Спиной к ветру

      — У вас тридцать пять минут, мисс Поттер.       Кингсли колдует без палочки; я им искренне восхищаюсь и с благодарной улыбкой провожаю взглядом его и тюремного надзирателя, которого он уводит за собой. Оборачиваюсь. Он старается не смотреть на меня и дергаёт вниз свою тюремную робу — страх ли это, сомнение? Я не знаю. Сажусь — стулья в Азкабане низкие, грубо сколоченные.       — Здравствуй.       Он всё же поворачивается ко мне лицом. Взгляд у него затравленный, незнакомый. Заправляет за ухо отросшую за несколько месяцев прядь волос и говорит осторожно, подбирая слова:       — Добрый вечер.       Я трансфигурирую камень в часы. Стрелки безбожно крадут наше время, и Он морщится, понимая это не хуже меня, однако молчит, будто бы не знает, что мне сказать. Я жестом приглашаю Его сесть напротив.       — Зачем ты здесь?       Я пожимаю плечами.       — Сказать, что тебя не оправдали не по моей вине.       Встаю. Он дёргается, когда я подхожу ближе, и замирает, когда обхватываю ладонями Его лицо. У Него длинная и ужасно колючая борода. Я пришла увидеть Его в последний раз, и я безбожно лгу, когда говорю: — Я хотела, чтобы ты знал.       — Я бы не стал обвинять тебя.       Судебное разбирательство не было громким. В Визенгамоте долго тянули с датой и даже не посчитали нужным уведомить об этом тех, кто собирался дать показания в защиту обвиняемого. Его осудили по приказу министра — на фотографиях в газете Корнелиус Фадж потирал руки и довольно улыбался, когда секретарь суда оглашал приговор.       Однако Он не был преступником и не делал того, в чем его обвиняли.       — Прости меня.       Я прошу прощения и прощаюсь. Я боюсь — боюсь увидеть Его бездумный взгляд, боюсь не узнать в Нём того, каким знала Его тогда и знаю сейчас. Боюсь потерять, и страх потери уничтожает меня. Если бы только...       Моя жизнь наполнена «если» и неудавшимися свершениями. Я неизлечимо больна гриффиндорством, но вот в чём шутка: мне страшно, и я не могу представить, куда делась моя хвалёная смелость.       Нам совсем немного до двадцати. Позади — война, впереди — целая жизнь, и мне хочется думать, что талантливый рейвенкловец и девочка с Гриффиндора смогут прожить её достойно. Мне хочется, поцеловать его в лоб, целомудренно, как близкого друга и как покойника. Мне хочется, однако я       говорю:       — Мне очень жаль.       Только Ему совсем не нужна моя жалость.       — Я рад, что в этой жизни знал тебя.       — Я горжусь своим знакомством с таким человеком, как ты.       На рассвете за меня его поцелует дементор.