Спиной к ветру

      В одно бесконечно долгое морозное утро ты становишься другой.       Я люблю твои глаза. Они будто родом из детства, родом из городка с одинаковыми домами, оттуда, откуда — нет, не сердце, но то, что сделало меня мной.       В то утро я больше не вижу в них залитую солнцем поляну у огромного старого дерева с узловатыми корнями. Только трава — вялая, пожухшая, бесконечно усталая, заходящаяся в истеричном танце, ведомая ветром. Только трава, пытающаяся вырасти на закате лета.       Я люблю. Люблю — и могу себе в этом признаться.       Однако чувствую, что все время не тебя.       Я люблю твои глаза. В них когда-то жила та, кому они раньше принадлежали. И думать, что ты — воровка, украла, забрала себе и не хочешь возвращать, что они тебе не принадлежат, мне не следует, однако я думаю.       И я должен быть счастлив, что теперь они исключительно твои, неповторимые и особенные, но я не счастлив. Я обманываю себя и обманываюсь. Слышишь? Я постоянно обманываюсь.       Я люблю твои руки. Они трясутся — ты тоже трясёшься, тебя трясёт, и в то морозное утро я замечаю это впервые. «Это пройдёт», — говоришь и жмуришься ты, и я понимаю: нет.       Твои руки, руки, зажимающие рваную рану на моей шее, руки, так безбожно испачканные в чужой крови, трясутся. Мои руки накрывают их, держат, не позволяя вырваться, и ты дрожишь, будто у тебя лихорадка.       Я люблю. И кто мне скажет, правда ли это?       Я люблю твою улыбку. Ты улыбаешься мне с колдографии в газете и с портрета в вестибюле, но не так, как должна. Не так, как прежде.       Я знаю, кто в этом виноват.       Например, Вернон Дурсль. Я обещаю, что он заплатит за каждый скол на твоём стеклянном сердце. Я обещаю, но тебе не нужны мои обещания.       Или Сириус Блэк. Он виновен хотя бы в том, что бросил тебя одну. В том, что ушёл, не успев попрощаться, в том, что обвинил в своей смерти тебя.       Или Том Реддл? Тебе пришлось убить его в день своего восемнадцатилетия. Ты была не готова — но ты убила, я вижу твои руки и твою волшебную палочку, я вижу тебя перед собой, будто бы мы вернулись в тот день.       У него много имён. Однако основное — Страх. Ты боялась. Всю жизнь боялась, и я не понимаю, как тебе удалось дожить до тридцати.       Ты лежишь на кровати в гостевой спальне. Я сдвигаю в сторону лиловые занавески и открываю окно — душно.       Ты улыбаешься мне блаженно и смотришь с сомнением. Дрожишь.       — Холодно.       Я кладу ладонь на твою щёку. Ты ловишь ее, впиваешься ногтями и цепляешься, садишься. Я пропускаю сквозь пальцы выбившиеся из толстых кос волосы.       — Я оставила плед внизу. Принеси, пожалуйста.       Я смотрю на тебя с сожалением — ты угасаешь, словно небесный фонарик, с каждой секундой, проведённой рядом со мной. Ты умираешь. И я не могу кого-то в этом винить, как бы мне не хотелось. Я не могу.       Я сажусь, ты чувствуешь, как кровать прогибается под моим весом, и подаёшься вперёд. Палочка в моей руке упирается в твою спину, под левую лопатку, именно туда, куда следует. Ты пытаешься до меня дотянуться, словно я далеко, не рядом, касаешься подбородком моего плеча и, кажется, улыбаешься.       Ты все понимаешь.       Я произношу заклинание, произношу слова, такие знакомые и чужие одновременно, произношу и рассекаю комнату ядовитым зелёным лучом. Ты падаешь.       Я ловлю тебя в одно бесконечно долгое морозное утро. И убиваю, едва коснувшись твоих ладоней.       Я убиваю тебя сам.