русский андерграунд

Утро било в виски ударной вибрацией старенькой мобилы и запотевшими окнами, мама, наверняка, когда заходила перед отплытием на работу, подумала, что Родя снова вчера набухался; от правды не далеко, один согревающий Мартирей для дамы и полторушку Белого Медведя для храбрости. Марина в итоге оказалась существом не бросаемым в принципе, Радик как только не пробовал, извиваясь словно уж на сковороде, но Цветкова намертво вцепилась в него своими крючковатыми, длинными пальцами. Родион нажал на кнопку, откладывая будильник ещё на пять минуточек, и прикрыл глаза, в полной уверенности, что время для него остановилось; ух, как он сейчас выспится. Но на деле оказалось, что часики как тикали, так и тикают. Тозиров никак не мог справиться с законом притяжения и разлепить веки, голова тяжелела с каждой новой секундой, проведенной на ногах, будто бы была налита пустотой свинца. Родиону казалось, что он делает всё очень быстро, будто бы Флэш запихивает противную вязкую овсянку по ложке в рот, будто бы Ртуть укладывает свои лезущие в разные стороны кудри, а на деле он был, скорее, черепахой Тортиллой. Юркнув между замызганными серыми подъездными дверьми за суровым соседом дядей Витей, который ходит каждую субботу за молоком, потому что его жена сидит с их четырьмя детьми, Родион поежился, хватая ледяной воздух ртом в огромных количествах. Дрожь трещинами расползалась по тонкой коже, ещё чуть-чуть и воспаление легких в чистом виде, взял бы хотя бы толстовку из дома, идиот, а то как щегол в этом тонюсеньком анораке. Цифровые часы на тусклом экране телефона неумолимо неслись к отметке «Сёма непременно даст тебе пизды, Радик», и Тозиров мельтешил в своих новых белых асиксах по пыльному асфальту в два раза быстрее обычного. Дыхалка сдохла как раз около школьной курилки, которая располагалась за расписанными граффити в неумелой манере гаражами, и Родион, плюнув на всё, остановился выкурить первую утреннюю сигаретку; всё равно опаздывает. Весь учебный день он получал тычки от Урицкого за опоздание, извинения не принимались ни в какую, хотя Родик даже свою порцию пюрешки с комочками отдал Семёну, ничего не помогало. Любовь Сергеевна дала им пиздов по самое двадцать первое и оставила дежурить после уроков, но Родион ведь собирался ещё раз попробовать бросить Маринку, и никаких отлагательств в этом вопросе быть не могло, он собрался с духом и готов остаться завидным холостяком хоть на всю жизнь. — Блин, ну я честно никак не могу, я пообещал Марине, — недовольно тянет Родион, смолящий свой синий Кэмел прямо под табличкой «не курить» в мужском школьном туалете. Он хочет казаться крутым мачо, как можно более независимым и похуистичным, но на деле в жопе так и зудит спросить совета у братанов, потому что эта Марина похлеще ебучего репейника. — Т-тогда ты скидываешься бол-л-льше остальных, — Дензел сидит на подоконнике и болтает ногами. Через огромные щели с диким воем задувает почти уже ноябрьский ветер, и Урицкий смотрит на своего друга, словно заботливая курочка-наседка, а после настоятельно просит слезть, пока яйца не отморозил. Родион фыркает на их гейские штучки, давя в себе неприятный осадок, у них с Мариной такого нет, у него к Марине вообще никаких чувств, тем более, чувства заботы. Если честно, Сёма и Богдан были бы супер милой парой, если бы не скрывали друг от друга свои гомосексуальные фантазии; «бросьте, пацаны, да уже даже Любаша поняла, что вы пидары, боже мой». Но это Россия, детка, и в реалиях авторитетного Геночки, пидаров на районе не водится, так что хоть в жопу (ха, символично) засунь себе свои чувства. В голове происходит моментальный подсчет оставшихся карманных денег и Родя понимает, что Мартирей для Маринки был фатальной ошибкой; бабок у него на бутылку водки, три тёмных Козла по нольпяточке и пачку Петра I. — Накиньте четыре сотыги, — Родион невозмутим и старается не подавать виду, что у него в кармане зияющая чёрная дыра, типа как вагина у Цветковой. — Держи, а то с тобой точно опять какой-нибудь форс-мажор приключится, — Семён суёт ему в руки пятьсот рублей, и они расходятся, как в море корабли.

///

Родион перехватывает лямки тёмно-синего, в некоторых местах уже стёртого Напапиджри и быстрее шурует под козырёк подъезда Марины. На улице просто собачий холод, с модой точно пора завязывать. Тозиров смотрит на наручные часы и понимает, что время в любом случае поджимает, ещё нужно забежать к старшему брату, который обещал прикупить бухлишко, хорошо хоть он живёт недалеко от Цветковой. Марина выползает из подъезда минут через пятнадцать, когда у Родиона уже бубенцы звенят окончательно заледеневшими колокольчиками. — Блять, у меня не так много времени, — вместо приветствия выдаёт он и на автомате, именно потому что так нужно, а не от большого желания, клюёт своими почти уже сизыми губами Марину в щеку. Это не из Родика плохой джентльмен, просто Цветкова с собой такое обращение не пресекает, вот так и выходит. — Мне к братишкам на вечеринку надо. Тозиров ещё раз поглядывает на наручные часы и обреченно вздыхает, сегодня бросать Марину просто нет времени. — А возьми меня с собой, котик, — она вешается на его правом локте, увесистым грузом повисая на тонких косточках. Голос у неё приторно-сладкий, Родиона уже натурально воротит. — Я возьму с собой девочек. И если сначала Тозиров хотел отказаться наотрез, то после второй фразы мнение его резко поменялось. Не тусоваться же им одними мужиками, а то так когда-нибудь всё-таки дойдет до обоюдных дружеских надрачиваний, а потом и в глаза друг другу взглянуть будет стыдно. — Хорошо, — на выдохе произносит он, клацая зубами. — Только оденься поприличнее, пожалуйста, — Родион оглядывает Марину и устало прикрывает глаза; не его это. Родион, как самый настоящий мужчина, берёт у своей дамы сердца ещё денег на бухло, ну не будут же её телки хлестать их пивас и заедать его их желтым полосатиком, и шурует через квартал к своему старшему брательнику. На лестничной клетке стоит будоражащий воображение запах картошечки с луковыми зажарками, и у Родиона тут же начинает жалобно урчать желудок. Дверь ему как всегда открывает Мира, в своём милом розовом фартучке, с собранными на макушке тонкими светлыми волосами, Родион действительно не понимает, как Владик нашёл себе такую девушку, ещё и с учетом того, что кроме как гамать в доту он к двадцати трём годам ничему так и не научился; работа продавца-консультанта в Найке не считается. — Твой брат за компьютером, за стол через десять минут, помой руки, — Мира тепло улыбается до гусиных лапок в уголках глаз и чистой рукой треплет Родиона по уложенным волосам, а он даже и не злится, потому что чувствует себя как в старые-добрые времена, когда приходил с изнуряющего дворового футбола. Сейчас родители в разводе, отца он не видит месяцами, а мама круглые сутки занимается со своими учениками, когда не пропадает в школе на подготовках к открытым урокам. Тозиров стягивает кроссовки, аккуратно ставя их в угол под обувную полочку, чтобы противный кот Владика – Бусик – не нассал ему в новые тапки в первые же пять минут. Родион проходит до залы и замирает в дверном проёме, облокачиваясь на косяк. Владику глубоко похеру, что происходит вокруг него, он яростно тыкает по клавишам и кричит что-то дико нелицеприятное своим товарищам по команде. Катка заканчивается через несколько минут, и старший Тозиров стягивает свои увесистые игровые наушники, наконец-то обращая на младшего брата хотя бы какое-то внимание: — О, малой, а ты уже разве тут? — он хватает со стола бутылку воды, на дне которой, кажется, уже завелась новая, неведомая живность, и жадно осушает её в три глотка до последних капель. Родион морщится, каждый раз зарекается себе — не стать к двадцати годам таким, как его брат, и парирует: — Так долго, что у тебя уже могли племянники родиться. У них с братом не особо хорошие дружеские отношения, потому что разница в возрасте в шесть лет разводит их дороги разными поколениями, не то что разными путями, но зато Владик никогда не откажет в покупке чего-нибудь крепкого, потому что, если у них на районе ещё можно найти ларёк, где Родиону продадут пиво, то о водке и мечтать не приходится. Мира, естественно, против такого пагубного влияния, но Владик ведь со всех сторон, как ни глянь, не пример для подражания. Родик до отказа набивает свой живот килькой в томате и жаренной картошечкой, потому что знает, что у Сёмы кроме сладкой газировки и дешёвого Московского картофеля жрать будет нечего, и они выходят с Владиком в соседнюю Пятерочку. Радик усердно сгребает в корзину все нужные алкогольные позиции с красными ценниками и тащит залипающего около молочки Владика к кассам. Кассирша пристально переводит свой недоверчивый взгляд с Влада на Родиона и неприятным, писклявым голосом спрашивает документы, уверенная в том, что им нет и шестнадцати. Из магазина они выходят молча, Родион тягает два огромных пакета, один из которых так и норовит лопнуть в нижней части, а Влад прикуривает свой выпендрежный красный Лаки Страйк. — Если мама будет звонить, скажи, что я у тебя, — Родион морщится, потому что стоит напротив солнца. — Обещай, что не задохнёшься своей блевотиной, — пожимает плечами Владик и переходит дорогу, удаляясь по направлению своей блёклой пятиэтажки. Стрелка на наручных часах тихим ходом подползает к четырём, и Родиону на мгновение кажется, что уже начинает темнеть, поэтому он скорее перебирает своими тощими ногами до дома Урицкого, где его должна ждать Марина со своими подружками. На улице поднимается ветер, прошибающий токовыми разрядами все рёбра, даже ложные, и пересчитывая их, словно ксилофон. «Дебилоид, блять, нужно было у Владика взять куртку». В какой-то момент зубы у Родиона стучат уже настолько сильно, что он совсем ничего вокруг не слышит, даже проезжающих по дворам автомобилей; не очень хочется быть раздавленным, когда у тебя столько бухла на вечер. Поэтому Тозиров останавливается на углу одной из множества одинаковых серых многоэтажек и открывает слегка запотевшую от уличной температуры водку; на всякий случай лучше согреться. К дому Семёна он подходит слегка пошатываясь, потому что таких согреваний на его пути получилось пять или около того, в общем, в бутылке беленькой теперь булькает только половина. Марина встречает его недовольным лицом, а Родион такой добренький подшофе, что улыбается её стрёмным размалёванным подружкам и засасывает Цветкову по самые гланды. Хорошо, что около подъезда нет тети Любы, вечно копающейся в своей клумбе, а то бы она точно прописала пизды Тозирову за сигарету, которую он вчера туда выкинул. В лифте пахнет концентратом мочи, и они кое-как жмутся впятером, хотя какая-то там Настя говорила, что лучше поехать раздельно, но Родиону глубоко похуй на чужое мнение. Марина недовольно причитает что-то о том, что они сейчас застрянут, потому что тут явно больше килограмм, чем грузоподъемность у лифта, а Родик смотрит сверху вниз на её декольте и даже забывает пошутить у себя в голове, что никто не виноват в том, что её подружки — свиноматки. Эрекция — штука непредсказуемая, и вот Марину уже совсем не хочется бросать, потому что в этой импровизированной давке она волей-неволей трется бедром о пах Тозирова. Лифт резко тормозит, и все побыстрее вываливаются оттуда, с облегчением выдыхая. Родион перетаскивает пакеты из кабины к двери Урицкого, гремя бутылками так, что, наверное, все соседи на лестничной площадке уже знают, что у Сёмчика сегодня опять бурный вписон (Маргарита Валерьевна из сто третей, наверное, уже строчит его маме стукаческое сообщение в вотсапе), и давит на дверной звонок со всей силы, будто бы так просто обитатели квартиры его не услышат. — Брааатаан, — в голосе Родика явными нотками плещутся двести пятьдесят миллилитров сорокоградусной, и Сёма в недоумении оглядывает толпу. — Нахуя Марину с её подруженциями притащил? — шепчет на ухо Родиону Семён, улыбкой провожающий новых знакомых в гостиную. — Чтобы тебе хоть раз перепало поебаться, неблагодарный, — фыркает Тозиров и протаскивает один из пакетов в зал, второй оставляя на друга.

///

В комнате стоит самый настоящий ор, перебиваемый редким постукиванием по стоякам батарей, но ведь ещё нет одиннадцати вечера, поэтому Родион смело посылает всех соседей нахуй своим басистым, слегка хрипловатым голосом и тут же ловит подзатыльник от Семёна. Урицкий почему-то разрешил своему драгоценному дачному червяку, которого они позвали по общей договорённости, что не скажешь о его подружке, курить вейп прямо в комнате, и это ужасно бесит Родика, запах клубничной жвачки забивается в ноздри, застревая где-то в середине глотки, и кажется, что ещё чуть-чуть и противный Вайтхорс вместе с тёплым Пепси польются обратно прямо на синтетические звездочки марининых серебристых колготок. Но Эдик не кажется Родиону таким уж гомогейским индивидом, как о нём отзывался Семён, Родиону он даже немного нравится, как человек, естественно, им бы ещё в пять утра поговорить о политике на обшарпанной кухне старой сталинки, но Каспаров не похож на тех, кто доживает до таких разговоров, он, скорее всего, вырубится самым первым, часов в десять вечера; это если ещё всем повезет и он не расколотит унитаз, когда пойдёт отлить. Подружки Марины оказываются ещё более шлюховатыми, чем она сама, и у Родиона кость в горле застревает; нужно бросать эту Цветкову, пока не поздно, а то потом неожиданные дети, ЗАГС, пеленки и всю жизнь работать на консервном заводе. Тозиров внимательно оглядывает помещение, продираясь через густой дым вейпа, так как сидит ближе всех к Эдуарду, и понимает, что дам, которые не водят дружбу с его бабой, здесь можно пересчитать по количеству его писек. Броня девушка видная, Родя заметил, что даже его явно заднеприводный братан Дензел положил на неё чуть ли не оба своих глаза сразу, и Тозиров какое-то время мнётся подкатить к ней, чтобы Марина со скандалом исчезла с их вечеринки и забрала с собой своих потаскух, но тут Семён и Богдан где-то пропадают. Родик сразу думает об уединении и рассчитывает на то, что теперь Денисов уже не расстроится, если он чуть-чуть катнёт свои шары к Бронеславе. — Девушка, хы, а что грустите? — правый глаз Родиона явно занимается своими делами, поэтому лицо его выглядит довольно забавно, что в купе с херовым подкатом даже смешит Броню. — Хряпнем? — чуть ли не хрюкает Тозиров, и к нему, даже на пьяную голову, приходит осознание того, что с дамами общаться он не умеет абсолютно. Но Бронеславе, похоже, совершенно похеру, поэтому она наливает ему рюмашку вискарика, и они цепляются локтями, отыгрывая импровизированный брудершафт. Радик запрокидывает рюмку, обхватив её одними губами, под пристальные взгляды Марины и Эдика, и жадно впивается в губы Маршаловой проспиртованным поцелуем, размазывая остатки алкоголя по её бледным пухлым губам. И тут начинается настоящая вакханалия, Эдик, если бы мог, то, наверное, набил бы морду Родиону, но Тозиров на полторы головы выше и, даже несмотря на его тощий зад, всё равно превосходит Каспарова по физической подготовке. Марина взводится сиреной скорой помощи, но Радосу так глубоко похуй, он улыбается во все свои двадцать семь не выбитых (и ни одного зуба мудрости, оно и видно) и пропускает абсолютно все её слова мимо ушей. Броня тоже бунтует, поэтому Тозиров наклоняется к ней и выдаёт: — Приходи через пять минут на кухню, я тебе всё объясню, и за мам, ой, за это извини, — Родик встаёт со стула и под крики Марины удаляется к балкону, чтобы выкурить свою счастливую перевернутую сигарету. Через замызганное стекло балконной двери видно Семёна и Богдана, и Родион на секунду замирает, думая, что может быть не стоит им мешать, но они вроде бы как ещё не перешли к серьёзным действиям, поэтому он вваливается на балкон без предупреждения и без верхней одежды (анорак, в котором он заявился на вписку, верхней одеждой всё равно не считается). — Хэй, братва моя пидорская, вот я вас и нашёл, — парни сразу как-то тушуются, и Богдан убирает руку, которая ещё секунду назад лежала на плече у Семёна. — Чё делаете? — Родя глухо хихикает, в принципе не нуждаясь в ответе, и прикуривает последнюю сигарету в пачке, выбрасывая смятую картонную коробку куда-то вниз под окна; «блять, похоже опять в клумбу тети Любы, с утра надо будет подобрать». — Вот скажи мне, Родион, — с места в карьер рвёт Семён, отталкиваясь руками от окна, с моторикой у него уже не очень, и Радос даже на секунду напрягается, потому что обычно полным именем его никто, кроме мамы, не называет, — тебе нравится вот это всё, да? — звучит это как самое настоящее обвинение и, кажется, что ещё минута, и Семён начнет бить ему морду. — Пиииздец, братан, вот это ты набухался, — гыкает Родя и хватает Урицкого, стоящего напротив, за мягкую ещё немного детскую щёчку, чтобы потрепать. — Мы же словно в хлеву, — продолжает свою пламенную речь Семён, недовольно дёргаясь от действий Радика, — вот ты сейчас набухался, потом выебешь Марину, пожрешь с утра яичницы и пойдешь чесать яйца под каэску до пяти утра, охуенно тебе живётся, да? — Родиону кажется, что у Урицкого уже пару капилляров в глазах от напряжения лопнули. — Ты чего взъелся-то, братан? — Тозиров выдыхает белый клубящийся вокруг его рта дым и недоуменно сводит брови к переносице. — Вы тут типа поебаться хотели, а я вам помешал? Так и скажите, я свалю, нет проблем, — он тушит свою почти выкуренную сигарету в банку из-под маслин а-ля лакшери пепельницу и поднимает руки в жесте белого флага. — Т-ты чё о-охуел? — на заднем плане ревёт Богдан, и Родион уже думает прыгать в окно, сломанные ноги лучше проломленной головы. — Ой, да господи, все уже давно знают, что вы друг другу нравитесь, пососитесь уже, — в быстром темпе выдаёт Родик и выскакивает с балкона, закрывая дверь со стороны комнаты; невозможно избежать неизбежных пиздов, но их можно хотя бы оттянуть. Творящееся в квартире действительно напоминало полную необузданную вакханалию, Родион протиснулся по узкому коридору между кухней и прихожей до ванной, но там, естественно, оказалось занято. Родя бы ни капельки не удивился, если кто-то уже вовсю наяривал там что-то в кого-то, и как было бы хорошо, если бы это была Марина с кем угодно, кроме него, но, к сожалению, Марина сидела на пошарпанном трехместном диване терракотового цвета и дула свои розовые липкие губы волдырями, уродующими её и без того не очень прекрасное личико. Как только Цветкова заметила Радика в дверном проёме, она тут же подскочила с места, намереваясь намылить ему шею чуть ли не по десятый позвонок, и Тозирова кинуло в захмелевшую панику. Щеколда клацнула, спасительным сигналом тревоги ударяя по сверхчувствительным ушным перепонкам, и Родик даже не обратил внимания на взмыленного Эдика с расстёгнутой ширинкой, а зря, сколько шансов шутить про то, что у марининых подружек хламидии. — Иди-ка сюда, сученыш, — и голос Цветковой уже не разливался сладкой патокой, заполняя ушные раковины на восемьдесят пять процентов и не давая слышать ничего и никого вокруг. Родион еле удерживается на ногах, сталкиваясь с Сашей, — кажется, так её зовут, — и закрывается в ванной наспех, ощущая себя в фильме ужасов. Он тут же включает воду, ополаскивая лоснящееся лицо, и размытым фокусом глядит на своё отражение, вспоминая недавние слова Семёна про то, что они живут, как свиньи. Действительно, ебаная реальность, куда ни глянь, он даже телку свою бросить не может, давясь сиропообразной мокротной жалостью, осевшей в его легких плотным слоем вязкой зелени. Марина колотит в дверь со всех сил, кажется, даже ногами, и странно, где же Урицкий, который обычно трясётся за свою хату, как курочка-наседка со своими нифига не золотыми яйцами. Родиону кажется, что его загнали в ловушку, словно он лев в джунглях, хотя на деле скорее какой-то мелкий жалкий сурикат. — Бля, Марина, отъебись, мне хуево, — Родик имитирует умирающий голос, словно в кабинете у школьной медсестры, хотя в ванной почему-то душно, словно в парилке, или ему кажется. Он прислоняется спиной к хлипкой двери и получает пинок по ту сторону прямо в районе копчика, Цветкова явно не собирается уходить. Тозирову кажется, что ещё чуть-чуть и он начнёт задыхаться, поэтому он стягивает с себя свой душный Трешер, оголяя рёбра, торчащие идеальными очертаниями для пересчета парочкой лестничных пролётов, по которым его пустит Марина, если эта чёртова дверь сломается в ближайшие пять минут. И Родион действительно готовился помереть в этой дурацкой ванной, но за дверью послышалась какая-то возня, и Тозиров услышал громкое: — А ну-ка стопэ, хотя бы с тобой поговорю, цыпочка. Похоже, Марина выцепила ту самую Бронеславу, которую Радик завлёк в свой ебантяйский план по неосторожности; «нужно будет потом узнать у Эдика, где она живет, и принести ей коньячку, ну или конфет с коньяком, на большее всё равно не хватит денег». Тозиров приложился ухом к тонкостенной почти картонной двери, стараясь расслышать, отошла ли Марина, но, видимо, кровь всё ещё не отлила от его головы, поэтому сердце колотилось в ушах оглушительным набатом; ничего не было слышно. Но сидеть в этой ванной до скончания веков — читай, вечеринки, — тоже не вариант, поэтому Родион на свой страх и риск дёрнул на себя щеколду, наблюдая в узкую щелку. В коридоре не оказалось никого, поэтому он быстро прошмыгнул к входной двери, выпинывая кроссовки в общий на две квартиры подъездный коридор. Тозиров тихо прикрыл за собой дверь, по голому тощему торсу прошли мурашки, несмотря на то, что Семён живет высоко, холод снизу поднимается стремительнее, чем хуй Радика встаёт на Марину. Но на место боевых действий он больше не вернется, по крайней мере, пока Семён не выгонит Цветкову с её подружками; «кстати, нужно написать этому болвану сообщение». Родион достал из заднего кармана джинсов телефон и наклонился, чтобы натянуть на себя кроссовки, но тут же получил входной дверью по узкой заднице. — Блять, Эдик, ты чё? — он недоуменно потирает ушибленный зад и смотрит на Каспарова, который совершенно не стесняется гулять по всем выпирающим частям его тела (эй, это про кости, между прочим!). В квартире слышатся визги Маринки, и Родя быстрее ныряет во второй кроссовок, даже не удосужившись завязать шнурки, и тянет Эдика в сторону железной двери, похожей на кованую решётку. — Но там Броня, надо помочь, — лепечет Каспаров, явно пытающийся справиться с мириадами одновременно атакующих его желаний. — Даже я уже понял, что ты Броне не помощник, Эдик, пойдём, тебе бы проветриться, — Родя захлопывает железную дверь с внутренней стороны, и утаскивает Каспарова на верхние этажи, надеясь, что тот ключ от крыши, который они с Сёмой спрятали позапрошлым летом, всё ещё лежит под одним из выпирающих из кладки кирпичей. — А ты одеться не хочешь? — спрашивает Эдик, когда они проходят два лестничных пролёта, и Родион понимает, что с этой спешкой совершенно забыл про своё обнаженное тело. Он поворачивается к Эдику и самодовольно усмехается, видя его залившиеся румянцем щеки; «ты меня не обманешь, Каспаров, это не из-за алкоголя». Тозиров иногда настолько самоуверен, что совсем не исключает, что может нравится парню, который видит его первый раз в жизни. Боже, Родик, ну ты же в России живешь, тут каждый третий —латентный пидарас, в первую очередь ты; ха, шах и мат, аутист. — А ты этого хочешь? — немного грязно улыбается Родион, просовывая руки в растянутые рукава толстовки, но всё ещё не надевает её. — Видел одно порно, которое начиналось точно так же, — под приступ икоты выдаёт Эдик, и Тозиров правдиво, искренне смеётся, наконец-то натягивая свой Трешер на прежнее место. — Засчитано, мелкий.

///

Ключи находятся на своём месте, Родиону кажется, что они лежат здесь столько, сколько он себя помнит, возможно, так задумал сам Бог; хоть какой-то плюс от их жалких жизней, которые горят яркими неоновыми вывесками «ебать, это что было?». Ветер задувает под кофту, пробираясь под кожу и щекоча рёбра назойливым желанием согнать Радика в могилу. Каспаров, словно хамелеон, меняет цвет своего лица за несколько минут от красного до болезненного зелёного, кажется, ещё чуть-чуть и его точно стошнит куда-нибудь на головы десятка прохожих, спешащих с работы домой, чтобы посмотреть какое-нибудь очередное тупое шоу по ТНТ под варёную картошку; прожиточный минимум — штука жестокая. — Ты всегда так нажираешься? — с усмешкой спрашивает Родик, прокручивая в голове мысли о том, что Эдик в их ебантяйскую компанию вписался бы идеально, тогда они, возможно, наконец-то начнут походить на бригаду; сто процентов он сойдет за Космоса — герой на героине. — Я не пьяный, — уверенно выдаёт Каспаров и тут же начинает заваливаться на правый бок, видимо, ветром уносит; правильно мамочка говорит, Эдя, больше кушай кашки, а ты всё на воде и кофе, это зачем, чтобы самому себе потом отсасывать без удаления нижних рёбер? Тозиров ловит его за руку, притягивая поближе, чтобы тот ненароком не свалился за перила и не расшибся грустным мокрым пятном. Отсутствие куртки даёт о себе знать и Эдик в своей теплой парке, дышащий на Родиона перегаром, кажется местной котельной, той, что на две улицы ниже, поэтому Радос неосознанно прижимается ещё ближе. Он настолько пьяный и дезориентированный, что не видит в своих действиях абсолютно никакого гейского подтекста; ну да, за Бодей и Сёмычем узрел сразу же, а за собой уже столько лет не видит, типичный Радик. Каспаров моментально заливается краской, прокручивая в голове все те разы, что дома в гордом одиночестве дрочил на Пьюдипая, и ловит своим расфокусом мигающие вспышками желтые крапинки в карих глазах Родиона, и ему кажется, что время остановилось, а Вселенная совершенно точно сомкнулась сейчас на одной точке; пункт назначения — грёбаное Чертаново. — Я надеюсь, это у тебя телефон в кармане, ну или хотя бы сникерс, — серьёзно говорит Тозиров, буквально за шиворот вытаскивая Эдика с края мысленной пропасти над точкой невозврата. И кто знает, что могло бы случиться на этой крыше дальше, только у Родиона в заднем кармане неистово начинает вибрировать его пошарпанная старая мобилка. На экране высвечиваются незнакомые цифры, трезвый Радик бы никогда не поднял трубку, но обстоятельства сейчас другие. На том конце провода творится какой-то хаос, и Тозиров не может чётко разобрать ни одного голоса; такое ощущение, что кто-то жопой случайно набрал его номер. «Да позвоните уже Радику, где он, блять» — наконец-то раздаётся хотя бы что-то различимое, и Тозиров понимает, что пиздец подкрался незаметно, пока он тут обжимался с каким-то парнем; отлично, Родя, а мама вообще-то уже внуков ждёт.

///

Влететь на стрелку как в крутых боевиках у Тозирова естественно не получилось, так что ему сразу же пару раз прилетело по тонким рёбрам, отдавая жгучим спазмом в разгоряченный алкоголем желудок. — Какого вообще хуя? — Родион собрал ничтожные остатки воздуха в лёгких и бегло оглядел гостиную, которая теперь была похожа на настоящее поле боя: перевернутый стол и разбросанная еда; пизда любимому ковру Александры Ивановны. — Ты кто? — парня перед собой Тозиров видел первый раз в жизни и понятия не имел, почему это в его отсутствие Семёну набивают морду на его же хате, и, вообще, где, чёрт возьми, Дензел? — Это вы кто такие и почему моя девушка у ВАС на вписке? — незнакомец выглядел более чем разгневанным, и до Радика начало доходить, что всё это не шутки. Он осмотрел прижавшихся по стенкам девчонок, среди которых, к слову, был и Эдик, Броня прятала его за своей совсем не широкой спиной, и сразу же нашёл виновницу сего прекрасного торжества. Настя, вроде бы так, Родик вообще не ебет, как там их всех зовут, стояла дальше всех, прижимая в ужасном театральном испуге руки к губам; «так и знал, что от этих шалав будут одни проблемы» — проносится в голове, и Тозиров, который совершенно не умеет думать, перед тем как говорить, выдаёт: — Никто не виноват, что твоя девушка шлюха, — и ему, естественно, тут же прилетает в нос, кровь кленовым сиропом вперемешку с клубничным вареньем хлещет на толстовку, заливая верхнюю губу, а Родион только лишь улыбается, будто бы очень сильно рад, что наконец-то получил пизды; не иначе, извечный театр одного актера с абсолютной монополией на право внимания. И всё бы, наверное, закончилось плачевно, потому что Семён уже корчился где-то на полу, у него сто процентов отбиты почки и голова завтра будет болеть не только из-за похмелья, а Родион — боец так себе, максимум половина раунда (ну прямо как и в сексе, стабильность — залог успеха), но тут в дверном проёме появился Богдан. У Радоса было много вопросов к Дензелу, но задать их можно будет и потом, когда Денисов напинает этого самодовольного петуха неизвестного происхождения. Не сказать, что Богдя был хотя бы близок к какому-нибудь кандидату в мастера спорта по боксу, но рука у него была тяжелая, тяжелее, чем у Родиона и Сёмы вместе взятых. В итоге досталось всем, Семёну, конечно, больше остальных, но это за дело, но главное, что и Богдан в долгу не остался; он, блять, действительно сломал этому Бене (Родион услышал это от Насти в какофонии выкриков на бэкграунде) нос. Всё могло бы закончиться примирительной рюмкой, а лучше бутылкой, водки, но хуй там плавал. — Пиздец, Марина, ну и шмары у тебя подружки, — Родион стирает мокрым ватным диском засохшую кровь над верхней губой, облокотившись рукой о край раковины, голова слегка идёт кругом, описывая какие-то причудливые эллипсы. Хорошо, что хоть эта Настя забрала своего неадекватного борова Беню, Семёна и так почти по кусочкам собирать придётся. — Ты не лучше, — фыркает она так, будто бы пять минут назад в гостиной не было этих чёртовых боёв юэфси и всё, что её интересует, это тот поцелуй с Бронеславой, который уже успел уйти в историю. — Ты чё ещё не поняла? — взводится Родион, теряя терпение, разносящиеся эхом по квартире голоса тут же стихают, будто бы их слушают все, даже тетя Рита за стенкой, и Тозиров резко разворачивается к Цветковой, хватая её за запястье. — Я заебался тебя терпеть, мы расстаёмся, как мне ещё тебе намекнуть? Марина немного морщится, видимо, потому, что Радик слишком сильно сжимает её руку, и в непонятках хлопает ресницами. Тозиров видит, как у неё в уголках глаз стеклянной стружкой собираются капельки слёз, и ему резко становится невыносимо противно внутри, потому что Цветкова ведь нихера не плохой человек, просто так получилось, что они не созданы друг для друга. — Блять, Марина, прости, — он отпускает запястье и ловит её за тонкие плечи, притягивая к себе, даже если иногда и хочется быть крутым мудаком, как в американских сериалах, то по душевной организации Родиону это физически не дозволено. — Тебе не нужен такой кретин, как я, найдешь в сто раз лучше, — вылетает куда-то ей в плечо, а в голове крутится заедающая пластинка тщеславия, кричащая о том, что лучше, естественно, не будет, но при расставании главное подобрать фразы в стиле банального «дело не в тебе, а во мне», но главное не точь-в-точь.

///

— Муж-жик, — одобрительно кивает головой Богдан, когда Тозиров заходит на зябкий балкон, чтобы стрельнуть у Дензела сигарету, — так бы с-сразу, и не б-было бы ник-к-каких проблем. Но Родик ведь не умеет «так бы сразу», ни в одном деле в жизни, сначала всегда нужно сесть в лужу, выставить себя последним идиотом, а потом уже можно подумать и о нормальных, рациональных и безболезненных выходах из ситуации. Радос пожимает плечами, не имея ни малейшего желания на размусоливание этой темы, но, кажется, каждый в квартире слышал их с Мариной разговор, так что этого не избежать. — Ты где был-то? — хмурится он, вытаскивая своими длинными пальцами, на которых ещё осталась кровь, сигарету из новенькой пачки Богдана. — Только не говори, что ходил за сижками. Родиону в голову хмель бьёт точно так же, как и два часа назад, только от вечно веселого распиздяйского настроения, как при похмелье, остался только неприятный привкус во рту и головная боль. — Хотя б-бы ты не н-н-начинай, — отмахивается Богдан и отворачивается к пожелтевшей от дождей деревянной оконной раме. У Радика на языке вертится это тусклое, вежливое «понимаю», но на деле-то, он как будто действительно немного понимает, каково это быть педиком в ебучей гомофобской России (но это не точно). Алкоголь в крови буквально кричит о том, что вообще-то нужно поддержать друга заботливым словцом, спасти положение, но Родион даже рот не успевает открыть, как за мутным стеклом балконной двери появляется Семён, держащий огромный обледенелый кусок мяса с кровавыми прожилками в полиэтиленовом пакете около новоиспеченного фингала под правым глазом. — Ушли твои телки, спасибо, Радик, — недовольно бурчит Урицкий и тут же скрывается из виду, даже не кинув взгляд на Богдана; а он, между прочим, спас вас всех, неблагодарная ты еврейская жопа. Дензел посильнее затягивается и зажмуривает глаза, тогда уже Тозиров смекает, что лучше в это не лезть, ну, по крайней мере, не с этой стороны. Поэтому он тушит наполовину выкуренную сигарету, хлопает Денисова по плечу в жесте дружеской поддержки и скрывается в тепле комнаты, чувствуя, как в голову тут же ударяет навязчивая мысль о нехватке алкоголя. На кухонном столе сам собой находится почти полный стакан виски вперемешку с вишневой колой, Родион подхватывает его в угарелом хмельном слоумо и направляется в комнату Урицкого. — Между прочим, я не виноват, что ты решил поебаться с этой Настей, а не послушал моего совета и не засосал Дензела, — Родион аккуратно прикрывает за собой дверь, чтобы не привлекать лишнего внимания, и садится на стул напротив разложенного дивана, на котором лежит Семён. Урицкий тяжело вздыхает и закрывает здоровый глаз, в надежде, что Родион растворится, как иллюзия, образовавшаяся от алкоголя и легкого сотрясения, но Тозиров самое реальное дерьмо, которое происходило с ним в жизни, и от этого уже никак не отмоешься. — Радик, ты портишь всё каждый ебаный раз, — Семён резко принимает сидячее положение и убирает кусок мяса прямо на светлое постельное белье, которое тут же пропитывается тающим кровавым льдом, — какого хуя ты такая проблема? Родион делает из своего бокала пару глотков, горько усмехается и мысленно прокручивает мысль о том, что, по сути, Семён абсолютно прав, но в голове у Тозирова никак не укладывается, что с этим делать. Он бы мог, конечно, упасть в ноги и слёзно вымаливать прощения, но он же, чёрт возьми, никого не заставляет с собой дружить, все ведь и так знают, на что идут, именно поэтому он допивает виски, встаёт и окончательно делает эту вечеринку худшей в истории их дружбы: — Знаете что, идите уже нахуй, раз вы все так мной недовольны. Внутри перемешивается всё: от алкоголя с привкусом чувства вины до едкой, ядовитыми всполохами мигающей в глазах обиды. Родион разворачивается и выходит в коридор, где натыкается на Бронеславу и Эдика, которые, похоже, хотели свалить под шумок, захватив с собой остатки своего алкоголя. — Куда это вы намылились? — бесцветным тоном спрашивает Радик, в надежде, что не услышит очередное колкое попускание его персоны. Эдик только открывает рот, чтобы ответить, но в коридоре появляется Богдан. — Неважно, я с вами. Тозиров плюёт на неодобрительный взгляд Брони и невнятные мычания Каспарова, поэтому захватывает свой старый рюкзак, бутылку водки со стола в гостиной и анорак, от которого на улице нет никакой пользы. Они неловко молчат, пока такси не отъезжает от указанного подъезда и только тогда Маршалова говорит: — У меня вообще-то бабушка дома, я не могу вас обоих притащить. Фраза уходит куда-то в пустоту, потому что Эдик выглядит так, будто бы он вообще не всасывает ничего из происходящей ситуации, тогда Родион берёт все в свои руки. — Давай мы к Эдику, — кидает он так, будто командует этим парадом, на что Маршалова удивленно выгибает бровь, слегка откашливаясь. — У него мама дома, — говорит она, как самый рассудительный и трезвый человек в этом такси, не считая водителя. — Я всем мамам нравлюсь, поверь мне, — улыбается Родион, когда Броня закатывает глаза на его шутку.

///

Маршалова недовольно кидает что-то о том, что сама заплатит за такси, и тяжело вздыхает, высматривая Эдика, которого под руки держит и сам еле стоящий на ногах Радик, через тонировку заднего стекла грязно-белой Дэу Нексии; «на кого, блин, оставила друга, с ума сойти». Тозиров пыжится, стараясь одной рукой держать не такого уж лёгкого, как с виду, Эдика, а другой придерживать рюкзак, который он так и не успел закинуть на плечо. Каспаров уже должен был протрезветь, тем более, если учитывать то, какой на улице стоит дубак, но, похоже, в такси его размазало ещё сильнее, что сказывается багровеющими щеками на мягкой, ещё немного детской коже. — Ты такой хороший, — Эдик с размаху ударяет Родиона своей ладонью куда-то в район солнечного сплетения, но у него настолько плохо с координацией, что от удара Тозиров даже не морщится. — Я вот изначально думал ты пидарас, ой, ну в смысле, скотина последняя. — Каспаров икает на последнем слове, и Роде очень хочется не думать всерьёз о «пидарасе». — Ладно, пойдём, тебе бы умыться, — Радик хочет улыбнуться, потому что в целом Эдик вызывает какие-то теплые ощущения, хотя, может быть, это потому, что Тозиров чуть ли не в одной толстовке, и Каспаров в прямом смысле его единственный способ согреться. — Неееее, — настойчиво тянет Эдя, тут же выскальзывая из рук Родиона и чуть ли не падая своими тонюсенькими рёбрами на острые пики забора, огораживающего клумбы около подъезда; что там насчёт шуток про пики точёные и хуи дрочёные? — Мама не обрадуется, — категорично отрезает он, — что я с парнем, — и смысл у этого высказывания какой-то чересчур двоякий, понимай, как хочешь, Родичка. Мама, конечно, не обрадуется, но нового ничего для себя не откроет, иногда бы и историю браузера чистить не помешает, на азиатское гей-порно с сайта с фильмом просто так не выкидывает. — Окей, — вслух говорит Радик, а про себя думает, как бы ему не скопытиться от холода, черенок уменьшился до минимума, глаза жжёт, уши вот-вот отвалятся. — Что тогда? — У тебя же там осталась водка, — Эдик выглядит так, как будто зовёт его потрахаться за школьными гаражами, со своей странной ухмылочкой и бегающими в пьяной дезориентации глазами. — Какая тебе водочка, — хмыкает Родик, но тут же ловит себя на мысли, что звучит, как Семён, который полчаса назад почти разрушил их крепкую мужскую дружбу, поэтому он отдёргивает себя и плюёт на последствия, типичный Тозиров. Магазин двадцать четыре часа через дорогу манит своей безвкусной неоновой рекламой, у Родиона даже появляется такое ощущение, что в их районе в магазине «кухни» обязательно у вывески должна перегореть буква «х», по-другому и не бывает. Они берут литровый фруктовый сад с ананасами и почти пергидрольные, выедающие нёбо уксусом, пикули и уже через пятнадцать минут сидят на самой дальней лавочке во дворе Эдика, прячась от фонарей всеми возможными способами. Родик сразу закидывается половинкой пластикового стаканчика, заботливо захваченного в том самом магазе Каспаровым, и блаженно выдыхает в темноту улицы белые облачка пара, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. Водка под ананасовый сок всегда идёт шикарно, лучше там всяких Хеннесси ХО, это уж точно. Эдик, который так и не успел протрезветь, может, потому, что сидел в тёплой куртке, уже после второй окончательно начинает косеть, кажется, ещё чуть-чуть и завтра он не вспомнит даже родную маму, поэтому Тозиров старается налегать на водку с двойным упорством, не пропадать же добру. — Это, конечно, всё здорово, — когда в бутылке остаётся примерно двести пятьдесят миллилитров, Радик заводит серьёзный разговор, — но мне всё равно придётся переночевать у тебя. Чувство мимолетной эйфории потихоньку возвращается, и Родиона так и тянет сотворить какую-нибудь неведомую хуйню, хоть прямо сейчас звони Марине и вымаливай прощения, хотя, это уже перебор. Эдик озорно сверкает глазами, очень странно улыбаясь, и отодвигает ближний к Родику край куртки: — Разрешаю войти! Тозиров мотает головой, пытаясь избавиться от мыслей об очередной двусмысленной фразе, но под куртку всё-таки ныряет, опасливо озираясь по сторонам. Они тут с водкой и общей курткой на двоих выглядят, как голубки-алкаши, и если вторых в России любят и даже уважают, то за первых можно неплохо прокатиться мордой по асфальту, Родик это знает.

///

Эдик окончательно избавляется от куртки уже около подъезда, скинув её на Родиона, который буквально нежится в большом чёрном облаке пухового наполнителя. Если ещё час назад Каспарову было точно плохо от выпитого алкоголя, то дешёвая водка оказала на него какое-то чудодейственное целебное действие. Он буквально влетел по лестнице на свой этаж, даже не споткнувшись ни разу в темноте некоторых пролётов. — Ещё раз, я парень Брониславы из, — Радик останавливается за несколько ступеней до точки назначения, пытаясь отдышаться, — откуда там? — Балашихи, — уверенно отвечает Эдик. — Будь я твоей мамой, никогда бы в эту хрень не поверил, честное слово, — Тозиров хмыкает, скидывая с себя куртку. Ключ щёлкает в замочной скважине, и Каспаров пропадает в обволакивающей темноте квартирного коридора, по меньшей мере, на минуту. — Чё встал-то? — он резко высовывается из-за косяка, недовольно хмуря брови, и тут же затягивает Родиона за руку внутрь хаты. — Мамы нет, — спокойно констатирует Эдик, будто это вовсе не он полтора часа назад с дрожащими коленками лепетал что-то о том, что мамочка не обрадуется, что Эдичка с парнем. Родик скидывает свои совсем уже замызганные кроссовки и оглядывает квартиру, стараясь не подавать виду, что тут чересчур круто, для их среднестатистического уровня жизни в тусовке. — У тебя, небось, и джакузи есть, — чуть ли не хрюкает своей шутке про дрочку в пузырьках Тозиров, но до Эдички похоже не совсем доходит. — Если хочешь, можешь сходить, — кричит Каспаров откуда-то из глубины своей комнаты, заставляя Радика немного сконфузиться от такого ответа. Тозиров бурчит себе под нос, захлебываясь в непонятных мыслях, давящих на виски многотоннажным грузом, этот долбаный Эдик Каспаров что-то с чем-то в убогих российских реалиях. Но вместо взвешенного и продуманного «обойдусь» Родик просто отмалчивается, продолжая оглядываться по сторонам, словно первый раз в жизни попал в более-менее приличную квартиру, именно поэтому он и не успевает среагировать на большое махровое полотенце, которое прилетает ему прямо в лицо. — Это что такое? — Тозиров потирает глаз, который задело, и подбирает с пола полотенце, уставившись на голого по торс Эдика. Радик открывает и закрывает рот, словно рыба, он полностью готов начать протестовать, но так-то они, вообще-то, квиты, он сегодня тоже разгуливал полуголым при Каспарове. — Ты же хотел в джакузи, — пожимает плечами Эдик, — ладно, я в душ, если что, тебе в крайнюю справа дверь в конце коридора. Каспаров удаляется, слегка пошатываясь, хотя у Родиона на момент и сложилось впечатление, что он совершенно трезвый. Тозиров сглатывает, потому что снова ловит себя на мысли о каких-то несусветных намеках от Эдика, может быть, ему просто так хочется, чтобы это и правда были намеки. Родя перекидывает полотенце через плечо, застывая на распутье коридоров, и ему тут же становится не по себе. Он совершенно точно не знает, что ему делать в этой огромной квартире одному, все озорные мысли, которые посещали его голову буквально полчаса назад, в мгновение испарились, оставляя лишь ощущение жуткого, скребущегося под рёбрами дискомфорта. В голове крутятся все возможные варианты, от желания убежать обратно к Семёну, слёзно замаливая свои грехи (ага, это ещё вопрос, кто перед кем должен извиняться), до ночёвки в балагане родственников у Дензела. Но Родион почему-то думает, что какой-то тощий, маленький мальчишка ему совершенно точно ничего не сделает, поэтому прётся в это долбаное джакузи, чтобы хоть как-то расслабиться; не ходить же ему по квартире без хозяина, как-то это не очень красиво. — Я уже подумал, что ты не придёшь, — ухмыляется Эдик, вылезающий из душевой кабины, вот он, почему-то, о полотенце совсем не позаботился. Родион протягивает ему своё, отворачиваясь в смущенном жесте, что на него, кстати, совсем не похоже, но ведь Каспаров об этом не знает. — Да брось, это не нужно, ну что, джакузи? Эдик наклоняется, открывая кран, и Родя хочет закричать о том, что эта самая ужасная провокация в его жизни, его даже Марина так не разводила со своим «дам помацать сиськи за две бутылки Гаража». Тозиров ужасно багровеет, задерживает дыхание и скидывает все телодвижения в своих чёрных узких джинсах к реакции на тепло, но кого он тут обманывает, чёрт подери? — Ты что, всех так разводишь? — усмехается сам себе Родион, возвращаясь к привычному стилю общения. Эдик хлопает глазками, мол «ничего не знаю, это вообще не я», но Радик ему уже ни черта не верит. Они в неловком жесте стукаются зубами, когда Каспаров оказывается зажат между стиральной машинкой и раковиной, у Родиона в голове стонами на ухо заедает сигнал тревоги, но вместо бегства он лишь сильнее вжимается бедрами в Эдика, понимая, что там на крыше это был нифига не Сникерс.

///

Утро встречает растрескивающейся по глазным капиллярам головной болью и голым мужиком в кровати, даже, блин, не в своей. Родик собирает картинки битого цветастого крошева из вчерашних воспоминаний под водочку и морщится, осознавая непоправимость ситуации; как там, «мама, я гей, папа, я гей»? Веселая вечеринка вышла, да и каминг-аут неплохой. Но даже отношение к этой ситуации с юмором совершенно не помогает свыкнуться с произошедшим на пьяную голову, и отмазка «я был просто в жопу, ничего не помню» начинает играть новыми красками. Родион аккуратно слезает с кровати, пытаясь по обрывкам вчерашнего вечера восстановить местонахождение своих вещей, и молится о том, чтобы об этом никто и никогда не узнал; может быть, убить Эдика, пока он спит? Брюки мирно покоятся в ванной, ожидая появления своего хозяина с некой молчаливой усмешкой, телефон в заднем кармане пищит на последнем издыхании батареи, но всё равно выдаёт ночное извинительное смс от Семёна; «где же ты раньше был, братан?». Что было, то было, конечно, но Тозирову почему-то очень стрёмно от одной мысли о том, что придётся смотреть Эдику в глаза, когда он проснётся, поэтому он забирает свой бесполезный анорак, хватает под руку рюкзак и выбегает в подъезд, наспех захлопывая дверь снаружи. Автобусы до Урицкого ходят уже давно, но вид у Родика настолько потрёпанный, что он решает вызвать такси на последние деньги. Вывеска с адресом на доме находится в два счёта, и Тозиров даже не успевает выкурить последнюю оставшуюся у него в новой пачке сигарету в своих нервных конвульсиях, как подъезжает его машина.

///

— Что ты сделал, ещё раз? — Семён с минуту пребывает в самом настоящем, неподдельном шоке, а потом начинает гоготать на бэкграунде, пока Родик сидит где-то на заляпанном вишневой колой полу и хватается за голову. Наверное, не стоило рассказывать об этом Урицкому, но кому ещё, не маме же, она с ума сойдёт. Да её, наверное, из школы вышибут, и вообще к детям запретят приближаться, раз своего натуралом не смогла воспитать, или у нас в России уже более гуманное общество? Вряд ли. — Бля, вот ты ни черта не помогаешь, Сёмыч, серьёзно, — у Тозирова уже были мысли о том, чтобы удариться головой, но, во-первых, амнезия — это ещё не факт, а, во-вторых, забыл — не значит, что этого не было. — Ладно, ладно, извини, — бубнит Урицкий, тут же мрачнея, — я вчера тоже, ну это… — Ага, мы все знаем о твоём неудавшемся первом сексе, спасибо, Дон Жуан, — хмыкает Радик, желая, чтобы сейчас они уделили внимание только его проблеме, проблеме гомосека Тозирова! — Нет, я вчера Богдана поцеловал, — на одном дыхании произносит Сёма, отворачиваясь к окну, чтобы не столкнуться с Родионом взглядом, — когда ты нас на балконе запер. — Ебучий случай, — в шоке тянет Радик, похоже, в их компашке гейство передаётся воздушно-капельным путём.

///

Февраль забирается под куртку, оставляя морозные поцелуи на пояснице, и Родик выдыхает клубящуюся пепельными смольными облаками вокруг его рта никотиновую дымку. Привычные изуродованные граффити гаражи возле школы отдают тем, что у них всё как раньше, Богдан не смог обижаться долго, в глубине души он тоже любит Сёму, хоть и отрицает это, и пусть сейчас они всё замяли, сославшись на пьяный угар, но Родя знает, что это далеко не конец. — Вчера видел Эдика, ну того, что твой сосед по даче, — невзначай говорит Дензел, и Радик с Урицким чуть ли не давятся воздухом, застрявшим на уровне трахеи, потому что знают то, о чём Богдан, к счастью, даже не ведает. — Он про Родика спрашивал. — Странный он, педик, наверное, — в непринужденной манере кидает Тозиров, а у самого руки трясутся, тем более, под всхлипы, в которых Семён пытается спрятать свой смех. — Ладно, мне пора, придурки, алибидерчи! Родион разворачивается на пятках и мелкими, частыми шажками направляется в сторону своего дома, хрустя под ногами позвонками только что выпавших снежинок. Сердце бешено колотится то ли от упоминания Эдика, то ли от мерцающих яркими гранёными стразами калейдоскопа картинок того вечера, и Тозиров даже заходится в призрачном приступе паники, но успокаивается буквально сразу же. Конечно, он об этом думал, много-много-много раз, и Эдик, можно сказать, не вылезает из его долбаной пустой башки, обустроив себе там однушку со всеми удобствами, да ещё и за бесплатно. — Я дома! — у него отдышка, будто бы он удирал от погони, хотя за ним и правда гнались, только собственные мысли, а не местный Вася Пупкин. Родик скидывает мокрые от снега ботинки прямо посередине прихожей и застывает в мраморную статую, когда видит, что из дверей маминого импровизированного кабинета показывается Эдик, тот самый, который Каспаров. — Привет, Родичка, извини, у меня внеплановые занятия с новым учеником, ты же не против? — женщина целует его в ледяную щёку и деликатно шепчет вопрос на ухо. — Приятно познакомиться. Эдик, — Каспаров немного нагло улыбается и подходит ближе, протягивая Родиону руку. — Взаимно, — Тозиров пожимает её, пропуская через себя несколько вольт электрического разряда, и только сейчас понимает, как сильно влип. Гетеросексуальность отключена.