The Mansion

Время тянется невероятно долго, когда ты один. Ещё медленнее оно тянется, когда вас пятеро из семерых. Не сразу, но понимание приходит, что семь вас больше никогда и не будет. Именно те семь, которые были пять дней назад, потому что теперь вас осталось всего пять. Ирония. Смерть Сокджина подействовала на всех резко и оглушительно. Это как падение с качели. С начала в жизни идёт всё хорошо и прекрасно, и качели качаются ровно. А потом ты не удерживаешься и слетаешь с качели, понимая, что в этой жизни больше не будет Тэхёна. Лежишь некоторое время, а потом начинаешь подниматься. А жизнь идёт, она не стоит на месте, и качели тоже продолжают качаться, ударяя тебя в спину, пока ты не успел оклематься от шока после падения — смерть Джина. Юнги уже час успокаивает сам себя. Они не знают, отчего умер старший, ведь болезнь не была настолько сильной, а каких-либо травм не было обнаружено. Он просто уснул и больше не проснулся. Юнги сам проверял — ни пульса, ни дыхания. И огромное количество цветов в грёбанной комнате, и драматичные лепестки на постели. Лепестки были изящные, длинные, белого цвета. Они упали с лилий, многие горшки которых были подвешаны к потолку. Думая об этом, Мин запоздало вспомнил, что аромат этих цветов настолько сильный, что может вызвать у человека головные боли и аллергию. Вполне возможно, что причиной головных болей Джина стали именно они, но эти цветы не настолько опасны, чтобы одним своим запахом убить человека. Это слишком глупо.

Лежать и размышлять обо всём этом сейчас.

Всё равно уже ничего не исправить.

Юнги заставляет себя оторваться от кровати и медленно переводит взгляд на шторы. Всё те же тёмно-синие шторы, всё та же яркая полоска света, проникающая в комнату сквозь небольшую зазоринку между тёмными тканями, разделяя комнату ровной чертой на две одинаковые части. В этом луче особенно хорошо видны летающие в воздухе пылинки. Он даже засматривается на них. Протягивает руку вперёд, пропуская пальцы сквозь вязкие лучи света и играет ими в воздухе, слегка улыбнувшись оттого, как забавно пылинки огибают изгибы его кожи, не прикасаясь к ней, но оставаясь совсем близко. Всего мгновение и луч света пропадает, оставляя лишь полумрак комнаты. Мин встаёт с кровати и подходит к окну, заглядывая между штор. Небо затянуто тучами. Скорее всего ближе к вечеру пойдёт дождь. Не самое приятное, что могло произойти в этот день, но кому какая разница, что за погода будет на улице, когда у них самое худшее, что только можно было представить. Всего пять дней со дня приезда сюда, а в их жизнях случилось столько потерь, сколько порою и за целую жизнь не будет. Юнги старается думать об этом в позитивном ключе. Когда в жизни теряешь что-то очень значительное для себя, то потом обязательно обретаешь что-то не менее важное. Он честно пытается надеяться, что стоит им только выбраться из этого проклятого места, как всё снова будет хорошо. Всё должно быть хорошо. Но хорошо не будет.

Подсознательно, словно бы гвоздём на черепной коробке, выцарапанная истина.

Ему никогда не станет после этого хорошо.

Даже сейчас, смотря на то, как небо быстро затягивается тёмными тучами, Юнги чувствует в груди дыру десять сантиметров в диаметре и прекрасно понимает, что это чувство его никогда не покинет. Чувства, медленно пожирающее изнутри, словно раковая опухоль. Зарождается глубоко в рёбрах, между лёгкими, прямо под сердцем. Растёт, пульсирует, тянет болью, и колит прямо в мышцы. Сводит, крутит, ноет. К р о в о т о ч и т. А сделать с этим уже ничего не получится, потому что он не дал ответ. Он оставил тогда хрупкого, влюблённого мальчика. Он видел этот блеск в тёмных глазах, прекрасно понимая, что это слёзы. Чувствовал ментально боль от разрыва чужого сердца. Но так ничего и не сказал в ответ, оставив воспалённый пьяный разум додумывать самому. И в итоге подтолкнул к неверному решению. Нужно было сказать хоть что-нибудь. Хотя бы совсем немного. Даже то же банальное "мне нужно подумать". Но сказать. Сказать, а потом не дать уйти. Не позволить улететь, как ночному мотыльку, стремящемуся в поиске света, рассекать тонкими крыльями тьму. Найти огонёк.... обжечься. А после упасть опалённым любовью, хрипло вдыхать последние глотки воздуха, и наблюдать за тем, как медленно тлеют собственные крылья. Столкнуться со светом любви и умереть от её же обжигающего огня. Иронично.

Лирично.

Отвратительно.

— Доброе утро, хён. — Утро добрым не бывает, Намджун. Снова кошмары? — Хуже, хён. В тот день, когда умер Тэхён, помимо нашедших его Юнги, Чимина и Хосока, то, что случилось с младшим, видел ещё и Намджун. Он до последнего не верил, что их слова правда и едва ли не сбоем прорвался в комнату младшего Кима. А потом дольше всех отходил от всего произошедшего. Юнги знает, видит по глазам, что младший снова не спал из-за кошмаров. Джун слишком впечатлительный, а смерть Джина лишь подбавила огня. Мин хлопает его приободряюще по плечу, и чуть качает головой, мол: "Отпусти". Но внутри прекрасно понимает — не отпустит. Даже после возвращения не отпустит. — Где остальные? — Хосок у себя сидит с самого утра, — Намджун отходит к кухонному столу, наливая себе очередную порцию убойного кофеина, — в отличии от меня, он вообще уснуть не смог. Чимин с Чонгуком пытались с ним поговорить, но у них не получилось. Сейчас они оба в комнате Чона-младшего. Юнги коротко кивает, думая, что надо бы зайти в комнаты обоих Чонов и самому узнать самочувствие других. Отказавшись от кофе, Мин достал из холодильника пару бутылок пива под неодобрительный взгляд Намджуна. — Расслабься, мы всего по одной, — Юнги усмехнулся, в шутку толкнув младшего в плечо, — а ты лучше перестань хлебать кофе и попробуй нормально поспать, выглядишь просто отвратительно. — Ты не лучше, хён. Глупо, но Намджун хоть немного улыбнулся, а это уже радует. Даже не смотря на то, что теперь их всего пятеро, они не должны позволить себе саморазрушиться. Точно так же, как и с раковой опухолью. Узнав о болезни, ни в коем случае нельзя сдаваться. Нельзя опускать руки и просто так позволить болезни разрушить себя окончательно. Вся химия, облучения и разнообразные лекарства не смогут справиться с болезнью, лишь немного замедляя рост опухоли. И только если человек сам захочет вылечиться, если он сам будет достаточно силён, чтобы продолжать жить, только тогда он сам сможет победить свою болезнь. Юнги слабый и он это даже не скрывает. Тихо постучав в дверь комнаты Чонгука и приоткрыв дверь, он осторожно заглянул внутрь. Оба младших уснули в больших мягких пуфиках, что выглядело отчасти комично. Кто-то не может уснуть из-за постоянных кошмаров, а кому-то наоборот проще забыться сном, чтобы не прокручивать в голове по сотне раз все страшные мысли. У каждого свой выход.

Усмешка.

Юнги выключил свет и тихо закрыл дверь, решив, что лучше их не тревожить. Пусть спят, пока могут. Кто знает, что с ними ещё может произойти? Надеется, что всё будет хорошо, но, как известно, у этой жизни дерьмовое чувство юмора. Собрав себя мысленно в кучу, чтобы выглядеть хоть немного менее помятым, и со стуком заходит в комнату Хосока. Чон сидел под подоконником, обняв свои колени руками. Его ресницы на закрытых веках постоянно дёргались, а в ушах были наушники с очень громкой музыкой. Юнги уже видел его в таком состоянии ранее. Обычно, когда Хосок испытывал сильное чувство волнения, тревоги, переживания или ещё чего в этом роде, то ненадолго выпадал из этого мира, погружаясь в свой собственный мир танца и музыки. Самотерапия. Только сейчас сил на танец у него явно не было: лицо осунулось, под глазами пролегли тёмные мешки, волосы были взлахмочены, да и в общем он казался тоще прежнего. Страшное зрелище. Юнги садится рядом, не сильно толкая младшего в плечо, чтобы привлечь его внимание. Хосок словно бы через силу открывает глаза и поворачивает голову вбок, ещё некоторое время фокусируя взгляд на сидящем рядом человека. Лишь после этого вытаскивает из ушей наушники и подтягивается, садясь чуть выше. Юнги в это время молча открывает бутылки с пивом и одну протягивает Чону. Немного подумав, Хосок с тихим вздохом принимает бутылку из рук старшего, тут же пригубив её для нескольких шумных глотков. Мин усмехается, делая почти то же самое, и расслабленно выдыхает, откидывая голову назад и прикрывая глаза. — Как ты? — тихо, почти шёпотом. Потому что знает, что сейчас только так и можно, чтобы лишний раз не рушить хрупкую идиллию, что установилась в помрачневших глазах вечно солнечного ребёнка. — Хреново, — Хосок в ответ выдавливает из себя горькую усмешку с отзвуком задушенной истерики и погребённых эмоций, — плохо дело, хён. Я совсем расклеился. Даже думать ни о чём, кроме смерти, не получается. И шрамы снова чешутся, а чесать их хочется далеко не ногтями. Юнги чуть хмурится, открывая лениво глаза, и поворачивает голову вбок, переводя взгляд на чужие руки, сейчас скрытые за растянутыми рукавами толстовки. Хосок мысли старшего улавливает сразу, но действует чуть заторможено, закатывая рукав, чтобы показать расчёсанную до красноты кожу с набухшими рваными полосами. Свежих ран нет, но даже это не позволяет выдохнуть хоть немного, потому как Юнги прекрасно знает, с чего всё обычно начинается и к чему приводит, если с этим ничего не сделать. — Лезвие с собой? — пристыженно опущенный взгляд младшего говорит красноречивее всего. — Тц, чем ты вообще думал, беря его с собой? — Прости, хён, — у Хосока голос надрывается, а рука на автомате натягивает рукав по самые пальцы, сжимая на основании тонкой кисти. — Отдашь его мне. Если станет хуже, сразу скажи мне, а не пытайся сделать с этим что-то сам. Тем более не хватайся за таблетки, — Юнги снова прикладывается к бутылке, морща нос от неприятного вкуса, который распробовал лишь сейчас. Казалось бы, какое ему вообще сейчас может быть дело до такого, какое пиво на вкус, но куда лучше думать об этом, чем о том, что он может потерять ещё одного друга. Хосок коротко кивает головой, опуская взгляд на тёмную жидкость за плотным стеклом. На вид он кажется сейчас спокойным. Обычный уставший человек, что в этом может быть такого? Вот только Юнги видит, что таится в глубине тёмных глазах. Блеск, но далеко не ярко-солнечный, а тёмный, заволакивающий — блеск темноты. Знает, что от такого блеска избавиться не возможно, можно лишь временно приглушить. Знает так же и то, что помочь ничем не сможет, но просто обязан сделать всё, что в его силах. — Хоби, — притягивает к себе за шею, зарывшись пальцами в тёмно-рыжие волосы, и лбом ударяется о чужую макушку, прикрыв глаза, — не смей тут дохнуть. Где угодно, когда угодно, как угодно, но только не в этой дыре. Слышишь меня? Хосок замирает, испугавшись такого неожиданного жеста со стороны Юнги. Не двигает в нерешительности, пытается осознать чужие слова и чувствует, как по щекам бегут слёзы. Без кома в горле, без истерики, без трясущихся рук и желания вопить во всю глотку. Только слёзы и общее подавленное состояние, которое лишь усиливается, когда в голове всплывают воспоминания. Когда в жизни стало всё слишком невыносимо, Хосок хотел покончить со своей жизнью. Его нашел Юнги-хён, сломанного, подавленного, лежащего в ванной, испачкавшегося в собственной крови. Долго кричал, едва не вопил, а после и вовсе горло сорвал, но он вытащил младшего, отвез в больницу и поднял на ноги. Хосок снова зажил. Без ярого стремления вперед, но с осторожными шагами вверх, к своей мечте. Но то, что Чон увидел в глазах старшего в тот момент, когда в ванной их глаза пересеклись... — Обещаю, хён, — Хосок обнимает Юнги, прижимается в поисках тепла, и повторяет чуть громче: — Я обещаю, что не умру.

***

Юнги просыпается, когда за окном уже светлеет. Тянется к своему телефону, включая экран блокировки, и со вздохом принимает, что сейчас пять утра. Хосок тихо мычит во сне и переворачивается на другой бок, с головой скрывшись под одеялом. Они ещё долго сидели под подоконником, говоря ни о чём, а когда младший стал засыпать, Юнги уложил его в кровать, да и сам рядом уснул, не заметив этого. После разговора Хосоку стало хоть немного легче и он всё же смог уснуть. Мин лишь надеется, что тому не будут сниться кошмары и Чон сможет нормально отдохнуть. Осторожно выбравшись из-под одеяла, Юнги спускает босые ноги на холодный пол, чувствуя, как вдоль позвоночника холодом пробегает толпа мурашек. Он поднимает с пола бутылки, забирает свой телефон и тихо выходит из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Проходя мимо комнаты Тэхёна, Мин невольно останавливается, зацепившись взглядом за ручку. В голове пролетает такая глупая идея о том, что, может быть, всё это всё же было сном? Вдруг Тэхён просто спит и с ним всё в порядке? Вот он сейчас возьмется за ручку, откроет дверь и увидит его сонную, помятую мордашку... Юнги вздрагивает, отрёрнув руку от ручки. С секунду принимал произошедшее и, резко развернувшись, быстрым шагом направился прочь от этой двери. Вылечиться от смертельной болезни всегда возможно. Не препаратами, не дорогим лечением, но силой воли и собственным стремлением к жизни. Юнги не знает, сможет ли когда-нибудь вновь нормально жить. Сможет ли смотреть на привычные вещи и не думать о том, что было до того, как их стало всего пять? Нет. Излечиться телом можно. Не важно, какая болезнь или насколько сильная рана. Человеческий организм силен и даже самый глубокий и уродливый шрам через многие годы станет лишь бледной полоской на коже. Но человек, переживший настолько серьезную болезнь, никогда не станет прежним. Блеск в его глазах не будет таким же, как раньше, смех не сможет вновь стать таким же звонким, и само чувство жизни станет совершенно другим. Если разбить вазу, её можно собрать и склеить по кусочком, залатав каждую трещинку. Но так можно лишь с крупными осколками. Так и с самим собой, со своей душой. Можно встать на ноги, собрать себя по частям и идти дальше, но отныне невозможно будет всё делать так же смело. Однажды серьезно повредив ногу или руку, даже после её полного восстановления, человек будет осторожен, потому что знает, что перегруз может сделать больно. Даже собрав самого себя по кусочкам сейчас, Юнги понимает, что потом уже никогда не сможет спокойно есть вишню, каждый раз болезненно вспоминая о том, как её обожал Тэхён. Спустившись на кухню, Юнги выбрасывает бутылки в мусорку и включает кран в раковине. Набирает в ладони воды и тщательно умывает лицо водой. Помогает так себе, но немного всё же отрезвляет, прогоняя из мыслей недавнее наваждение. В голове всё расплывчато и не внятно, хочется занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы направить мысли в какой-нибудь более осознанный поток. На столе всё ещё стоит уже давно остывшая чашка утреннего кофе Намджуна. Может быть, тот всё же послушался совета и оставил кофе в покое? Юнги очень на это надеется, но всё же думает, что было бы не плохо в этом убедиться. Выключив воду, он вытирает лицо и руки ближайшим полотенцем, облегченно вздохнув. И всё же, прохладная воды помогла немного взбодриться. По крайней мере, он окончательно проснулся и способен адекватно соображать. Вернув полотенце на место, Юнги всё же решил дойти до комнаты Намджуна, чтобы проверить, действительно ли тот его послушался. Если так и младший спит, Мин просто тихонько уйдет к себе, а если нет, то, может быть, они даже немного поговорят. Намджун умный и сообразительный, а им сейчас не помешает немного смекалки. Остановившись напротив нужной двери, Юнги тихо постучался и выждал паузу, дожидаясь хоть какого-нибудь ответа. Но с той стороны лишь тишина, поэтому Мин берется за ручку и слегка толкает дверь, заглянув внутрь. В комнате царит полумрак, разгоняемый лишь слабым светом настольной лампы. Комната Намджуна выглядит довольно просто: большая кровать, письменный стол, шкаф для одежды и книжный шкаф, полностью занимающий одну из стен. На столе разбросанна куча книг, там же стоит и включенная лампа, а на стуле, сложив голову на руки, сидит сам Намджун. Видимо, он уснул во время чтения. Юнги прикрывает за собой дверь и подходит к столу, рассматривая устроенный Намджуном беспорядок. Его внимание привлекает какое-то движение под одной из книг. Книга раскрыта и лежит обложкой вверх, оставляя под собой небольшой пространство. Мин тянет к ней руки и немного приподнимает, тут же с тихим вскриком отдернув руку назад. Под книгой лежит змея, и судя по раздавшемуся шипению она не довольна тем, что кто-то побеспокоил её сон. — Намджун, вставай, — Юнги тормошит друга за плечо и даже сам поднимает его в сидячее положение, вот только тот не просыпается. Мин дергает его сильнее, бьёт по щекам, чтобы разбудить, но ничего не помогает. Юнги чувствует, как по спине пробегает холодок, прямо вдоль позвоночника. — Да не может этого быть, Намджун, очнись! Юнги нервно оглядывается на змею, медленно выползающую из-под книги, и невольно отступает на шаг назад. Он в жизни не видел змей вживую, а таких даже на телевизоре ни разу не встречал. Змея, к счастью, не обращает внимание на людей и уползает под другую книгу, затихая. Мин только сейчас понимает, что всё это время не дышал. Он рукой не глядя нащупывает шею Намджуна, молясь всем возможным Богам, чтобы тот просто крепко спал, и вот сейчас прямо под своими пальцами он нащупает чужой равномерный пульс, но... Ничего. Юнги нервно выдыхает, сдерживая слёзы, и убирает руку, опуская Намджуна обратно на стол в то же положение, в котором он и лежал до этого. Самое страшное в смертельной болезни, не то, что жизнь ставит тебя перед фактом смерти, а то, что даже если тебе чудом удастся исцелиться, твоя жизнь уже никогда не сможет стать прежней. Юнги честно пытался собрать себя по кусочкам и зашить свои раны, но сейчас понимает, что этому уже точно не быть.

Намджун мёртв.