Петля

Будильник противно пищит под ухом. Мужчина с некой опаской открывает глаза и щурится от яркого солнечного света, что проникает сквозь щель между плотных штор и, о, какая несправедливость, эта полоска света проходит прямо по глазам, вот, тютелька в тютельку. Шатен поднялся на футоне и глянул на светло-коричневый плащ на вешалке. Сегодня ему предстоит спасать людей. Сегодня ему предстоит спасти девочку девяти лет по имени Хина от попадания под машину ровно в 9:45; поймать коляску с малышом и отругать молодую мать за нерасторопность ровно в 10:12; задержать официантку где-нибудь в дверях на 14 минут в 13:27, чтобы тот открытый люк на соседней улице успели закрыть и никто не пострадал; отдать отчёт Куникиде, который доделает Ацуши и уклониться от удара идеалиста в 15:58; указать на преступника у взорванного торгового центра в 17:22 и спустя 3 минуты бежать через три квартала и ставить подножку, чтобы тот свалился на асфальт, давая задержать себя ровно в 17:35; просидеть в полицейском участке до 18:49 и, повесив на Ацуши свои обязанности, уйти в порт, чтобы встретиться с ним...и вновь попытаться его убить. Его день расписан до малейших деталей, ведь, он уже проживал этот день позавчера. Мужчина быстро поставил будильники на каждое событие, чтобы выполнить всё вовремя. Он привык так жить. Привык просыпаться и понимать, что сегодня уже семьсот двадцать шестое восемнадцатое июня. Хотя, а вдруг он уже сбился со счёта и сейчас это восемнадцатое июня повторяется больше тысячи раз? Кажется, он сходит с ума. Какая ирония. Медленно встал, осмотрел до жути привычную обстановку и прошёл на кухню. Как и позавчера выпил чашку чая и открыл окно, чтобы насыпать какого-нибудь зерна или хлебных крошек маленьким птичкам, что свили гнездо прямо под его окном...как и позавчера. Надел этот самый плащ и посмотрел в зеркало. - Какого чёрта я прихорашиваюсь? Всё равно они не вспомнят ни о чём, - он всё же взял расческу в руки. Всё-таки, в нём ещё живы остатки рассудка и человеческого приличия. Ему кажется, или действительно пахнет цветами? Слабый запах, типа ромашки...откуда здесь ромашки? Мужчина вышел из квартиры и сразу же, как и позавчера, отклонился в строну по привычке, так как на встречу бежала Наоми, что крича о том, что они с братиком играют в прятки. - Он уже в офисе, - шатен остановил этими словами девушку. - Откуда ты знаешь, Дазай-сан? – она поставила руки в боки и нахмурилась. – Ты с ним заодно?! - Нет-нет, что ты! Это так, всего лишь догадка. - Поверю на слово, - она хмыкнула и скрылась в квартире. Осаму миловидно усмехнулся и посмотрел на небо. Он никогда не верил в богов, отрицал существование Рая и Ада и вообще всего потустороннего, но сейчас, именно сейчас, он смотрел в небо и спрашивал Его: “За что?”. Медленно шёл по улице, даже не всматриваясь в лица прохожих – уже видел и запомнил. Остановился на пешеходном переходе и уловил взглядом ту самую девочку по имени Хина. Она стояла с большим леденцом в руке и терпеливо ждала с остальными пешеходами зелёный свет. И вот, он загорается и она бежит впереди всех и Дазай, услышав вибрацию в кармане плаща – будильник, хватает девочку за небольшой портфельчик и оттягивает – машина вылетает из-за угла и проезжает на огромной скорости прямо перед носом девочки. Осаму отпускает её и идёт дальше, а она стоит на месте, пытаясь понять смысл только что произошедшего, но вскоре другие прохожие подхватывают её и толкают на тротуар, крича благодарность в след шатену. Он привык. Привык спасать эту девочку раз за разом. Привык слышать: “Спасибо за спасение!”. Привык. Идёт дальше по улице, слышит приятный аромат только что испеченных булочек в маленькой пекарне. Всё так привычно, привычно, привычно. За что ему такое наказание? Что такого плохого он сделал, что сейчас должен мучиться, проживая один и тот же день вновь и вновь? Сделал один шаг вправо, чтобы не зацепить идущих впереди девушек, что так увлечённо обсуждали предстоящий рабочий день. Переходит дорогу, пропускает мотоциклиста, несущегося на запредельной скорости на зелёный, что горел как раз-таки пешеходам. Заходит в офис и по привычке уклоняется от летящей в него папки. - Опять опоздал, тунеядец! – кричит Куникида. – Рабочий день начался..! - С восьми утра, я в курсе, умник, - он садится на своё место и как-то отстранёно посмотрел в окно. - Ах, ты! – идеалист уж было ринулся в сторону “обнаглевшего” сотрудника, но Ацуши и Кёка успели перехватить его со словами: “Ну, может, у Дазай-сана плохое настроение.”. Осаму глянул на коллег и отвернулся обратно к окну. Помнит, как на двести шестьдесят четвёртый день не выдержал и прострелил голову этому любителю перфекционизма. О-о-о-о...этот день стал чем-то из ряда вон выходящим! Провести целый день в полиции, нести всякий бред про радужных козликов, рыжих пьяных, суицид, верёвки и про весьма полезные для здоровья грибы с красной шляпкой в крапинку, что относится к ряду галлюциногенных и вообще по сути своей не являющимися съедобными для человека. Провести весь вечер в психушке, рядом с такими же придурками, только такими, которые в действительности являются сумасшедшими, а не просто устали от одинаковых дней и решили ни с того, ни с сего орать на весь полицейский участок в надежде хоть как-то скрасить свои будни...свой единственный день, а ровно в двенадцать отключиться, чтобы проснуться утром того же восемнадцатого июня, только в совершенно иной обстановке, в той, что была позавчера. Устало глянул на стопку недоделанных отчётов, что покоились на краю стола. В первый день, когда он ещё не знал, что попадёт в петлю, он доделал все эти чёртовы отчёты, но, о, какое издевательство! – этот день повторяется снова и снова. Да, подобное явление он назвал “временная петля”, как слышал в каком-то детском фильме, но со временем название перекочевало в простое “петля”. Поднялся со стула и сел на диван, надевая наушники. - Дазай! Либо ты доделаешь отчётность, либо я устрою тебе урезание зарплаты! – идеалист замер перед шатеном, широко раскрыв глаза от удивления – суицидник курил прямо в офисе. – Ты что, совсем чердаком поехал? – выгнул бровь и медленно, будто гепард перед нападением, подошёл к Осаму. - Похуй, ты всё равно завтра ничего не вспомнишь, - выдохнул облачко дыма прямо в лицо Куникиды, отчего тот закрыл нос, кашлянув, и со словами: “Ну и мерзость эти сигареты...” отошёл на своё место. Идеалист был полностью уверен, что у Дазая что-то случилось. Не может вечно улыбающийся резко “помутнеть” и стать до жути агрессивным и равнодушным просто так. Определённо, что-то произошло. - Эй, Осаму, - Акико села напротив. – А ты знаешь, что одна сигарета отнимает день жизни. - Только в радость. - А умрёшь ты в страшных муках. - Да я уже согласен хоть как-нибудь умереть, - затушил в пепельнице и кинул презрительный взгляд на девушку. – Сгинь. - Что-то случилось? - Всё в полном порядке. - Поссорился с кем-то? - Нет. - С родителями? - Ха, если бы они были. - Прости. - Ты тут не причём. Это мафия виновата. Я не хочу об этом говорить. - Как скажешь...но, Дазай, что... - Этот грёбаный день повторяется уже семьсот двадцать шестой раз. - В каком смысле? - В прямом. Я попал в чёртов день сурка. - О, я смотрела этот фильм. - Нет, я имею ввиду...ай, забудь. Акико обеспокоенно посмотрела на шатена и вернулась на место. На часах 10:09. Дазай поднимается с места и выходит на улицу. Останавливается у дерева и ждёт звонка. Телефон завибрировал и шатен выставил руку вперёд, чтобы поймать небольшую розовую коляску, в которой спал младенец. Осаму подошёл к женщине, что разговаривала по телефону. - Прошу прощения, кажется, это Ваше, - Дазай оставляет коляску. – Будьте внимательнее. - Спасибо! Спасибо большое! – женщина, как уже выяснил мужчина, сама не заметила пропажи и вообще, она приличная мать и таких инцидентов никогда не происходило. Осаму улыбнулся краем губ и зашел в ближайшую кондитерскую. Ему нравится печенье, что пекут только здесь. Остановился напротив девушки за прилавком и, поздоровавшись, ткнул пальцем в небольшую корзинку на витрине. - Это Вам, спасибо за покупку и приятного аппетита! – она улыбнулась, протягивая небольшой пакетик со сладким и бумажный стаканчик чая. Дазай помнит, как на второй день этого сумасшествия предложил ей двойное самоубийство и она согласилась. Помнит, как они, непринуждённо улыбнувшись друг другу, спрыгнули в бурную реку. И в следующий момент Осаму, крича, поднимается на просторной кровати в огромной квартире, выполненной в тёмных тонах, понимая, что это безумие просто так никуда не уйдёт. Улыбнувшись и попрощавшись, выходит из кондитерской и направляется в парк. Занимает скамейку в тени и делает глоток чая. Он любит спокойствие. Любит лёгкий теплый ветерок и солнце, любит сегодняшний день – так он считал семьсот двадцать шесть дней назад. Под горой масок и образов, где-то там, на самом дне души, прятался мальчик с чистыми, невинными, полными детского любопытства глазами. Он боялся темноты и одиночества, боялся предательства и зажимался, если его оскорбляли. Мечтал смотреть на голубое небо и радоваться солнцу. Но, увы, этого мальчика пришлось убить, дабы жестокая и хладнокровная юность могла взять в руки пистолет, нацепить ошейник и гордо величать себя “псом Портовой мафии”. В такие дни он отдыхает от всего безумия, что происходило “вчера” и произойдёт “завтра”, почему в кавычках? – потому что, по сути, это один и тот же день, только, почему-то, он по-разному проходит с каждым рассветом. Смотрит в сторону детской площадки, где бегают малыши, а мамочки суетятся возле лавочек и что-то яростно обсуждают. Осаму достаёт печенье и уже было собрался отправить его в рот, как за штанину кто-то дёргает и шатен опускает взгляд на бездомную собаку. Дазай не любит собак. Ненавидит, если быть точным. Но что им движет, если уже три месяца, день за днём, он отдаёт ей печенье? Он знает, что ровно в двенадцать часов ночи всё вернётся на круги своя, а именно, вместо девятнадцатого, наступит вновь восемнадцатое, и собаке никак не поможет это несчастная сладость, но почему-то, Дазай всё ещё даёт ей его. - Знаешь, а у меня завтра День рождения. Должен быть, - шатен смотрит на собаку, которая забавно пережевывает печенье. – Если подумать, то мне уже больше двух лет всё ещё двадцать два, и если эта петля порвётся, мне будет двадцать три, а не как должно было быть – двадцать пять. Ужас какой! Мне уже, по-идее, двадцать пять лет! Только представь! – Осаму вскинул руки, а после вновь переводит взгляд на собаку. Она смотрит на него, а потом кладёт голову ему на колени. Он ненавидит собак. Презирает всей душой, но, почему-то, ему нравится, когда именно эта собака вот так показывает своё доверие. Встаёт со скамьи, даёт ещё одно печенье, идёт обратно в офис. На часах 12:40. Да...он всегда проводил так много времени в парке. Идёт медленно, растягивая удовольствие от прогулки, а в голове прокручивает план. Он перепробовал уже семьсот двадцать способов убить и незаметно напасть, но всегда оставался в проигрыше. Крутиться на стуле под недовольные возгласы идеалиста. Наблюдает за официанткой, что переговаривается с поваром. Тот даёт ей список продуктов и она идёт к выходу. Будильник вновь даёт о себе знать и Дазай подрывается с места, загораживая путь. - Что-то случилось, Осаму-сан? – девушка смотрит на него с мягкой улыбкой. С мягкой фальшивой улыбкой. “А почему бы, собственно, и нет? – мелькает в голове и шатен отходит в сторону. Девушка махнула рукой и вышла на улицу. – Всё равно она “завтра” будет живее всех живых.” Они сидят в офисе. Дазай наблюдает за Акико, которая высыпает гору фантиков на стол: - Рампо-сан, как посадите себе желудок, обязательно приходите ко мне на лечение. Тот лишь пожал плечами: - К чему ты клонишь? Девушка закатила глаза и села обратно за стол, открывая ноутбук. Шатен смеялся с этой ситуации первые два дня, а потом она ему попросту надоела. Он, подперев ладонью подбородок, взял стопку доделанных отчётов из рук Ацуши и подошёл к Куникиде: - Пожалуйста. - Опять Ацуши-кун за тебя всё делает?! – идеалист замахивается той же папкой, но Дазай мигом приседает и Доппо промахивается. Шатен, усмехнувшись, возвращается на место. В офис входит Танидзаки с совсем печальным выражением лица: - Юи-чан... - Что случилось? – Акико поднимается с места. - Она по неосторожности провалилась в открытый люк. Дазай, не желая слушать плач и в принципе участвовать в этом “всемирном трауре”, выходит на улицу, закуривает и вновь смотрит в небо. Делает шаг вперёд, чтобы какой-то мужчина в официальном костюме не зацепил плечо. Как странно...он никогда не предавал особого значения, когда его случайно толкали, наступали на ногу или что-то в подобном роде, а сейчас он уже без будильника или какого-либо воспоминания делает то или иное действие – механически. Он много думал на эту тему. В конце концов остановился на том, что ему всё таки удалось помереть вместе с той милой официанткой в неспокойной реке. Что Дьявол, противно хихикая и постукивая копытами, затащил его в отдельный мир, созданный специально для Дазая, где он сможет мучиться и понемногу осознавать свои ошибки, совершённые при жизни. Интересно, а когда он окончательно потеряет рассудок, оставит последние надежды на прекращение сего проклятия и будет существовать, подобно комнатному растению? Смотрит, опершись плечом о кирпичную стену дома, как Куникида тяжело дышит. Преступника так и не удалось поймать. Хотя Осаму мог. Но какое ему дело? – всё равно послезавтра всё пойдёт с чистого листа. - Чёрт! Ушёл! – идеалист встал рядом с шатеном и, как только успокоил дыхание, глянул на Дазая, - Чего не помог? - Надоело. Я делаю одно и то же день за днём. Уже по горло сыт этой повторяющейся беготнёй. - Что ты несёшь? – Куникида выгнул бровь и как-то странно посмотрел на шатена. – Дазай, всё нормально? Тот цокнул и направился вдоль по улице. Забрёл в какой-то переулок, где подростки уже семьсот двадцать шестой раз спрашивали, не найдётся ли у него огоньку. Он каждый раз отмахивался и шёл дальше. Вышел на просторную улицу, вглядывался в лица прохожих – это всегда интересно, хоть и, порою, надоедает. Закрыл дверь на все замки, закрыл плотно шторы и сел за стол, доставая блокнот. Он был чист – никаких записей не сохраняется. - А я пытался его утопить? – он задумчиво поднял взгляд вверх, рассматривая потолок. – Что за чушь?! Я даже рассмотреть его не смог нормально! Я уже не говорю про поимку! – он ударил по столу так, что все предметы, что были на нём, слегка подпрыгнули. – Как его убить? Как?! Как хотя бы ранить его? – Дазай схватился за голову и поджал губы, чтобы подавить истерику. Не выдерживал. Не мог смирится с тем, что уже два года пытается сделать хоть что-то, но получается, откровенно говоря...а если говоря честно, не то, что откровенно, не получалось ровным счётом ничего. Иногда ему казалось, что пытается убить самого Дьявола. Как иронично. Смотрит на часы и осознаёт – пора. Берёт пистолет, проверяет магазин, запасные патроны, припрятанные ножи. Выходит из дома, быстро спускается по ступенькам и бежит в сторону порта. Помнит то самое восемнадцатое июня, когда всё началось. Помнит, как решил, в преддверии праздника, прогуляться по ночному городу. Чёрт его дёрнул пойти в порт. Помнит медленно качающиеся корабли и лодки, прохладный бриз, приятную тишину. Тогда было так спокойно. Он, даже, посчитал себя счастливым в тот момент. Острая боль. Он попытался вдохнуть, но ничего не вышло – стало только больнее. Он узнал, нащупав дрожащими руками лезвие, торчащее из груди, что произошло. Медленно обернулся, увидел лишь тёмный силуэт и всё. Он тогда кричал, сильно кричал, кричал изо всех сил, когда понял, что находится у себя в постели. Разорвал бинты на груди и стал оглаживать кожу, проверяя на наличие раны – пусто. Только тогда, когда он проснулся после совершённого самоубийства с официанткой, что случилось на второй день, когда прибежал в то же кафе и увидел ту самую девушку, только тогда он понял, что что-то не так, что что-то явно не так. Медленно идёт вдоль пирса, оборачивается, а как убедился, что рядом ни души, достал пистолет и снял с предохранителя. - Выходи, тварь! Он знает, что ему голосом не ответят. Услышал шорох со стороны лодок и повернулся, фокусируя зрение на тёмном силуэте. Фигура наклонила голову и выставила руку вперёд, сгибая пальцы, мол, нападай. Дазай же, не медля, стреляет в него и ни одна мышца на его лице не дрогнула, когда тот исчезает прежде, чем пуля его настигает. Быстро оборачивается и стреляет ещё раз – тот пытался напасть со спины. Получилось, он ранил его. Силуэт скрылся в тени, видимо, продумывая план своеобразной мести. Осаму крутит головой, внимательно вглядываясь в темноту. Сзади за горло хватают и со всей силы сжимают. - Как...какой грязный способ... – Дазай тянется за ножом, шипит, - нападать со спины! Вонзает нож в ногу противника, тот как-то глухо вскрикивает и вновь скрывается. Шатен трёт шею и кашляет, судорожно вдыхая и выдыхая. Не теряет бдительность, вновь выставляет пистолет перед собой и крутиться. - Что ты за тварь такая?! Почему ты убиваешь меня изо дня в день?! Он знает, что ему не ответят. Ахиллово сухожилие пронзает боль. Он сразу видит кровь и понимает, что скоро подобную участь настигнет и вторая нога – пытаются его обездвижить. Дазай глотает крик и вытирает рукавом рубашки глаза – пелена слёз мешает видеть. Он не смотрит на разорванное сухожилие. Не смотрит и на второе, когда его также рвут, заставляя упасть на колени. Шипит, пытается найти в себе остатки здравого разума, чтобы продолжить битву. Пытается спланировать хоть какую-нибудь стратегию, но ничего не получается – с каждой новой секундой на теле появляется новый порез. Этот силуэт, словно и не человек вовсе – двигается с явно не людской скоростью; будто сливается с темнотой, что нельзя разглядеть. Проходит ещё немного времени и он понимает, что лежит на пирсе, истекая кровью. Он находит в себе силы приподнять голову и посмотреть на приближающийся силуэт. Он будто чувствует этот злобный оскал, жаждущий убийства и крови. Фигура выставляет вперёд пистолет и Дазай слышит смешок. Собирает остатки самообладания где-то в глубине себя и стреляет в противника. Тот вновь глухо вскрикивает, но на этот раз громче. Он держится за живот и весь содрогается. Попал, он попал! Фигура заносит пистолет и стреляет. Нет! Нет! Он только смог навредить ему хоть как-то! Стой! Подожди!

***

- Вернись! – можно услышать сквозь душераздирающий крик. Дазай схатается за голову, бьёт ногами по тёмной простыне и одеялу, не скрывает слёз. Новое восемнадцатое июня того же года. Сегодня ему предстоит убивать людей. Сегодня ему предстоит семьсот двадцать седьмой раз прожить позавчера.