Dreams

Детская рука рассыпала крошки хлеба по карнизу комнаты. Я чувствовал скуку и предвкушение, помноженные на совершенно детское восприятие мира и угнетающе-коричневые тона комнаты. Прикармливая птиц, ребёнок смотрел в окно, ожидая чуда. Я видел этот мир буквально его глазами. Быть может, это был я сам, тянущий руку к неизвестному. На подоконник вспорхнуло нечто слишком большое для птицы, объятое комом чёрных перьев. На его вполне человеческом лице была улыбка. Он прилетел играть со мной в кубики. Дома сменяются один другим. Я вхожу и выхожу в окна, а потом лечу над тусклыми улицами. Я не чувствую рук, лишь пух и его объём. Я не чувствую ног — лишь тонкие, но цепкие лапы, которыми удобно хвататься за карниз. Я ищу незакрытые окна. Я чувствую злость и голод, но не физический. Мне нужна моя добыча. Я рассматриваю стену в комнате. Родители вечно норовят запереть окно и не подпускать ребёнка к нему, но стоит им уйти, как окно оказывается открытым. Большая птица-человек с чёрными перьями вовсе не страшная, он даже чем-то похож на ту самую Большую птицу из детской передачи по цветному телевизору, который исправно показывает мир только в оттенках коричневого. Нечто садится на подоконник, превращаясь в большой шар из перьев. Даже лапы тонут в чёрном и мягком пуху. Его приятно трогать, и детская рука шарит внутри, но ничего не находит. Существо приветливо улыбается и предлагает собрать мозаику. В ней только красные и зелёные детали ромбики. По улицам ходят люди, запирающие окна. У кого-то даже есть факел, способный выжечь дотла весь пух. Им лучше не знать, что под ним скрывается. Я — это жажда. Не воды и даже не крови, а ощущения превосходства и власти. Я ищу открытое окно и того, кто будет меня ждать. Но я чувствую себя легко, потому что я лёгкий, и отношусь ко всем этим людям со снисхождением. Я ведь могу разбить окно, не поранив тонких, но крепких лап, и забрать у них всё, что я сочту нужным. Детская рука кормит нечто орешками прямо с руки. Он не показывает ребёнку ни рук, ни крыльев, похожий на цельный пуховый шар. Ему нравятся орешки и хлебные крошки. Он ведёт себя как птица, только улыбаться умеет. А ещё говорить. У него вкрадчиво-весёлый тон. Ребёнок не знает, что такое «пренебрежение». Родители грозятся заколотить окно, и ребёнок в красках описывает их испуганные лица. Существо лишь качает головой, улыбаясь. Кружа по улицам меж однотипных домов, я вижу очередную группу сердобольных людей. Пикирую на них и слабо прихватываю за головы когтистыми лапами, больше пугая. Я могу вонзить в них когти и пробить черепа к чёртовой матери. Когда они разбегаются с криком, я вновь поднимаюсь ввысь. В городе слишком много закрытых окон. Веселья и власти ради я разбиваю несколько. Комнаты пусты. Я состою из желания обладать и убивать. Но я терпелив и обходителен. Толпа людей распугивает птиц, жжёт хлебные крошки и сметает семечки с карнизов. Они взяли новый факел и следуют по следам крови. Тот, за кем они охотятся, не ранен, но ранит других. Он не умеет иначе. Я вижу эти улицы с высоты человеческого роста. Отсюда дома кажутся высокими, уходящими в небо. У неба разбитые окна, в которых ничего не отражается. Само небо кажется мне отсюда большим окном. Мы все петляем по переулкам, взрослая рука клеит объявление, а на другой улице насыпает хлебные крошки. Надо изловить это существо. Оно не может унести ребёнка. Я вижу их всех сверху и улыбаюсь, вцепившись лапами в крышу. Я — это возможности и власть. Я просто заберу то, что считаю нужным. Я вхожу в комнату и вижу на подоконнике перья и капли крови. Рама закрыта на щеколду, а стекло разбито. Здесь пусто. Далеко внизу под окнами лужа крови. Боюсь предположить, что именно произошло. Но ответ знаю в пугающе точных деталях. Дома сменяются один другим. Я вхожу и выхожу в окна, а потом лечу над тусклыми улицами. Я не чувствую рук, лишь пух и его объём. Я не чувствую ног — лишь тонкие, но цепкие лапы, по которым стекает кровь. Я ищу незакрытые окна.