Солнце тысячи миров

      Ослепительный свет сопровождал его повсюду, куда бы ни понесли его быстрые ноги. Он бежал, бежал так долго и стремительно, что должен был давно обогнать ветер. Южный и теплый, тот без спроса ворвался в их дворец и теперь блуждал по коридорам, словно потерялся. Но, завидев юного царевича, резко изменил свои планы и понесся с ним наперегонки, будто и он пытался доказать тому, что ему никогда ни в чем не быть первым. И пусть его хоть тысячу раз назовут богом, ему никогда не занять пьедестал, который уготован старшему брату.       Поворот за поворотом, солнечные лучи ласково касаются его растрепавшихся смоляных волос, а стражники что-то одобрительно и тепло говорят ему вслед. Только он совсем не вслушивается в слова — ему некогда, ему нужно бежать еще быстрее и наконец загнать ветер в ловушку, о которой тот даже не подозревает. Улыбка касается его тонких губ и снова исчезает, словно испугавшись, что ей придется провести на хмуром лице чуть дольше положенного времени.       Дыхание его сбивается, когда очередная дверь услужливо распахивается перед ним. Он вбегает и останавливается так резко, что едва не падает на пол — падение могло бы испортить его костюм, и тогда мама бы очень огорчилась. Больше всего ему не хотелось видеть ее расстроенное лицо — снова, ведь только вчера он сумел ее опечалить своей необдуманной ссорой с братом. С братом, которого он любил, несмотря ни на что — и почему этого никто не понимал?       Ветер обогнал его, но остановился, будто ему наскучило гоняться вместе с ним по сверкающим залам. Мальчик поднес руку ко лбу, чтобы пригладить непослушные пряди, и ладонь его замерла, едва он расслышал какой-то тихий звук. Кто-то был здесь, кроме него и ветра — кто-то скрывался за поворотом. Ему пришлось долго вслушиваться в эти непонятные тихие всхлипы, прежде чем он понял, что этот кто-то очень горько плачет. Ветер составил ему компанию, и вдвоем им удалось незаметно подкрасться к створчатым дверям — единственным, которые не охранялись стражей, потому что вели в огромный дворцовый сад. Он стоял и слушал плачь еще несколько минут, и ветер не отходил от него ни на шаг, взволнованно касаясь его бледных с едва заметным румянцем щек. Сердце его трепетало в груди, словно скоро — совсем скоро — должно было произойти какое-то знаменательное событие.       Наконец ему надоело нерешительно топтаться на пороге — вдруг этот кто-то еще будет плакать так долго, что тогда ветер унесется без него, просочится сквозь щель в дверях и убежит, вновь оставив его одного. Что тогда он станет делать? Снова вернется к своим книгам? Он дернул плечом, словно так мог избавиться не только от печальных мыслей, но и от одиночества.       Дверные петли скрипнули слишком громко, и плачь прекратился. Солнце здесь заливало все пространство, но глаза его, привыкшие к ослепительному сиянию, не испытали боли — напротив, порадовались тому, что перед ними открылось. Он всегда любил этот сад — не только оттого, что в нем сочетались разные деревья из разных миров и царила гармония, но и потому, что это место очень нравилось его матери. Как и узорчатый балкон, как и украшенный точеной филигранью пол, как и мраморная скамья, на которой сидела, едва доставая до пола пальцами обутых в сандалии ног, девочка.       Он так удивился, что остановился снова — теперь уже желая пойти назад и как можно быстрее. Сердце его сжалось — от тоски и чего-то, чему он не знал названия, и ему показалось, что он попался в капкан — и выбраться из этой западни ему будет очень нелегко. Ветер же, напротив, обретя долгожданную свободу, улетел прочь, чтобы запутаться в верхушках золотых крон, обронить звенящие листья и пронестись над гладью спокойного озера Мечты. Пролетая мимо, он прощально коснулся разгоряченного лица юного принца, который стоял и никак не мог совладать с собой.       Он никогда ее не видел прежде и, чего уж там, желал бы никогда больше не встречать. Не потому что она была уродливой или испугала его — нет, напротив, девочка была так красива, что только его мать могла сравниться с ней в искусности черт на тонком лице. Огромные зеленые глаза с подозрением смотрели на него, а белокурые волосы, которые она оставила распущенными, пребывали в ужасном беспорядке. Но это странным образом делало ее еще более красивой — как и легкое зеленое платье, и шнуровка от легких сандалий, и браслеты, и…       —Ты кто такой? — она спросила тихо, но требовательно, и в ее голосе он с удивлением услышал страх.       Ему хотелось ответить вопросом на вопрос, но в этой девочке было что-то такое, что заставило его как следует обдумать свои слова прежде, чем те обретут голос и силу. Возможно, все дело было в солнечном свете, который касался ее волос. А, возможно, ответ был скрыт в ее огромных печальных глазах, из которых совсем недавно лились слезы.       —Я Локи, — просто сказал он. — Локи Одинссон.       На лице девочки отразилась целая буря эмоций — сначала она удивилась, потом испугалась и осталась в замешательстве смотреть в его зеленые и — он очень на это надеялся — спокойные глаза.       —Я Амора, — так же просто и очень тихо сказала девочка и невольно потянулась к перилам — вероятно, чтобы подняться и пойти прочь. Отчего-то это движение обидело Локи. Все дети, к которым он подходил, рано или поздно уставали от него и уходили точно так же — нерешительно, словно опасаясь, будто он причинит им боль. И в то же время никто не уходил от его брата — наоборот, все, кто раньше играл с ним, теперь предпочли дружбу великого Тора.       Великого. Одно это слово разбередило рану в его памяти, и Локи сжал кулаки, не подумав, что это может очень напугать его новую знакомую.       Так оно и произошло. Амора встала и сделала несколько шагов в сторону, чтобы расстояние между ними увеличилось. Она смотрела на выход, но пройти туда могла только мимо Локи, чего ей, судя по всему, очень не хотелось. Он слишком поздно понял, что на его лице сейчас наверняка отразился бушующий внутри гнев и миролюбиво поднял худые ладони. На длинных тонких пальцах сверкнули самоцветами несколько колец, и девочка внимательно посмотрела на них, словно те ее на миг заворожили. Точно так же, подумает Локи спустя много лет, его околдовали ее глаза — только в тот момент он не мог или не хотел себе в этом признаваться.       —Ты можешь сидеть здесь столько, сколько захочешь, — сказал он, и Амора как будто расслабилась, услышав его спокойный голос. — Ни я, ни кто-либо еще тебя не обидит.       —Откуда ты это можешь знать? — она спросила это ровным голосом, и все же ему почудились нотки возвращающегося плача.       —Потому что я им этого не позволю, — Локи пожал плечами, будто это разумелось само собой и было очень странно, что девочка этого не поняла.       Некоторое время они стояли на прежних местах, потом Локи приглашающим жестом указал на покинутую Аморой скамейку.       —Если хочешь, я могу уйти, а ты посиди здесь и успокойся. Только… — он остановился, опасаясь, что его голос дрогнет, — больше не плачь, ладно?       Амора смотрела на него так, словно не верила в то, что услышала, а потом, к огорчению Локи, снова разразилась слезами, да таким горькими, что он даже испугался.       Ему никогда не давалось искусство утешения, тем более тех, кого он едва знал. И все же Локи казалось неправильным просто так отвернуться и пойти по своим делам, сделав вид, что чужие страдания его никак не касаются. Ни мама, ни отец никогда бы не одобрили его поведения — и если с последним он еще мог не считаться, то огорчать мать ему совсем не хотелось.       —Пожалуйста, не плачь, — он сказал это так жалобно, что Амора на время прекратила поливать свои прижатые к лицу ладони ручейками слез. Солнце снова коснулось ее волос, и в горле Локи отчего-то пересохло. — Я… я ведь даже не знаю, что случилось.       Она с сомнением смотрела на него, а потом подошла к мраморной скамейке, присела и отвернулась — так, чтобы он не видел ее покрасневших, но все равно невыносимо прекрасных глаз. Локи, помедлив, подошел и сел рядом, но так, чтобы она не поняла, что ее присутствие его взволновало.       —Я плачу, потому что мои родители умерли, — Амора вытерла глаза тыльной стороной левой руки, и Локи заметил на тонком запястье испещренный рунами браслет. Ему захотелось коснуться тонкой вязи, он даже поднял руку и протянул ее к украшению, и вдруг его пальцы странным образом прикоснулись к другому золоту. Тому, из которого были сотканы ее волнистые волосы. Девочка дернулась, как от удара, и Локи поспешно отдернул руку, которую, казалось, обдали крутым кипятком — как и его сердце, которое готовилось вот-вот покинуть его грудную клетку. Локи не мог понять того, что с ним происходило, как не мог понять того, нравится ему новое непривычное ощущение или не нравится.       —Как? То есть, можешь не рассказывать, я тебе сочувствую, — искренне сказал он, и Амора кивнула, принимая его слова.       Розовые облака уже собирались около горизонта, и закатное солнце торопилось убраться на ночь в далекие края, которые обеспечивали ему долгий сон. Мать часто говорила ему о том, что дневное светило спит во дворце — таком же большом и красивом, как их собственный, и его охраняет несколько легионов. Когда Локи спрашивал, отчего его надо охранять, она ласково гладила его по волосам и говорила, что такую красоту и мощь обязательно кто-то захочет украсть, пока солнце спит. И с тех пор Локи очень хотелось самому стать обладателем самого главного сокровища вселенной. Ему даже снились сны, в который он — сильный и храбрый, как Тор — сражается с сотнями верных солнцу воинов, и все как один отчего-то походили на Хеймдалла. Только вот незадача — просыпаясь, Локи оказывался все тем же худым высоким мальчишкой, который не мог удержать тех мечей, которые по праву старшинства полагались Тору. И тогда мать, видя, как он смотрит на своего брата, подозвала его в один из вечеров и сказала так тихо, будто говорила о самой сокровенной своей тайне:       —Хочешь, я научу тебя тому, что не подвластно твоему брату, Локи?       Он недоверчиво смотрел на нее до тех пор, пока не понял, что его не обманывают.       —Правда? Но разве есть в мире что-то, чего не сможет сделать Тор? Он сильный…       —А ты умный и очень талантливый, — оборвала его Фригга. — И ты царевич Асгарда не в меньшей степени, чем твой брат, что бы ты там себе ни думал. Локи, — она обхватила его лицо своими ладонями так, чтобы он не смог от нее отвернуться, и тепло, исходящее от ее глаз, обволакивало его волнами, — я хочу, чтобы ты понял, насколько ты прекрасен.       И он понял — урок за уроком Локи осваивал то, что действительно оказалось не под силу освоить Тору, как бы тому ни хотелось. С тех пор ему было гораздо легче сносить насмешки детей, которые верной свитой следовали за Тором. Даже брат стал обращать на него больше внимания, и это не могло не радовать.       И все же… все же Локи по-прежнему хотелось совершить что-то такое, что заставило бы всех восхититься его умениями. Что-то, что могло сравнять его в величии с Одином, что-то сродни пленению солнца. Оно по-прежнему приходило к нему во снах, яркое и прекрасное, только вот Локи никак не мог его зачаровать так, чтобы оно стало ему подчиняться. И он понял, он смирился с тем, что ему никогда не стать обладателем главного сокровища.       И Локи в это верил — ровно до этого вечера. Ровно до тех пор, пока его пальцы не коснулись ее волос, пока он не втянул цветочный аромат и не понял, что, возможно, поторопился с выводами о собственном бессилии.       —Хочешь, я покажу тебе фокус? — внезапно спросил он, и Амора удивленно повернулась к нему.       —Фокус? — она переспросила скорее из неверия в то, что только что услышала.       —Да, — с гордостью подтвердил Локи. — Я знаю много фокусов и много чего умею. Смотри.       Его руки взметнулись вверх так резко и быстро, что Амора вздрогнула и немного отодвинулась от него. Это огорчило Локи, но не заставило остановиться. Он что-то тихо пробормотал себе под нос, и с кончиков его пальцев сорвались и улетели в даль сотни крошечных мотыльков — сверкающих, словно волосы Аморы в солнечном свете. Девочка жадно всматривалась в пассы, в движения Локи, и раз за разом удивленно ахала, когда ему удавалось создавать иллюзию за иллюзией. Их было много, и последней стал цветок, который он протянул ей — серебряную розу, источавшую тонкий аромат. Амора нерешительно приняла подарок и прижала к груди, как-то самое главное во вселенной сокровище, о котором так часто думал Локи.       —Я тоже так хочу, — сказала она, и мальчик обрадовался тому, что ему — хотя бы на время — удалось избавить ее от тяжелого горя. Сам он не знал, каково это — терять кого-то родного и близкого, того, кого любишь больше всего — но подозревал, что это очень и очень больно. И ему отчего-то не хотелось, чтобы странная девочка Амора испытывала подобные чувства.       —Я могу научить тебя, ведь я способный, — сказал Локи, и это прозвучало как бахвальство, что ему не понравилось. Но Амора улыбнулась, и он понял, что если подобные слова способны вызвать ее улыбку, он готов говорить их ей вечно. — Только… только просто так я ничего не делаю. Я же бог.       Девочка разочарованно вздохнула — она поняла, что у нее не имеется того, что способно сойти за достойную цену такому волшебству. И тут она, конечно же, ошибалась.       —Мне… мне хотелось бы попросить у тебя локон, — Локи почувствовал, что в его горле поселились далекие пустыни неизвестных ему миров — и глотать стало больно. — Локон твоих волос. Только не спрашивай, зачем, иначе я могу передумать.       Амора в замешательстве смотрела на него несколько минут, прежде чем подняла одну из своих прядей и протянула ему. Локи самодовольно улыбнулся, хотя на деле его сердце пропустило не одну серию биений, прежде чем девочка согласилась на его условия.       И когда его пальцы снова коснулись ее волос, он наконец понял, что даже мать может ошибаться — и ему удалось заполучить самое ценное сокровище во вселенной. Ему удалось обрести свое собственное солнце.