Boy meets Evil

— Прикоснись ко мне, — первое, что сказал Юнги, первое, что услышал Джин, — пожалуйста, прикоснись. Юноша с волосами цвета вороньего крыла сидел в переплетениях дешевых простыней, пытаясь поверить в сказку, окружившую комнату. Его спасли и притащили сюда, словно принца, правда, королевство его заканчивалось там же, где и заканчивалась их комната в мотеле. Но это была сказка, это было тепло — и Юнги хотел в это все поверить. Хотел поверить в то, что его кто-то спас даже тогда, когда спасения быть не могло. И поэтому он продолжал: — Прикоснись, иначе я уйду. Не к рукам только. Прикоснись к чему-нибудь другому. А сонный Джин не знал, что ему ответить, не знал, как ему нужно подступиться, чтобы отказать и не выглядеть отвратительным. Хотелось ли ему прикоснуться, хотелось ли? Возможно, да, хотелось коснуться шелка и утонуть в нем, хотелось погрузиться в снежную пучину и задохнуться. Юнги манил к себе, но не телом, манил своим отчаянием в глазах, манил детскими мечтами, спрятанным за громоздкой болью. Если можно было бы поверить, что тело человека изнутри полое, а каждая его родинка — провалившаяся кожа, сквозь которую в пустой сосуд поступает свет и освящает его, то Юнги был бы самым светлым человеком на всем белом свете — настолько кожа его была прозрачна и заснежена. Хотелось прикоснуться к тонким рукам, похожим на две березы, что низко склонились к пожилым женщинам в апреле и начали шептать свое: «До мая осталось недолго, до мая они все вернутся». Хотелось провести по этим губам, что двумя лепестками сложились в одну линию и дрожали. Хотелось, но Джин видел, как отчаяние торфяником горит на глубине чужих зрачков. Юноша знал, что это лишь от боли, лишь от потерянного счастья, от счастливых нарывов на теле, что пациент себе снова в кровь разодрал. И поэтому доктор спросил: — Ты действительно этого хочешь? — Нет. — Тогда попроси меня это, когда захочешь. А я подожду. Никто из них не решался обсудить то безумие, что творилось за окном. Они боялись даже вспомнить об этом, хотя и знали, что настоящее безумие — то, что они вдвоем в одной тесной комнате вдалеке от всего остального мира. Юнги сходил с ума от одиночества, Джин — от чужого отчаяния. Доктор сбежал и забрал с собой пациента, сбежал сам, пусть и с помощью бывшего детектива. Но это был его выбор, он пообещал помочь, но он не знал, что может сделать, он чувствовал, как стенки разума отклеиваются и падают с глухим стуком на сердце, как догорает память, как легкие отказываются работать и стоят в очереди на смену. И юноша боялся, боялся возвращаться хоть куда-то. Боялся вернуться домой и боялся вернуться в больницу. Трупы и пошлость — все это плыло перед глазами и множилось, вырезая по телу узоры, оставляя набухшие серые шрамы. И Джин просто закрылся, просто сбежал. А Юнги запретил себе думать. Сейчас он в сказке, сейчас он хочет в нее поверить, хочет вспомнить о том, что такое спокойствие. Пусть они оба и дергались от каждого шороха, пусть они оба и сидели в разных углах, размышляя о своем, это было спокойствием — таким, о котором никогда никто не станет мечтать, кроме тех, чье отчаяние настолько велико, что и не знаешь, куда его спрятать. Мотель размером с королевство, сердце от боли — камень. Но Юнги продолжал верить, потому что начинал сходить с ума, потому что ему было больно просто жить, а сейчас вся боль вытеснялась их общим жаром. В первый день они почти не разговаривали, ничего друг у друга не спрашивали, не пытались даже думать. Юнги смотрел в окно, качаясь из стороны в сторону, а Джин просто спал, спал и видел свое бесформенное счастье, напоминающее уродливого птенца жар-птицы, сломанного и вывернутого наизнанку. На следующее утро доктор проснулся раньше и замер перед спящей снежной равниной, замер и протянул к ней свою руку. Потому что этого безумно хотелось, потому что они оба сходили с ума, потому что только чужое тепло может закрыть разум в клетке памяти, реконструировать поломанный череп и остаться собой. И поэтому Джин невесомо коснулся хрупких плеч, а после провел линию пальцами по талии, словно оставляя на ней атласную ленту, обвившую пояс Юнги. Хотелось прикасаться, хотелось еще. Но Джин остановил себя, когда увидел, как дрожат чужие ресницы. Пациент больше не спал, но и не сопротивлялся, он просто остался лежать так, лежать и смотреть за тем, как октябрьское солнце встает и врезается в дома, распадаясь на множество осколков, похожих на замороженное красное вино. На второй день, после пробуждения в шелковом изобилии, Джин вдруг начал принимать реальность — и она задушила его, и она была разрушительной. Он пытался запретить себе думать, пытался запретить себе быть доктором Кимом и остаться Джином, но совесть вытесняла его душу. И юноше оставалось только отхаркивать собственное «Я» в ванной, закрывая за собой дверь, чтобы Юнги ничего не увидел, но последнему не нужно было ничего видеть, чтобы что-то понять. Поэтому вечером он решил отплатить за свое спасение. Юнги подошел к Джину и опустился рядом с ним на кровать, а после прошептал на ухо: — Прикоснись. — Ты действительно этого хочешь? — Хочу. И Джин прикоснулся. И это было словно принять наркотик, будто у Юнги была не кожа — героин. И доктор пустил его себе по венам, разогрел горячим дыханием и погрузился в сладостный сон. Джин прикоснулся к чужой груди, а после осторожно перевел руки к спине и, сосчитав пальцами все позвонки, наконец освоился, наконец обнял и прижал к себе. Юнги тяжело дышал, а после сорвался на хрип, но не стал убегать: он хотел встретиться со своим страхом. И он встретился, а после понял: все не так страшно. Страшно только то, что за пределами этой комнаты, а здесь все кажется бесконечно светлым и бесконечно прекрасным, все здесь похоже на ледяной сад — его хотелось поглотить. Джин уснул сразу же, как только черный питон ночи заполз ему в душу, а Юнги не смог уснуть вовсе. Он наблюдал за чужим сном так, словно знал: скоро все исчезнет. Счастливого конца не будет. Не может быть. И поэтому хотелось насладиться этим мгновением, запереть его в себе навсегда. Счастья не существует, но Джин обнимал так… Так приятно. Юнги слегка улыбнулся, разглядывая густые брови, пушистые дрожащие ресницы и каштановые волосы, что пустили на подушке свои корни. Эта ночь была прекрасна и отвратительна, потому что этой ночью Юнги окончательно отказался от мира воздушных грез и отчаяния, от мира, где были мужчины, где его бросили, где он лишился брата, которого защищал. Он закутался в чужих объятиях и решил, что лучше он погибнет от чужого тепла, чем сойдет с ума от своего отчаяния и одиночества. Пусть даже сейчас он был одинок, даже будучи в клетке чужого огня. На третий день Джин не хотел вставать с кровати, потому что, в общем-то, и не было в этом никакого смысла. Была только растаявшая Антарктида — и юноша честно ждал, когда их двоих затопит, когда их двоих похоронят под толщей воды. Их обязательно найдут. Спасения не будет. Поэтому Джин и не вставал, поэтому не позволял встать Юнги. Пока последний вдруг не заплакал. Доктору не хотелось разговаривать, поэтому он обнял его еще крепче, положил измученную голову на свою грудь и стер слезы пальцами, прошептав только: — Почему ты плачешь? — Потому что ты трогаешь меня не так, как те люди, потому что с тобой тепло, — он закрыл лицо руками, — потому что я не знаю, что чувствую. — Я тоже не знаю, солнце, — Джин погладил его по голове и одарил его печальным взглядом, — я просто сбегаю от всего, к чему рвался. — Я тоже. Это безумие — они оба это знают. То, что они рядом, — безумие. То, что они общаются только шепотом в пустой комнате, — безумие. То, что чувствуют, — безумие, а не любовь. Они не любят, они просто цепляются друг за друга, как за спасательный круг. И это было отвратительно, это прожигало насквозь грудь. Но это не хотелось терять. Если их безумие — пустыня, выросшая на месте моря, то они оба прекрасно знали, каково это тонуть. И они не хотели потерять чувство удушья от песка и возвращаться в морскую гладь. Пустыня — мертвая поверхность, а мертвые боли не чувствуют. Поэтому они не решились пустить свои корни в Тихом океане с бушующими волнами, способными разорвать сердце после первого же толчка. — Давай соврем? — вдруг предложил Джин. — Давай соврем, что любим друг друга? — Давай. И они снова уснули, но теперь будучи любимыми кем-то. На следующее утро они оба чувствовали себя мертвыми, будто бы жизнь покинула их тела, оставляя после себя только морщины на двадцатилетних лицах, оставляя после себя только пятна мраморные. Юнги снова плакал, но не от горя, а от счастья, потому что, кажется, он наконец смог окончательно поверить в сказку. Потому что вдруг стало не страшно, не больно. Юноша поднялся с кровати и заглянул в глаза сонному Джину. — Посмотри сейчас, только внимательно. Посмотри, — прошептал пациент и снял с себя толстовку, оголяя свое тело. Для Юнги было проще сначала оголить душу и заплакать, а после уже показать все свои шрамы. Но Джин подумал только, что это и есть красота. И это и была красота, ромашковой россыпью разбросанная по коже. Доктор привстал и осмотрел сладкую кожу, мечтая коснуться, но не позволяя себе это сделать. Юнги сам взял его руку и сам приложил ее к своим ребрам. И было так хорошо. Будто бы ничего, кроме этого не существует, будто бы там дальше ничего нет, будто бы нет времени. Джин касался сокровища, а после без разрешения, чувствуя, что он может так сделать, притянул юношу к себе и поцеловал в макушку. Пусть это будет безумием, пусть это будет любовью или исцелением — какая разница, зачем кому-то вешать ярлыки на искренние чувства, если эти чувства в сердце танцуют и бегают по кругу. Юнги тяжело выдохнул и закрыл глаза, а после прошептал: — Только не целуй. Но Джин слушаться не стал, он наклонился и накрыл чужие малиновые губы своими, зная, что ему ответят. Потому что это безумие. И то, что они дарят друг другу этот нежный поцелуй, — сумасшествие. Но отрываться не хотелось, оторваться было невозможно. Юнги положил руки на чужую шею и сомкнул пальцы в замок, а Джин продолжал целовать сахарные губы, мечтая навсегда остаться жить здесь, мечтая никогда больше не выходить за пределы чужих рук. Потому что Мин Юнги — героин, он вызывает сильную зависимость, а губы Мин Юнги — гранаты. Если один раз на них подорвешься, то нельзя уже будет собрать себя по кусочкам. Вот только у Джина все наоборот. Эти губы заново собрали его. Он никогда не думал, что может быть так сладко, но он всегда знал, что ничего не может быть навсегда. Юнги отстранился первым, продолжая смотреть в зачарованные глаза. Юноша вдруг улыбнулся, а после и вовсе разразился смехом, настоящим, искренним и счастливым. Доктор никогда не думал, что чей-то смех может быть так похож на сказку, никогда не думал, что сможет заразиться этим. Джин улыбался, продолжая крепко держать чужое тело, продолжая во все это верить. А Юнги плакал и смеялся, потому что впервые за всю свою жизнь он был счастлив. В детстве пациент услышал от своей мамы, что существует только одна любовь на всю жизнь, а все остальное — лекарство. И Юнги, как глупый ребенок, через всю свою жизнь пронес веру в это. И сейчас все эти мечты вырвались наружу и впитались в крепкие руки Джина. И это было странно. Было пугающе думать об этом, но Юнги никогда ни на кого не злился, потому что его сердце было размером с амбар, потому что его сердце было таким большим, а сам Юнги был таким глупым, что готов был распять себя на кресте ради чужого счастья. И поэтому он верил в эти губы, и поэтому, закончив смеяться, он притянул их снова к себе, уже самостоятельно. Ночью этого же дня Джин подумал, что их на самом-то деле никто не ищет. Что о них все забыли. Что они могут просто и дальше быть счастливыми, и эта мысль пробудила в нем все. Он накрыл спящего юношу теплым одеялом, а после и собой. Он стал покрывать чужое тело, вновь открывшееся ему, невесомыми поцелуями, заставляя Юнги задрожать, а после улыбнуться и сонно прошептать что-то невнятное. — Ты знаешь, что очень добр? — спросил Джин, расцеловывая чужие щеки. — Поступи хоть раз в своей жизни эгоистично. — Я не знаю, как мне это сделать. — Но ты должен. Скажи, что злишься, выскажи мне все. — Но я не злюсь. Никогда ни на кого не злился, кроме себя. — Что тебе не нравится во мне? Давай, скажи мне это. — Я не знаю… Джин притянул его ближе к себе, а потом еще ближе. Тонкая ниточка между ними бы лопнула, разрезала их нежную кожу. Ночная тишина покрывала комнату, ширилась — хотелось в ней захлебнуться. За окном разгулялся октябрь, стучащий в окна морозными пальцами. Высотки за окном уже все потухли и исчезли во мгле. Оставалась только одна эта комната, одна эта кровать, сплетенная из солнца. — Ты ведь никогда не говорил о том, что тебе не нравится, да? — Не говорил. — Скажи мне. Все, что угодно. Просто скажи. Что ты ненавидишь? — Питьевые йогурты. — Что еще? — Запах кофе. — Еще? — он поцеловал его в макушку и зарылся в чужие волосы, закрывая глаза. — Своего отца. — Почему? — Потому что это из-за него все, — вдруг Юнги перестал шептать, будто бы доверяя свой голос Джину, — потому что если бы у него не было маниакального желания равнять всех, то ничего бы этого не было. МинХо… С ним бы все было хорошо. И со мной тоже, и с мамой. Все было бы хорошо, если бы только люди боролись не за равенство, а за справедливость. — Что еще ты не любишь? — Себя. — Почему? — Потому что я не умею отказывать людям, не умею не помогать и проходить мимо, — он закрыл глаза, чувствуя, как слова, что, казалось, вросли в него, начинают выливаться слезами, — потому что я добрый, и я не могу перестать быть таковым. — Мне тоже в тебе это не нравится. Но, — он стер влажные дорожки, — даже если это так, твоя готовность пожертвовать собой — часть тебя. Поэтому я принимаю ее. И ты должен принять ее и полюбить себя. А пока ты этого не сделаешь, я буду любить тебя. — А что не нравится тебе? Почему ты ничего не говоришь? — Я тоже не люблю себя. — Тогда я буду любить тебя. — Хорошо, — засмеялся доктор, чувствуя, как Юнги неловко целует его руки, — тогда не будем расставаться. — Не будем. Сказали они оба, зная, что расстаться придется, потому что это не любовь, а безумие. Потому что существует мир за пределами этого мотеля, потому что этот мир жесток и опасен. Потому что вечность существует только в сказках, а они заперли себя в несуществующей реальности. И это не могло закончиться чем-то хорошим. Никогда не заканчивалось. Они расстанутся, и им будет больно, но чего стоят все их страхи среди этой прекрасной пустыни? Они захлебнулись — пусть так будет и дальше. На следующее утро Джин включил свой телефон и, увидев два пропущенных, решил перезвонить, так как понимал, что его счастье должно скоро закончиться. Лучше оборвать его самому, чем спокойно дожидаться этого момента. Первый пропущенный был от Ким Намджун, его голос доктор хорошо запомнил, потому что голос этого мужчины был похож на мяту в чае, потому что в него были вплетены солнечные лучики. Мужчина ответил не сразу, но когда ответил, у Джина все в груди перевернулось от счастья — их безумие все еще может пускать свои корни и цвести. — Вас не ищут, здесь вообще сейчас творятся странные вещи. Будто бы все обезумели, — сказал на том конце провода Намджун, — но сегодня меня выписывают, так что я не могу сказать вам точно, что будет дальше. — Дальше я должен буду выйти, к сожалению, выйти из своего убежища, — сказал юноша, выходя на теплый закрытый балкон, — вы вернетесь домой? — Да… Хотя, знаете, мне бы не хотелось возвращаться туда. — Расскажете, почему? Вы так ничего толком и не рассказали про Чон Хосока. — Я любил его, он, кажется, тоже. Но он прав. Он все сделал правильно, когда оставил меня, потому что он был молод. Ему не нужно было изначально приковывать себя ко мне, ведь мне уже больше тридцати, я инвалид. Я понимаю его. — В вашем доме я нашел записку. — И что в ней было? — Он написал, что уезжает. Далеко, в другую страну. Он начнет жизнь с чистого листа. — Он умный ребенок, надеюсь, он будет счастлив. — Он сказал, что желает вам счастья. Я тоже желаю вам счастья. — А вы сейчас счастливы? — Я? — юноша улыбнулся и посмотрел на спящий силуэт через стекло. — Я не знаю. Пока я здесь, да, пока я с ним. Но я знаю, что это фальшивое счастье. — Полагаю, даже если это счастье фальшивое, вы всегда можете сделать его настоящим. — Возможно. Я постараюсь. — Спасибо вам за все, доктор Ким. — И вам, Ким Намджун. Берегите свое сердце. Такое оно у вас единственное, такое… — Я знаю. До свидания. Намджун не знал. И никогда не узнает, потому что Джин не станет ему рассказывать, потому что юноша не мог позволить себе предать память о Чон Хосоке, пусть даже он его и не знал. Последняя воля есть последняя воля, а жертва есть жертва. Нельзя придти и вырвать мертвых солдат из их могил, оживить на одну минуту и накричать на них за то, что они отдали свою жизнь, что они пожертвовали слезами своей семьи не ради своей родины, а ради чужого расчета. Ради бесконечности войны. Жизнь и есть война, и если Чон Хосок решил, что может принести свое сердце в жертву, то пусть будет так. Джин бы так не смог, а вот Юнги — да. Юноша пошел бы на все, чтобы защитить чужое счастье, даже если это в итоге сделает несчастным его. Он бы сам свою голову положил на плаху и сам бы взмахнул топором. Потому что это единственное, что он вообще мог сделать. Некоторые люди созданы для того, чтобы страдать. Джин знал, что следующий номер будет номером бывшего детектива, он знал, чувствовал это. Поэтому ему было страшно звонить. Присев на холодный пол и подогнув под себя колени, юноша решил разрушить себя. Он вдоволь насмотрелся на мирно спящего Юнги, а после нажал кнопку вызова и стал прогибаться под грузом гудков. Никто не ответил. Доктор стал звонить еще раз, а после еще и еще. Но ответа не было. И Джин счастливо засмеялся, хватаясь за голову: что он вообще пытался сделать? Что он пытался разрушить? Собственное безумие? Юноша поднялся на ноги и отложил телефон, а после прилег на кровать рядом со своей растаявшей Антарктидой и закрыл глаза, мечтая пропасть. Казнь Чонгука завтра, уже завтра, а он ничем не помог, потому что умел логически думать и знал: он не может помочь. Джин не верил в виновность, не верил в то, что введение инъекции вообще может считаться за наказание. Как можно наказывать смертью? Разве это не просто повторение колизея? Разве это не только ради потехи людской и людского страха? Но убийство ребенка вселяет не страх, а ужас. Насколько же этот мир должен быть прогнившим, если это происходит? Юноша не пытался найти в себе ответы, он пытался уснуть, потому что во сне нет ни страхов, ни печалей, ни сожалений. Даже в этой комнате счастья было много пугающего. Например, он сам. Например, их близость. Но как же здесь было хорошо.

Жаль, что не навсегда.

***

Раздался стук. Он разрушил, кажется, все, что можно было разрушить: удивительно счастливый смех, приторно сладкие поцелуи, слишком близкое общение, слишком затянувшееся чувство счастья и спокойствия. Джин почувствовал себя настоящим преступником, потому что, боже, неужели он позволил себе расслабиться? — Открой. Ты должен открыть, — прошептал Юнги, распадаясь на осколки. Юноша не хотел вставать, не хотел отпускать чужое тепло не хотел куда-то идти. Но он должен, поэтому он отпустил. Джин расцепил их пальцы, поправил за собой одеяло и поплелся к двери, даже не заглядывая в глазок и не спрашивая, кто это. Он знал, что там будет стоять его конец. Замок щелкнул — и конец наступил. Это был бывший детектив, ободранный и совсем немного пьяный, но с все таким же потерянным тревожным взглядом. Мужчина махнул рукой и улыбнулся, а Джин заметил, как хлорка проела его пальцы, из-за чего ногти были похожи на камень, а кожа вокруг них — на кровавые водяные разводы. Юноша тяжело вздохнул и повернул голову набок. Детектив решил, что ему здесь не особо рады, поэтому опустил руку и уголки своих губ, проходя внутрь. Заметив сжавшегося Юнги, он вышел на балкон, не желая беспокоить и без того неспокойного и вечно печального пациента. Ван присел на землю и закурил, выпуская облака дыма в холодный октябрьский воздух. Джин пошел за ним следом и вскоре тоже оказался на балконе, приказав Юнги ложиться спать и ни о чем не думать. Юноша присел напротив детектива и посмотрел на небо, вдыхая ядовитый дым. — Ну и? Что дальше? — спросил юноша. — Мы готовим окончательную операцию. — Какую? — Мы поедем туда, — мужчина вздохнул, — поедем в их логово. Я там уже был однажды. Все будет хорошо. А вы можете не скрываться. Вас никто не ищет. Не знаю, почему, правда. Они обвинили меня в убийстве. Я сказал, что в смерти того парня тоже виноват я. — Что? Зачем?! — Джин подскочил на ноги и всплеснул руками. — Вы самоубийца? — Мне нечего терять. — Почему? Вы же говорили, что у вас есть семья! — Есть, — он достал из кармана флягу и залпом выпил содержимое, — была. Седьмой день забрал ее у меня. — В каком смысле? Они… Их убили? — Если бы они просто убивали, я бы не мучился так. Никто бы не мучился. Тот ребенок, Чонгук, тоже. Потому что они не просто лишают жизни, они убивают в людях все живое, превращают их в животных. Там есть сарай, много сараев и амбаров. Это все для людей. В основном там дети. Как только они похищают детей, — он отпил еще немного, а после задрал голову вверх, вглядываясь в звезды, — они начинают насиловать их. Когда те перестают сопротивляться, они садят их в эти закрытые темные помещения и начинают морить голодом, отнимают всю одежду. Все там просто сходят с ума, а после начинают драки друг с другом, начинают ползать на коленях в собственном дерьме и просят еды. И они готовы сделать все, даже готовы выпить чужую мочу, — он выплюнул ком и снова тяжело вздохнул. — Зачем им это? — А зачем люди вообще убивают? — горько усмехнулся мужчина. — Потому что верят, что это правильно. Вот и они верят в правильность своих поступков. — Ваша семья… — Их похитили, потому что я работал над этим делом. Из наших детей только Чон Хосок остался, Боже, пусть он будет счастлив. — Да, — неуверенно улыбнулся Джин, — пусть он будет счастлив. Его отец погиб? — Да… Он был моим лучшим другом. Мы вместе выросли, а потом я увидел, — он сделал еще один глоток, — как он подрывается на мине, когда пытался подобраться к парням, что варят у них наркотики. Они накачивают прихожан этим. И детей тоже, но не тех, что похищают, а тех, что учатся в их школах. Они прикрываются официальной религией, у них много спонсоров. Но завтра должно случиться это. Мы разобьем их. — Стойте… Они накачивают детей в школах? Зачем? — Глупый? Чтобы сделать фотографии. — Один мой пациент в Японии говорил мне, что у него есть воспоминания, где люди в масках животных снимают его… И других детей… Боже, все думали, что у него шизофрения, а он, возможно, говорил правду… — Когда мы пытались доказать, что официальная религия может творить такие жуткие вещи, нам тоже никто не поверил. Назвали нас сумасшедшими, — он отпил еще немного. — Что вы собираетесь завтра сделать? — Завтра шестой день. Он для них священный. Один человек, работающий в полиции, притащит туда свою бригаду. Мы позвали журналистов прогрессивных газет. Если они все окажутся там, то даже тем, кто прикрывает этот культ, будет некуда бежать. Завтра там соберутся все главные шишки. Журналисты обеспечат нам шумиху. Мы пытались так делать, но тогда ничего не вышло. Сейчас должно получиться. — Вы пьяны уже, — Джин отобрал флягу из рук бывшего детектива и поставил ее около себя, — почему в шестой день? — В седьмой день, в воскресенье, жертва уже должна быть произведена. Они начнут на рассвете. — Что именно? — Сожжение Седьмого дня. Они принесут кровавую жертву. Тогда мы их и поймаем. — Стойте… Кого именно они принесут в жертву? — Какая разница? — Кого именно?! — Джин схватил пьяного мужчину за воротник. — Чон Чонгука. — Он же под стражей, что за бред вы говорите?! — Ха, — он усмехнулся, — разве вы не понимаете, доктор Ким? Нельзя спасти всех. Его поместили в ту тюрьму только для того, чтобы успокоить общественность. Его изначально готовили только к сожжению. Мы должны застать их в тот момент, когда- — Вы пожертвуете ребенком? А если бы это был ваш сын? — Этот ребенок — убийца. Пусть его и заставляли это делать, он убийца. — Во сколько вы собираетесь ехать? — Через час. Путь-то неблизкий. — Отлично! — крикнул Джин и поднял детектива, продолжая держать его мертвой хваткой. — Тогда я еду с вами. И едем мы прямо сейчас. Прямо сейчас, ясно?! — Не выдумывайте! — детектив оторвал от себя руки юноши. — Я же сказал вам не ввязываться! — Я еду с вами. Я должен спасти Чонгука. — Раньше нужно было, — мужчина направился к выходу, но Джин перехватил его, — вы не поедете со мной. — Вы пьяны, я поведу. Я должен быть там. — Если вы так беспокоитесь, то почему же скрылись здесь, а? Почему когда тому ребенку нужна была помощь, вас не было рядом? — Потому что я урод! Вы это хотите услышать? Пожалуйста! Я ужасный! Я трус! Довольны?Но я должен быть там. Я не оставлю его одного. Чонгук должен жить! Прошу, не останавливайте меня. Если там будут журналисты, то и опасность не будет такой- — Нет. — Я все равно поеду, хотите вы того или нет. — Ладно… Но как же он? — мужчина указал на спящего Юнги. — Я вернусь за ним позже. Я обязательно вернусь. Все будет хорошо, — юноша посмотрел в сторону пациента и тяжело вздохнул, — я должен спасти Чонгука. Поехали, детектив, прошу, поехали. — Идиот, — мужчина открыл входную дверь и достал ключи от машины, — никого нельзя спасти. Но все можно разрушить. И они ушли. А Юнги вовсе не спал, не спал и не плакал, не пищал и не чувствовал ни боли, ни счастья. Потому что он точно знал, что это произойдет, он точно знал, что это должно произойти. И поэтому сейчас его тело испытало покой. Хотя юноша доподлинно не знал, что это за чувство, разрастающееся внутри. Что это? Неужели это… Боль? Снова? Юнги приложил руки к своему сердцу и тяжело вздохнул. Нет, это не боль. Это одиночество. Юноша хорошо с ним знаком. Они с этим чувством уже давно слились воедино и никогда не расставались. Юнги поднялся с кровати и вышел на балкон, наблюдая, как машина уезжает в расцветающее утро, куда-то, откуда, вероятно, нет выхода. — Так и знал, — печально улыбнулся он сам себе, поднимая глаза к кровавому горизонту, — так должно было случиться.

Ничего не бывает навсегда.