you got me on pins and needles

Это совсем не то, что он ожидал увидеть. Отрывая взгляд от очередного "захоронения", смотрит на собаку, которая становится тоньше, прозрачнее и какой-то неполной копией себя. Они идут еще минут пять по территории, которая кажется бесконечной, и это начинает угнетать Чонгука. — Мы скоро придем? — Совсем скоро, юноша, — брюнет вздрагивает с непривычки. Ему отвечают, но… — Бабуля? — парень оборачивается и видит все ту же старую женщину. — Ты такой молодой, а уже умер. — Что вы имеете ввиду? Я же… — старушка развеивается, будто ее и не было. — Пиздец. — Ай, как некультурно, молодой человек, — раздается голос. — Извините, бабуля. Максимально неловко. Они все слышат? Собака тянет поводок, а Чону двигаться никуда не хочется, потому что это уже все, занавес. — Знаешь, что? Томас, я ухожу, — Чонгук выпускает поводок из рук, к крольчатам тянется, но те не даются в руки. — И вы тоже? Предатели чертовы, вот вы кто. С меня хватит этой крипоты. Спотыкаясь, путаясь в ногах. Охваченный страхом за свою жизнь, в попытках все осознать. Он просто тупой кусок человека. — Вот и пошло все к чертовой матери. Я устал. Устал, черт вас подери, — последнее Чон уже орет, не сдерживаясь больше в словах. — Мне тяжело, черт возьми. Почему все от меня чего-то хотят. А чего хочу я? Чего я стою? Да ничего, но даже у меня есть чувство самосохранения, понятно? — Я сейчас отсюда уйду, и все будет хорошо, — а понимает, что не будет. Потому что Чимин так и умрет без его помощи в скором времени. Хотя Хосок же сказал, что от него одни проблемы? Или что там было? Чонгуку сейчас плевать. И как после всего жить? Психолог? Говно идея. Он не обращает внимания на то, куда идет, отходя от основной дорожки еще дальше. "Тут есть вообще смотрители? Эти громадные корни". Чонгук не любил спотыкаться. Сейчас, в принципе, ничего не изменилось. За исключением того, что он валяется пластом на пыльной земле, выгнувшись поперек висящего корня пополам. Если он попытается, получится раскачаться на ней? Ему бы сейчас не помешало встать, но не хочется. Вообще. Мотать себя вперед и назад, зависая в воздухе. И Чон надеется, что его дебильное "хе-хе" не услышат с ближайших могил. — Вот тебя только еще мне не хватало, — и Чонгук застывает от знакомого недовольного голоса. — Разлегся тут, тишину разлагает. Ох уж эта молодежь пошла! Брюнет представил, как это нелепо выглядит со стороны. Большой, вроде бы, мальчик (лесть самому себе) распластался поперек корня и качается на нем. — Я очень рад, что услышал тебя, хен. Оборачиваться не спешит, потому что звуковые галлюцинации его пугают меньше зрительных. Хочется себя этим тешить. Развенчивать его мифы никто не собирается, как и убеждать в соответсвии реальности. За последние пару суток он точно может сказать — уже все равно, что происходит. Призраки, тени, паронормальщина, казалось бы. Но подобного рода интеграция, да и на полной скорости, внушает такое смирение, которое ему бы не помешало еще пару месяцев назад. — Ты будешь так долго тут висеть? У нас есть еще дела. — Хен, — тут же реагирует Чон, — я… — Да-да, разлегся и думал, что мы разбежались навсегда? Ты тут, а я — наверх? — Так рай существует? — Давай без этой мешуры, устану закатывать глаза. Брюнет представляет, как улыбается старший, как, наверное, поправляет часы на левой руке, пока ждет ответа. "Повернись, черт тебя дери", — слышит и не хочет ослушаться. Чонгук делает, как хочет хен. Медленно опирается руками и встает, оборачиваясь, хоть и не вставая с колен. Думал, что действительно потерял нового друга, нового человека. Наверное, если бы он стоял, то снова бы упал на эти импровизированные качели. — Если вздумаешь реветь, превращу в пыль, — сияет знакомый лазурный цвет. — Так ты ж не умеешь, вроде, живых. — Ради тебя научусь. — И, пожалуйста, прекрати говорить так, будто перечитал тупых романов. Чон остается доволен собственным замечанием и довольно хмыкает. — Юнги-хен, — парень встает на ноги и делает шаг в сторону зеленоволосого, — это точно ты? — Но мы же говорим, нет? — вопросом на вопрос, будто призрачный стоит и не двигается. Чонгук стоит уже напротив, забыв напрочь про свою истерику, полностью отвлеченный. — Нет, ну точно нет. Не верит от слова совсем. — Ты не глюк? Ты не та старушка? А может, ты вообще все это время был невидимым и… — все возмущения заглушаются, стоит ему попасть в объятия Юнги. Стоять и рыдать в плечо — предел мечтаний. Чувствует его, проходится пальцами по чужим ладоням. Вверх ведет, под самый край футболки. Теплый. — Мать твою, живой, — Чон на секунду отрывается от Мина, чтобы посмотреть на него, и снова прижимается, обнимает, и из глаз начинают течь слезы. Груз ответсвенности за чужую жизнь с него слетает и на душе остается все равно как-то паршиво, что Юнги это пережил именно по его вине. — Сначала, сначала я даже не надеялся, что что-то будет, кроме моих проблем. Юнги, я. Тут так много я, будто тебя и нет вовсе, но ты такой живой. Такой вот, — новый поток слез. Чон чувствует, как Мин тонкими пальцами тихо чешет ему голову. — Я даже твоей собаке имя дал, — вслипывает. Мин отрывает от себя Чонгука лишь для того, чтобы обхватить лицо младшего: — Ты, может, и не хотел, но вышло так. Ты видишь, что я вполне жив и здоров. — Но хены, я их там оставил. Они лежали и я ничего не мог поделать, а ты исчез и я был в такой глубокой заднице. Эти когти и эти вещи, которые я просто… Чонгук взахлеб рассказывает, хлюпает носом, но говорит с таким рвением. Чон никогда не справлялся с подобными вещами, о чем сообщает Мину, ловя его легкую улыбку. О том, как он смотрел и искал пути отступления, как разделил их на двое. Придумать это было очень сложно, делиться ворча, потому что один просовывал длинные руки, а нож ничего пилить не хотел. — Ты просто умница! Сокджин и Джун, скорее всего, вернутся через пару дней. — Это как понимать? А что тогда и где они будут? — Чон отстраняется и косится непонимающе на хена. — Почему вообще все это происходит со мной? — Этот вопрос надо было еще задать месяц так назад, знаешь ли. Может этого всего бы и не было, — резонно замечает Юн. — Я просто валил все на паранойю и то, что я — тот еще задрот, который боится темноты? Нет? Конечно же да, Юнги. Откуда мне было знать? — Ты не особенный, Гук. *** Юнги открывает дверь в квартиру Чонгука и заходит первым. Чон жмется на пороге и не хочет пересекать эту линию, отделяющую эти квадратные метры от коридора. — Так а почему тебя так долго не было? Почему вообще я поехал на кладбище, которого нет? Почему ты не мог прийти с утра? — На эти все вопросы я должен отвечать сейчас? — уже из квартиры доносится. Чонгук поклянется, что слышал хлопок дверцы холодильника. Брюнет делает над собой усилие и ступает внутрь. — О, я уже думал, что буду пожирать консервы в полном одиночестве. — Я готовить не хочу, вот и все. Чонгук не дуется. Ничего подобного. Крольчата уверенно уже бегают по залу, нарезая круги и вокруг Томаса, лежащего спокойно в самом центре этого мини безумия. — А с квартирой тогда что было? И почему я чуть не умер тут, блин. Зачем вообще живет? Чонгук, на самом-то деле, задавал себе этот вопрос чаще раза в неделю и находил в этом какую-то проблему: — Никогда не думал, что при таких условиях мне захочется жить. — Чонгук, ты до жути нудный иногда, знаешь? — Ну, у меня игры по расписанию, — Чон начинает заламывать пальцы, — я люблю спать больше, чем жить. — А знаешь, что со всем твоим "люблю" сделает жизнь, если ты не возьмешь себя в руки? — Юнги подходит к Чонгуку и берет его руку в свои и оставляет только средний палец не заломаным. — Тебя пошлют нахуй, Гук-и. «Это было слишком жестоко», — думает Чонгук, смотря в спину старшего. Томас гавкнул, желая привлечь к себе внимание младшего, о его руку трется. — Вот так и ходи за твоим хозяином, что он мне подобное выдает. Мин с самого кладбища нес с собой рюкзак, который он теперь обыскивает и роется, будто там вообще нет дна. Или Чонгуку кажется, или нет — плевать. — И когда мы к Чимину пойдем? Когда, Юнги, ты мне скажешь? Чон говорит громче, чем хочет, на что старший от громкого звука закрывает уши ладонями, отпуская на пол свой рюкзак. — И чего ты разорался? Руки в бока упер, будто баран? — спрашивает Юн. — Ты решительностью еще и час назад не отличался. Мне нужно понять, что сможет вывести из себя существо, которое ты сейчас хочешь спасти. Юнги трет пальцами виски, будто от этого у него перестанет болеть голова. А Гук и без этого видит, что тому нужно уже было бы выпить таблетку. «Теперь я его еще и оправдываю. Мама, прости. Твой сын лох». — Ты все время отказывал своим хенам пить, хотя знал, что этим можешь их обидеть. — Но они же знают мое отношение к этому. — Они нет, но я — да. Ты еще тот мелкий бухальщик, Гук-и. Хен все знает. — Это не правда, просто… — Просто тебе не нравится вкус, да, но ты еще как умеешь пить. — Это ты тоже видел, когда прикасался ко мне? — язвительный тон Чона заставляет Юнги усмехнуться. — Ты даже не представляешь, как это стремно звучит. И до младшего доходит, почему зеленоволосый хихикает и улыбается после. Чон хочет пихнуть Юнги со всей силы на диванчики, чтобы не повадно было смеяться над хозяином квартиры, но Мин прекращает все так же быстро, как и начал. Зрачки Мина снова приобретают этот лазурный окрас, и Чонгуку хочется замерзнуть в этих льдинках-кристалликах. — Хен, а сейчас почему у тебя так светятся глаза? Те гаснут и Юнги больше не улыбается, молчит. *** Порог квартиры Чимина. Чонгук подносит палец к звонку, но влезать в новую передрягу не хочется от слова "совсем". Опускает руку. Юнги, стоя сбоку, лишь подпирает стену и ухмыляется. Ну да, ведь не Юнги эту кашу заварил. Немного опрметчиво, думает Гук, зеленоволосому тащиться на незнакомую территорию. Чон повторяет еще раз в голове слова хена про меры безопасности. Ну, где "меры безопасности, такие как" и дальше пусто. Ничего. Будто не читали лекцию о защите полтора часа назад. Не понапихали в карманы джинсов амулетов и даже чуть не облили святой водой (что было больше для смеха со стороны хена). Чистый лист, потрепанный Чонгук и животные, которые остались почему-то дома. «Ты на все вопросы потом ответишь, хен», — произносит вслух больше для себя, наконец дергая ручку двери вниз. Та поддается, будто их и ждали, хотя и неохотно. Брюнет слышит мяуканье Огонька и ему как-то даже жалко становится. Принцесса принцессой, а кот из него отличный. Трехцветный сразу просовывает свою голову, а затем все туловище на лестничную клетку и перебирает лапками в сторону Юнги. — Какой красивый кот и в таком хреновом месте, — Мин тянется к Огоньку, и тот охотно запрыгивает ему на руки, громко урча. — Да ты читер какой-то, — Чон косится и своим глазам не верит. — Он даже на Чимина смотрит так, будто Пак живет в ЕГО квартире. — О, ты многого еще не знаешь, Гук-и, — Юнги гладит мягкую и пушистую шерсть. — Коты и не только смотреть могут. — Так не пойдет, серьезно. Чонгук выжидающе смотрит на Мина, который даже и не думает обращать на него внимание. Спиной младший чувствует некоторый холод, который был не свойственен жилищу друга никогда. — Чон, отойди нахрен оттуда, — орет на весь подъезд Юнги, но оказывается слишком поздно, потому что видит вытянутые длинные черную лапу вокруг своего торса, которая сжимает быстро и больно. — Ой, вот не зря я боюсь дверей, — выдает Гук, после чего его тянут за порог, закрывая единственный путь к отступлению сразу же. Гук будто слышит хруст своих ребер, но это с треском ломается деревянный столик, на который он упал, чудом не налетев на угол. Ему хочется отрубиться, но с другой стороны нет. Потому что он знает о своей возможной смерти. А он, на минуточку, немного молод для этого. Футболка под когтистой лапой намокла, будто конечность пропиталась чем-то. Чон не может не потрогать в полной темноте это нечто, что не подает признаков, будто он теперь может двигаться. Хватка ослабевает, но брюнет мажет пальцами по токой костлявой поверхности, собирая на пальцах вязкую субстанцию. В темноте, с зашторенными окнами, не видно, где он, как и то существо, которое затащило его внутрь. Дальше зала не должно было унести. Коридор, поворот на кухню… Сквозной зал и две комнаты, дальше ванная и туалет. Нет, наверно сейчас он сломал тот столик и, стоит ему двинуться, напорится на деревяшки. — Какой ты робкий, Чонгук-и. Свет зажигается, с непривычки бьет по глазам. Яркий, но не желтый. — Совсем совесть потерял: приводить на дружеские посиделки каких-то странных парней? — Ну что ты, хён, я бы никогда, не потеряй бы ты рассудок. Чонгука пробирает до дрожи чувство, что не стоит оборачиваться. Ни в какую. Не стоит, не надо. — Ты тоже играешь не особо честно. — Знаешь разницу между мной и тобой? — Гук признается, что чувство любопытства тоже присутствует и ему хочеся посмотреть. — Ты говоришь как тупой злодей из фильмов: долго и муторно, а я — нет? Чон тянется к карману джинсов, под длинную черную футболку, нож-бабочку нащупывает. Лучше, чем ничего. Вот с Намджуном и Джином они с Юнги как-то не подумали, что все окажется на плечах младшего. Внезапная смерть, извините. Юнги, придумай уже что-нибудь. К старшему мысленно прикапывается с претензией. — Наглости в тебе все-таки осталось чуток. Повернись к Чиминни-хену. Чонгук, тихо вздохнув, поворачивается. Метнуть безуспешно нож — входит в число промахов Чонгука в жизни. Который носит соответствующую цену. Друг мало напоминает себя. Чимин развалился посреди диванчика, который почему-то стоит около окна, тогда как второй так и остался на прежнем месте. — Присядь лучше. В странного вида штанах, которые обтягивали его ноги, и блузка, делающая Пака каким-то подобием принца. Чонгук не хочет думать, что тот заморочился и даже по стилю подобрал ботинки и прочую лабуду, вплоть до колец. В глаза смотрит и не находит там того, что так хотелось увидеть. Привычной теплоты, смешанной с пониманием и тем, за что любил хёна Чонгук. Озорство, являющееся самой привлекательной чертой, приобрело опасный оттенок. Блондин подпирает кулаком подбородок и пялится на Чона без всякого намека на улыбку. — Какой же я не гостеприимный, раз ты еще стоишь. Давай, садись. Я обещаю не кусаться. — Слабо верится. Видимо, все хотят его сожрать. Иначе почему второй раз он сидит за столом, будто лично оказавшись в зацикленном времени? Его… тело или эта душа (в которую он не верит)? Что им нужно? Чимин, будто прожив всю жизнь где-то не в Корее или Азии как таковой, уверенно ест вилкой и ножом. Да так эстетично, что Чонгук слюной давится. — Зачем весь этот цирк? Почему? — вырывается у Чона. — Ты, лапуля, — Чимин указывает вилкой на Гука, — слишком много делаешь проблем, что даже я узнал о тебе. — Узнал? От кого? — Ты умеешь выводить не только людей из себя, — отрезает кусочек отбивной и кладет себе в рот, как ни в чем не бывало. — А этот паренек, Чиминни, пострадал от тебя. Хотя, может, это была и не твоя вина? — Да что я ему сделал? — Хм, проблемы с доверием? Скрытая симпатия? — пожимает плечами. — Этот паренек к тебе относился настолько тепло, но, какая незадача. Чон Чонгук — эмоциональное бревнышко. Брюнету и кусок не лезет в горло от подобных слов. — Чуется мне, Гук-и, что ты просто слишком часто перекладывал отвественность на других, что сейчас не можешь позволить себе расслабиться. — На что ты намекаешь, ублюдок? — почти выплевывает младший, так и не притронувшись к еде. — Ну, даже этот парень, что там, за порогом. Пытается вытащить бедного младшенького из передряги, — ухмыляется. — Я чувствую его силу, но, увы и ах, этого не особо достаточно. Чимин нагло пялится на Гука, будто не он сейчас опускает и усмиряет его эго: — Пока ты — виновник всей этой вечеринки — жив, то он сюда не зайдет. Выйти оба мы не сможем. А мне так понравилось это тело. «Что же ты из себя представляешь, мразь?», — мысли брюнета набикрень и он, не находя в себе сил, опускает голову. — Нам следует с тобой сделать небольшую прогулку, — подает голос Пак, — ну же, ешь. Тебе предстоит веселье, чтобы были силы. — На что еще мне нужны силы, если ты меня убьешь? *** Чонгук слышит, как дверь с шумом открывается и кто-то вбегает в квартиру, хлопая замком и не обращает никакого внимания. Его хватают за плечи оттаскивают от бездыханного тела, застывшего с подобием улыбки на губах. Он не чувствует, как ему с силой разжимают руку и вытаскивают из хватки острый осколок стекла. — Я не мог, не мог этого сделать, — повторяет в десятый раз за минуту. Он чувствует, что его за плечи обнимают, так и не переведя взгляда с трупа. — Хен, хен, он. Он убит и я его, это я. Чонгук закрывает лицо окровавленными ладонями и не может собраться. — Все будет хорошо, мы его спасем. Я позвонил в скорую. — Почему он не исчез, как те? Почему он тут, улыбался мне? Юнги-хен, я не знаю, что мне делать. Чонгук переполнен виной, и эти смерти, лежащие на его плечах… — Намджун и Джин-хён же умерли. Мы их не спасли. Я их не спас. Только ты, хен, со мной. Гук цепляется за свою толстовку, которую одолжил Мину, ткань сжимает крепко. — Ребенок, просто поверь, что все устаканится, а пока нам надо валить отсюда. Я даже готов портал открыть. — Никаких порталов, только не это, нет, нет, нет. Не снова, — Чонгук дергается и не поддается на уговоры, потому что ему страшно пережить такой опыт опять. В глазах темнеет и Чонгук в одну секунду теряет сознание, наконец-то погружаясь в беспокойный сон. Юнги, Мин Юнги. Чертово недоразумение и какой-то недостающий элемент, хотя и напоминает пятую колонну. Без него Чон бы умер раньше, чем выйдет микстейп его любимого рэпера. А если он никогда не выйдет, то он будет жить вообще вечно, ведь так? — Чонгуки, очнись, — его не сильно бьют по щеке, будто это один из самых эффективных способов для пробуждения. — Я не хочу никуда и ничего не хочу. Где Дольче и Вита? Я сматываюсь отсюда. — Да успокойся ты уже и глаза раскрой. Посмотри на входящий, а потом можешь и на меня обратить внимание, — ворчит Юнги. — Зачем входящий? От кого? Я не хочу сесть. — Намджун твой звонит. Сон как рукой снимает, хотя и какая-то тяжесть присутствует после "гонок" с Чимином. — Алло, — кое-как подносит к уху телефон перебинтованной рукой. — Чонгук, ты как? Слышал, что был погром в квартире Чимина и его пришлось госпитализировать. Как ты? — О, я сойдет. С Юнги-хёном. А вы как, расскажите? — голос Гука немного дрожит, потому что он боится услышать весь тот ужас, который перенесли старшие по его вине. — Юнги? Кто это? Мы его не знаем, вроде. Познакомишь? — Как это, не знаешь? Но он же… а, в принципе, познакомлю. Чимин жив? — Мы сейчас едем в больницу. Ты заглянешь к нему на недельке? — Да, конечно, — легко соглашается Чон. — Только небольшие дела завершу и сразу в больницу. Отключает вызов и приподнимается на локтях. — Так все остались живы? Но как? Я думал, что мы все умрем. — Ну, умер только я, — неудачно шутит Юнги, тем не менее веселя Гука. — Ах ты, — брюнет пересиливает боль в конечностях и ребрах, заваливаясь на зеленоволосого. — Ты теперь будешь ошиваться рядом со мной? — Ну, ты дал моей собаке имя и она теперь твоя, так что да. — Как собака и ты связаны, что она остается и ты тоже? — Это мой пес, ясно? Можно сказать, что ты получил меня всего. С моим "приданым" в виде хаски. — А что у нас с тобой будет за жизнь? — чисто из вежливости интересуется Гук. — Дольче Вита? — О нет, опять тупая шутка. Мы должны сделать баночку для твоих тупых шуток. Каждый раз по монетке и мы накопим кучу бабла. — Да нет же. Они сидят и пялятся на нас, — Юнги закатывает глаза, но не может не улыбнуться, смотря на лицо Чона. — Томас, утащи крольчат в мою комнату. Нам с хеном нужно о многом поговорить.