Говори со мной

POV Белая

2 апреля 20XX

Знаешь, Ваня, до сих пор не могу поверить, что это не один из твоих многочисленных розыгрышей. Такой «веселухи» в ФЭС давно не было. Это знаешь, как когда на тебе весят несколько комплексных экспертиз сразу, и ты предельно сосредоточен, чтобы все вещдоки и бумажки не перепутать, а вокруг такой хаос, что кажется, уже не выберешься. Я плюхаюсь в кресло и смотрю на часы, ещё минут сорок есть. О своём сотруднике мы расследовать дело не имеем права, поэтому все твои вещи забрали, предварительно перерыв. Они даже к тебе домой наведывались, но только там уж точно ничего не нашли. Не считая тех милых деталей интерьера, которые мы с тобой придумали в «день большой уборки». Первый раз они зашли в лабораторию – делаю оборот в кресле, вспоминая, – на следующий день после твоего исчезновения, все такие важные из себя. Я даже их сначала не заметила за спиной, а потом меня окликнула Рогозина. - Взгляд у неё был как ледяной, понимаешь? И она сообщает, что меня вызывают на допрос как свидетеля, они вызывают, но перед этим… - Покажите рабочее место Ивана Тихонова. А у меня что? У меня была секунда на план. Говорю: «Сейчас», - и тут же скидываю десяток склянок прямо на следователей. Сразу начинаю плакать, извиняться, ну они маленько размякли естественно, переглядываются между собой сочувственно. Только Галина Николаевна стрельнула на меня глазами – всё поняла – и повела их к раковине, отстирываться. А я раз-раз - и твои-мои-наши флешки быстро себе в карман скидываю. Этот обыск, конечно, забавный был. Как они носок из ящика твоего доставали, пачку печенья старого… Сейчас мне даже становится немного легче, и я улыбаюсь. - Чувствуешь? Но тогда меня изнутри разрывало. Я помнила, как ты сутки назад в этом кресле сидел и заливался. И как твои волосы красиво переливались под лампами лаборатории. Фуф, не об этом. И только когда они вышли из лаборатории со всеми вещдоками два часа спустя, предварительно вручив мне повестку на допрос, я разжала кулак в кармане халата и поняла, что укрыла ещё кое-что - твой браслет, который всегда на моей правой руке надет. Вот что Галина Николаевна точно заметила и не сказала. Что я говорила на допросе? Врала, что я не соучастник акции по сбросу оборудования. Сначала всё даже хорошо было, первые минут тридцать. - Странно быть допрашиваемым в этой комнатке, очень странно. А потом я так устала. Я сидела, знаешь, и обводила комнату взглядом, не переставая чётко отвечать на вопросы, но не слишком быстро, чтобы следователь фиксировать успевал. А потом увидела своё отражение и подумала: «А кто там по ту сторону на меня смотрит?» Смеюсь и откидываюсь в кресле, перекидывая микрофон в правую руку, и твой браслет немного съезжает вниз. - Знаю, что глупо, но неважно. И просто расплакалась. Ну как. Сначала начала им про твой микрофон рассказывать, но они, конечно, поддакивают, мол, техника часто даёт сбои. Но это неправда, Ваня, не наша техника. И потом вот так раз и разрыдалась. Сначала думала, это сознательно, чтобы они моим словам поверили. А потом как мозг отключился. Вообще дальше тот день плохо помню. Только кажется, тогда я всё думала: «Надо что-то делать, надо что-то делать». Но что? Опять на часы смотрю. Выходить скоро. - Я, кстати, в том платье чёрном, помнишь? Его подлатать немного пришлось, потому что с того дня я его не носила как-то. Между нами ведь тогда произошло что-то странное, да? И я… я знаешь, не про сам факт… а про нашу реакцию… Вань? Но микрофон молчит, как и последние 10 дней. Мне в принципе и ответ не нужен. Спускаю ноги с кресла и надеваю каблуки, теперь ещё застегнуть молнию на платье до конца и готово. Вижу, как мимо лаборатории, не торопясь, проходит Белозёров и стучу в стекло. Он спокойно смотрит на меня и вопросительно поднимает брови. Показываю ему на дверь лаборатории. Так странно он выглядит во фраке, я представляю, как бы ты потешался. Он старается успокаивающе улыбнуться одним уголком губ, и, хотя я знаю, что он хочет, как лучше, мне становится ещё грустнее. - Чего, Тань? Чёрт возьми, Вань! Я не понимаю, и через столько дней ты не прервёшь этот затянувшийся розыгрыш? Или ты ждёшь ещё несколько часов? Сергей косится на микрофон, но не так как другие – с опаской и грустью, а также как я - с надеждой. Он тоже верит в технику, а может, в тебя. Я молчу, а он ничего не спрашивает, поэтому я поворачиваюсь спиной, и он за секунду «закрывает меня на молнию». - Мы выходим скоро, - и перед тем как покинуть лабораторию, он грустно окидывает её взглядом. Это и правда рубеж. Будто мы сегодня хороним не тебя, а свои надежды. Исчерпывающий перечень отрубленных частей тела, приведённый в протоколе осмотра, был признан службой, проводящей расследования, достаточным основанием для признания тебя мёртвым и проведения похорон. Даже не ждали полгода, необходимые по статье 45 ГК РФ. А сколько я ещё буду ждать и не верить?... Но жду я недолго. Нас грузят в служебную маршрутку. Тихонов, ты представляешь, что все плачут? Да какое там. Все измучены настолько, что и дышат через раз. Даже не все в тёмной одежде. Аллочка красивая, это да, в такой маленькой чёрной шапочке… как её там? Сидит рядом со мной и часто шмыгает. Белозёров с Антоновой одеты более-менее подобающе, сидят рядом с водителем, тихо переговариваясь. Майский и Круглов в служебной одежде, они прочёсывали лес до последнего. И может они и правы в своём упорстве, но какой в этом смысл, если мы прямо сейчас тебя хоронить едем? Рогозина садится последняя, по-деловому обводит всех взглядом и кивает: «Поехали». Полковник садится рядом с Николаем Петровичем и начинает тихий диалог: - Ну что, Коль? - Очевидно, что место преступления совпадает с местом происшествия. Ни следов волочения, ни крови в окрестностях, ни… - он запинается и замолкает. - Договаривай, Коль, - вздыхает женщина. - Никаких подсказок, которые мог бы оставить Ваня. Самое тупое, что разговор-то очевидный. На что вообще эта вылазка была рассчитана, если в четыре по расписанию похороны? Но… я ведь тоже это чувствую – подсознательное желание продолжать поиски и до последнего отказываться верить. Может, после похорон отпустит? Вижу, как Рогозина понимающе кивает в ответ и несколько раз кусает себя за внутреннюю сторону щеки. Остальные с огромным интересом изучают пол, вид в окне, новостную ленту в соцсетях, но у меня всё равно ощущение, что мы коллективный разум. Кружится голова и тошнит. Тупая маршрутка, всегда в них укачивает. Стараюсь выровнять голову и зафиксировать внимание на недвижущейся точке, но натыкаюсь на другое, что тоже делает немного легче. Я вижу, как Николай Петрович мягко берёт руку Рогозиной и зажимает между своими огромными крепкими ладонями. Будто греет. Но теплее от этого становится мне. Дальше до кладбища едем молча. Молча выходим из газели. Молча идём до места, где будем тебя хоронить. Вокруг хорошо, греет солнце и ветра нет. Я вспоминаю, как ты сказал, что хотел бы быть похороненным вместе с сестрой. Но это не ты, Вань. Не ты. Уж я-то помню все самые тупые обещания, ты знаешь. Сбоку плетётся Валя. Она не смотрит на меня. Я думаю, ей больно также, как и Галине Николаевне, но я и слова не могу выдавить, чтобы её успокоить. Нога вдруг проваливается в талый снег, но я быстро вытаскиваю её, а сбоку меня подхватывает Белозёров. - Осторожней, Танюш. Я киваю. Я издалека вижу эту яму. Она такая глубокая и скоро тебя могут туда запихнуть. У меня будто что-то рвётся на уровне груди. На раз. И я опять спотыкаюсь и почти падаю. Но рядом всё также идёт Сергей, и он молча берёт меня под локоть и не выпускает до самого начала церемонии. Выходит священник, начинают отпевать тебя. Мне бы засмеяться, но мне вдруг так страшно становится. Белею я, наверное, тонов на пять, потому что Белозёров мгновенно дёргает меня за руку и шепчет: "Давай отойдём". Я уже ничего не понимаю и то ли киваю, то ли мотаю головой, когда он вытягивает меня из толпы. Только сейчас понимаю, сколько вокруг народу. И почти все штатские. И я почти никого не знаю. Сергей тащит меня ещё метров двадцать, а я на автомате переставляю ноги. Потом мы оказываемся на какой-то лавочке, а недалеко от нас слышны слова молитвы. - Это не конец, поняла? - Как не конец? – ошарашенно шепчу я, ничего не соображая. - Никак, - он дружески обнимает меня за плечо левой рукой, а я до сих пор не осознаю ничего вокруг. Я смотрю на него секунду, другую, а он такой усталый, знаешь, и взгляд вымученный. Будто он только и делал, что кололся последние пару дней. Что я даже думаю: «Ого, да я ещё не разбита по сравнению с ним». И он раскрывает вторую руку для объятий, и я даже не понимаю, что происходит раньше: меня кидает к нему или он меня обнимает. Я будто вне своего сознания, слёзы катятся без остановки, часто-часто дышу, и я даже не всхлипываю и не шмыгаю. Из-за последнего моё лицо скоро становится адской смесью соплей и слёз. И, конечно, оно распухает. Тихонов! В эту минуту я ненавижу тебя больше всего на свете. Но я, чёрт возьми, на протяжении всей своей тихой истерики закрываю глаза и представляю, что плачу у тебя на плече. И «сохрани его душу» я слышу как «убий». И зарекаюсь, зарекаюсь, зарекаюсь – точно найти тебя. Или этот чёртов микрофон. Лишь бы искать. А ещё, уже на последней минуте своей истерики, я думаю, стоило ли запрещать себе чувствовать что-то большее, если мне от этого запрета в сто крат хуже, чем без него?.. Скоро мы возвращаемся к «театрализованному представлению», я даже кидаю три положенные горстки земли. Мне легче. Потому что теперь я точно знаю, что там не ты. И ещё, здесь почти нет цветов. Но когда я возвращаюсь домой к предусмотрительно захваченному с собой микрофону, я придумываю в точности противоположную историю. - Много цветов, Вань, очень много. Даже слишком. И все плачут, поголовно плачут. И, конечно, без священника. А потом провожу рукой по твоему браслету, смотрю на подушки, на которых когда-то покоилась твоя голова, да на это тупое чёрное платье в конце концов, вырубаю микрофон одним движением. И рыдаю. Я использую не тот глагол. На самом деле я просто плюхаюсь на кровать и молча лежу, пока слёзы стекают вниз, а в груди это стереотипное ощущение – будто кто-то медленно прокручивает нож. Но мне больно, мне очень больно. Наверное, это хорошо, потому что это означает, что я точно жива. Но мне не хочется быть живой. Мне больно. Мне больно. Мне больно. Но ты не слышишь. А вдруг ты не слышишь, потому что сломалась громкость? Я хватаю микрофон в руки, фиксирую время на будильнике – четыре утра – и что есть мочи ору в микрофон. Крик выходит жуткий. Потом шепчу в конце: - Ванечка, услышь меня, - и почти сразу вырубаюсь.