстреливать их, но попадал только в провалившиеся прогнившие деревья. Другая пуля вновь пришлась на Джина, но теперь уже попала в ногу. Юноша не мог остановиться, он продолжал отчаянно пытаться потушить огонь. Весь мир смешался в один детский крик, весь мир — кровавое пятно. После одного монстра вышли еще трое, уже без винтовок, но с топорами, они вышли из кустов осоки и кинули свое оружие в полицейских. Своей цели достиг только один, только один вонзился в плечо помощника офицера полиции. Мужчина рухнул на землю и, держа пистолет трясущейся рукой, прострелил сразу три головы, которые держались на рухнувших телах. Джин схватился за ноющую рану, а после увидел, как дальше обрыва виднеется не болото, а река. Это был его единственный шанс. Юноша скинул с себя верхнюю одежду, отрывая ее от ранения, и, схватив все еще горящего ребенка, прижал его к себе, и пулей полетел вниз. Увидев это, детектив Ван побежал дальше, чтобы безопасно спуститься вниз. Джин рухнул в воду и сбил огонь, но не мог пошевелиться, не мог ничего сделать. Было настолько мелко, что его спина ударилась о холодную грязную землю. Раны болели, раны ныли и кричали, Чонгук уже не кричал, дышал еле-еле. Рядом с ними лежала женщина с длинными волосами, она смеялась и не могла остановиться, она все продолжала шептать свое: «Спасения не будет». Джин закрыл Чонгуку руками уши и откинул голову назад, надеясь только, что сейчас не будет никакой волны, потому что они не могли просто утонуть после этого. Не могли. Детектив и полицейские, убедившись, что больше нет никакой опасности, понеслись к обрыву и, вбежав в воду, сначала осмотрели юношу, а после — окоченевшее тело ребенка. Один из них, самый младший, схватил женщину и, вытащив ее на берег, заковал в наручники, а после вызвал подмогу и скорую помощь. Джина вытаскивать они побоялись, надеясь лишь на то, что он не сломал себе ни шею, не позвоночник. Но доктору было наплевать. Он прижимал к себе застывшее тело ребенка, что неожиданно пошевелился и через боль поднял голову, но перед глазами Чонгука была только темнота, он уже ничего не видел, не мог ничем пошевелить. Все его тело превратилось в один сплошной ожог четвертой степени. Детектив знал, что ему осталось от силы несколько минут, поэтому отвернулся и сказал всем отвернуться. А Джин не знал, не верил. Не мог поверить, что его солнышко сожгли. Юноше было безумно больно, поэтому вся чувствительность притупилась, он ничего не чувствовал, совершенно. Он не мог понять, что под его пальцами, под его руками уже тлеющая кожа, не мог понять, что легкие ребенка забились болью и отчаянием, что голос его съел внутренности, что огонь забрал все. Джин продолжал верить, что спас, что помог, потому что не верить в это было невозможно, потому что перед глазами был один сплошной туман. У Чонгука уже не было ни рук, ни глаз — сожженная старая кукла. Но он зачем-то все еще был в сознании. Зачем-то жил. И в это мгновение перед ним пронеслось все. Пронеслась вся его жизнь. Он зачем-то вспомнил, как жил в фургоне и не имел города, который мог бы назвать своим родным. Как его маму сломали и разорвали мужчины, как они же гнались за ним, но не смогли достать, не смогли разрушить. Он вспомнил, как после первого же дня в приюте его забрали в дом семьи Пак, как его родной отец неприветливо встретил сына и как его мачеха сразу же накричала на ребенка. И это было больно, было больно обо всем этом вспоминать. Но еще он помнил о теплой улыбке Чимина, который сразу же взял его за руку, который уступил ему свою кровать и целовал в макушку. Подросток тратил свои карманные деньги и покупал Чонгуку сладости, пел ему перед сном и водил на аттракционы. И мальчик помнил тот первый раз, когда он прокатился на горке, когда он понял, что от крика становится легче. И еще он помнил, как впервые увидел Тэхена и подумал, что это самый красивый человек на свете. И он оказался не только красивым, он был безумно добрым. Чонгук был искренне рад, когда этот юноша появился в их с Чимином серой жизни, потому что он принес туда свои краски. И тогда закат приобрел цвет фонарей и набережной, рассвет — цвет веселых историй, а день перестал быть сонным, день был заполнен нежностью. Чонгук все это помнил. И помнил, как его родители сломали Чимину ноги, как они избили его, когда мальчик отказался убивать, когда сказал «нет». Помнил, как здесь, среди этих болот, его отец сказал: «Мы принесем Тэхена в жертву, все равно его мать — одиночка, кто ей поверит?» Ребенок закрыл глаза — все равно от боли ничего не было видно. Мальчик вдруг прошептал, находя в себе последние силы, прошептал тихое: «С-спасибо». Джин отмахнулся, потому что эти слова были грузом смертельным — он в них не верил. Юноша точно знал, что все будет хорошо. Точно знал, что Чонгук поправится, что он сам станет за ним ухаживать, что будущее светлое и яркое, как это солнце сейчас, как снежный поцелуй Юнги. Все должно быть хорошо, все будет хорошо. Джин возьмет к себе этого мальчика, отправит в хорошую школу. Все должно быть хорошо. Чонгук будет самым счастливым, он будет счастливее всех, потому что он этого заслужил. Доктор отправит его в самый лучший институт, а после мальчик найдет себе любовь, он проживет долгую и счастливую жизнь. — М-мне с-снил-лся с-сон… — прохрипел неживым голосом Чонгук, — т-там я-я б-был с-счаст-тлив… Т-там б-были в-вы и Ч-чимин-н… И-и Т-тэ… Он умрет в старости, и его любящая семья похоронит его с почестями. И он ни о чем не будет жалеть. Так думал Джин, но он был единственным, кто так думал. Потому что Чонгук умер, договорив, потому что жизнь покинула его измученное сгоревшее тело, потому что он заслужил смерти. Но не за все грехи, что совершил, а за всю ту боль, что вобрал в себя. Чонгук умер, но Джин в это не верил. Не мог поверить. В его мечтах все было хорошо, все должно было быть хорошо. Он продолжал прижимать тело ребенка к себе, не замечая, как оно растворяется и распадается. Вскоре мальчика отобрали, а самого доктора положили на носилки. Пока его несли до машины скорой помощи, юноша смотрел на небо. Солнце уже встало, туман рассеялся. Красиво, безумно красиво. Где сейчас Антарктида? Смотрит ли он на это же небо? Джин надеялся, что да, потому что этот рассвет особенный, потому что небо кровавым сгустком само себя пожирало, потому что облака змеями вытянулись в протяжные линии. Потому что в солнечном диске было детское счастливое отражение, такое счастливое, что вызывало слезы. И по щеке Джина вдруг скатилась соленая капля — и тогда темнота накрыла его. Последнее, то он увидел перед тем, как потерять сознание, — падение звезды.

***

Джин с болью расцепил веки. Сначала изображение было мутным, будто бы он смотрел через запачканное окно, но даже этого ему хватило, чтобы узнать спящие лица Намджуна и Юнги. Юноша потер свои глаза, а после, несколько раз зажмурившись, смог наконец сфокусироваться. Все тело ужасно болело, он не мог пошевелиться, но он все чувствовал и все знал. И он сразу же понял, что не спас Чонгука. Не смог спасти. Что это за пустота? Юноша закрыл глаза, зная, что тепло ушло, зная обо всем. Он бы закричал, но голоса не было — все исчезло. Джин повернул голову и стал осторожно рассматривать окружение: белые стены с налетом закатного солнца, два стула, на которых восседали мирно спящие Юнги и Намджун, телевизор с помехами и приоткрытая дверь. Юноша слегка усмехнулся, и попытался пошевелить рукой, но у него не получилось. От боли его дернуло в сторону, из-за чего кровать предательски скрипнула. Юнги проснулся от шума, пошатнулся и сонно посмотрел на Джина, а после подорвался с места и бросился к кровати, хватаясь за чужую руку своими оголенными горячими пальцами. Доктор улыбнулся через боль и заглянул в тревожные чайные омуты. — Боже, я думал, ты не очнешься… — прошептал Юнги и тяжело вздохнул, а после прикрыл глаза и приложил чужую руку к своему лицу. — Скучал? — Не знаю, — юноша посмотрел в глаза тепло улыбающегося Джина, — да. — Скажи… Чонгук… Он… — Да, — прошептал Юнги, крепче сжимая чужую руку, — он погиб. Это… Это не твоя вина, ты сделал все, что мог. Не вини себя, пожалуйста… — Знаешь, — Джин протянул свои руки вперед и, схватив Юнги, притянул его ближе к себе, так, чтобы голова юноши оказалась на его груди, — мне приснился сон. Я был… Я был всем, всем миром. И я видел там всех счастливыми. И тебя, и детей. Всех. Все были так счастливы. И мир был так прекрасен. А потом я проснулся. — Не плачь, — Юнги осторожно стер выступившие влажные дорожки, — прошу… — Я так жалок, я не смог… Я не знаю, что мне делать. — Сделай счастливым меня. — Эгоистично, — он улыбнулся разбитыми губами сквозь слезы, — не похоже на тебя. — Пообещай, что сделаешь. — Обещаю. — Вот и живи ради этого. — Хорошо. Юнги улыбнулся и поцеловал его в щеку, чувствуя, как что-то теплое разливается внутри, как пустыня вновь наполняется морской водой. И вдруг так легко. Джин прижимал к себе чужое тело, гладил чужие волосы, пытаясь не думать. Он задыхался, но он дал обещание, он будет его исполнять. Намджун все еще спал, скрестив на груди руки, и юноши решили его не будить. Они продолжали лежать, прижимаясь друг к другу, окруженные октябрьской вечерней тишиной. Дверь тихонько открылась. Юнги не решился посмотреть туда, он лишь прикрыл глаза — было слишком тепло, чтобы отвлекаться. Джин улыбнулся и тепло поприветствовал вошедшего ребенка, которого они тогда подобрали на болтах. Мальчик был одет в длинный больничный халат, он держал руки за спиной, а его длинные волосы были аккуратно отрезаны. Ребенок криво улыбнулся и поклонился. — Все хорошо? — гладя лохматое море, спросил у мальчика Джин. — Ты в порядке? — Да, — отрезал он, — но… — Ты увидел ужасные вещи… Но ничего, тебе обязательно помогут. — Я не видел ничего ужасного. — Что? — Ужасное — это вы, — он оскалился и достал маленький ручной револьвер, явно украденный у офицеров, — вы убили моего папочку. Суки. И мальчик без колебаний выстрелил сначала в Намджуна, сидящего близко к двери, после в Юнги, что даже не успел открыть глаза, а после и в Джина, чей рот не успел издать ни единого звука. Ребенок страшно улыбнулся, чувствуя, как за ним уже бегут приставленные к нему полицейские, уснувшие на посту. Он посмотрел на трупы перед собой и, улыбнувшись еще шире, приставил револьвер себе к виску и произнес: — Седьмой день получил свою жертву. А после нажал на курок и выстрелил. Его тело безвольно упало на землю, тела остальных же скатились по остатку разума. Ничего не бывает навсегда. И счастья не существует. Юнги так и остался лежать на груди Джина, но уже уснув своим последним сном. Руки доктора похоронили себя в этих черных густых волосах, а Намджун умер тихо, во сне, где руки Хосока все еще трогали его за самые оголенные участки души. И так закончился обряд преподнесения жертвы Седьмому дню. И так не осталось никого, кто бы помнил о жертве Чон Хосока.

Джин никого не сумел спасти.