русский андерграунд

Утро последнего в этом году дня встречает вялым покачиванием золотистой, прямо, как мама Родиона любит — в праздничных тонах, мишуры на занавесках; сквозняк пробивается в заклеенные наспех щели на окнах. С кухни доносится приглушённый звук начавшихся спозаранку увеселительных новогодних передач по Первому каналу и дивный запах запеченного мяса, Тозиров невольно сглатывает подступившую слюну. Вставать с кровати абсолютно не хочется, первая в жизни зачётная сессия настолько вымотала Родика, что он чувствует себя так, будто был на двухнедельной вылазке на целину, причём вполне себе добровольной. Сессия с горем пополам закончилась — Тозиров старательно не думает о предстоящих январских экзаменах, нахуй ему лишние проблемы, когда они ещё не наступили, — а этот долбаный год всё ещё нет. Две тысячи восемнадцатый для Родиона был, если говорить откровенно, премерзким, в первой половине он отчаянно пытался вернуть себе репутацию натурала, по большей степени в своих же глазах, а во второй мучился с экзаменами, поступлением, университетом, в общем, со всей этой хренью, которая в жизни ему пригодится маловероятно. Натуральность, к слову, возвращаться упорно не хотела: Эдик занимался с его матерью три раза в неделю, и с приближением ЕГЭ избегать его становилось всё сложнее и сложнее. Каждый раз, натыкаясь на Каспарова в коридоре своей собственной квартиры, Радик ловил вьетнамские флэшбеки, и не так важно, что флэшбеки эти ему даже нравились. Эдик же сначала вел себя самым что ни на есть нахальным образом: мило улыбался ему при маме, а потом грязно закусывал губу, когда она отворачивалась, и буквально стягивал с Родиона штаны одним только взглядом. Возможно, если бы Тозиров так старательно не избегал встреч с Каспаровым, то он как-нибудь раздел бы его и не глазами вовсе, например, где-нибудь за гаражами возле школы. Смириться с этим было ну очень сложно, в первую очередь потому, что Родиону, похоже, и самому хотелось Эдика раздеть. После экзаменов дышать стало легче, Каспаров ещё один раз пришёл к ним домой, поблагодарить за подготовку парой коробочек конфет, но и это Родик узнал от мамы на словах, потому что наверняка валялся где-то в пьяном угаре в обнимку с Сёмычем (это они так отмечали конец ада под названием "школа", ничего нового). А во время поступления и начала учебы в университете, казалось, Эдик и вовсе пропал из его жизни. Из жизни то он, может быть, пропал, а вот из головы — нет; однушка со всеми удобствами в районе гипоталамуса всё ещё документально принадлежала Каспарову. На дне первокурсника Родион, знатно накидавшись палёного коньяка, естественно, на пару с Семёном (они поступили в РГГУ вместе, в то время, когда умный Богдан попал в МГИМО), умудрился подцепить себе какого-то парня. Тут-то вопрос об ориентации отпал окончательно, если раньше Родик подозревал, что причина его гейских судорог в нижней части тела — Эдик, то теперь это стало очевидно на сто сорок шесть процентов. Правда, парень на одну ночь — идея априори плохая, короче говоря, Тозиров прослыл в РГГУ пидарасом ещё на первом месяце обучения. Телефон запиликал противной полифонией и на расчерченном тонкой паутинкой трещин экране высветилась кривая рожа Урицкого, запечатлённая на прошлый Новый Год, когда они уже были в знатное говно. — Алё-малё, Родион Валерьевич у аппарата, — голос у Тозирова с обычного сна хрипит похлеще, чем с похмельного утра. — Пиздец, ты чё вчера уснул в две тысячи десятом, Радик? — на бэкграунде в трубке басисто заливается Дензел, на что Родион лишь закатывает глаза. — Не, ну серьёзно, братан, ты там аккуратнее. — Это ты аккуратнее, а то придётся потом с такими шутками всю жизнь в Камеди Клабе выступать, — Богдан опять хохочет, разговор явно на громкой связи. — Чего хотел? — Приходи пораньше, — Семён превращается в милого лапочку буквально за одну сотую секунды, когда ему что-то нужно, Родику опять хочется закатить глаза, но он, если по чесноку, боится, что однажды обратно они уже не выкатятся, — а то мы уже пить начали, нам бы ещё салатов покромсать. Тозиров переводит взгляд на старенькие настенные часы, висящие над письменным столом, и тут же в неподдельном ужасе раскрывает рот: «Ядрёны-макароны, время-то только одиннадцать утра, в смысле начали пить? В смысле, блять, начали пить в одиннадцать утра без меня?», — перекати-полем ползёт в его голове. — Ало, — нетерпеливо буркает в трубку Урицкий, — ты там опять уснул, что ли? — Хоть бы предупредили, суки, — обиженно произносит вслух то, что мысленно уже успел обмусолить, Родион. — П-подгоняй давай, салаты сами с-себя не порежут, — опять басит Дензел где-то на заднем фоне. — Ой, бля, надеюсь, вы себя порежете, — Тозиров бросает трубку и в очередной раз обреченно принюхивается: мама не даст притронуться ни к одному новогоднему блюду до застолья, потому что к ним сегодня придут Мира с Владиком, а раз Родион отмечает с друзьями, то и холодец с оливьешкой светят ему, дай бог, только вечером первого числа, а у Семёна еду ещё надо приготовить.

///

Холодный воздух беспощадно забивается в горло вперемешку с сигаретным дымом и дерёт по самые гланды, Радик ругает себя за то, что не покурил у Семёна в подъезде, хотя его наверняка бы тут же спалила тетя Люба, а она ему, между прочим, ещё за сигареты в клумбе до сих пор припоминает. На улице вообще довольно зябко, парка спасает слабо, и Родион даже на момент ловит себя на мысли: «не заболеть бы», — но у него уже есть одна болезнь — одеваться не по погоде. В «майке» из Пятёрочки бултыхается полупустая бутылка вискаря, припрятанная с импровизированного празднования католического Рождества, как говорится: чтобы побухать и повод не нужен, но если он будет — вдвойне приятно. Из еды у Родиона с собой Лейс с крабом, три помидора и банка кукурузы: им не хватило денег, когда они были в Ленте позавчера, пришлось чем-то жертвовать. Домофон лениво кряхтит, будто вот-вот зайдётся в предсмертной агонии, и через несколько секунд на том конце раздаётся почти лошадиный ржач с последующим сигналом, оповещающим об открытой двери. Родион шумно вздыхает, предвкушая, как эти две гейские жопы уже успели накидаться, и дёргает ручку на себя. Лифт натужно скрипит даже под родичкиными шестьдесят плюс килограммами, будто вот-вот провалится в шахту, и Тозиров невольно жмётся ближе к дверям, даже несмотря на то, что тысячу раз ездил в этом лифте, и он всё ещё не обвалился. — Ты с Марса добирался, что ли, или с зелёной ветки? — Семён встречает его в дверях полуголый и раскрасневшийся, Радик даже думать не хочет о том, чем его друзья занимались до этого; у Урицкого и Дензела, в отличие от некоторых, всё сложилось довольно удачно, ключик к ключику, как говорится, и никаких замочных скважин не нужно. — Мне сказать, что я добирался оттуда, где хотел купить тебе в подарок на Новый Год сборник нормальных шуток, или ты уже и сам всё понял? — Тозирову немного грустно, если честно, у него абсолютно нулевое новогоднее настроение и счастливая парочка геев под боком; когда в России развелось так много пидоров, прости господи? Салаты режутся под малоинформативные шоу с многочисленными звёздами российской эстрады и под добивание принесённой с собой бутылки вискаря прямо из горла. Семён периодически пьяно хохочет и пошатывается, даже сидя на стуле, Родион ему завидует, его градус всё как-то не берёт, а за окном уже стремительно темнеет. Дензел, как самый нерасторопный в кухонных делах, от готовки отстранён, как и каждый год до этого, поэтому он в основном отпускает смешные, в отличие от Семёна, комментарии на происходящее по телеку и бегает на балкон курить. Но иногда он подходит к Урицкому сзади, обнимает его и ластится щека к щеке, Тозирова аж статическим электричеством бьёт от зависти. Где-то на третьем таком забеге Родион не выдерживает: — Да хватит уже, — недовольно бурчит он, опрокидывая порезанные в мелкий кубик ананасы в эмалированную кастрюлю. — Хера ли ты т-такой н-нежный? — усмехается Богдан и продолжает, будто бы назло, только сильнее прижиматься к Семёну. — Это вы слишком нежные, — Родик фыркает, корчит рожицу, пытаясь выказать всё своё отвращение, но театр одного актера у него выходит совсем уж не ахти. — Можем Эдика позвать, чтобы тебе не было так скучно, — Семён глотает «завидно» где-то в своём же гоготе под убийственный взгляд Тозирова, а Богдан на это раздаёт Урицкому увесистый подзатыльник; теперь он тоже в курсе всей прошлогодней драмы.

///

Бой курантов Родион встречает под поцелуй Дензела и Сёмы, наверное, именно поэтому он грустно опрокидывает бокал шампанского, предварительно наплевав на правила по запрету на смешивание алко, и загадывает стать в новом году натуралом; снова. Правда, после первого семестра в РГГУ, с ним ни одна девчонка встречаться уже не будет, но Москва большая, может, даже резиновая, в любом случае, вариант с девушкой будет куда проще, чем с парнем — зачеркнуть, — с Эдиком. — Ну что, салют? — Семён расплывается в довольной улыбке, не успев прожевать оливье до конца, и оголяет перемазанные в майонезной жиже десна. Родион уже изрядно пьян, но настроение у него всё ещё на отметке абсолютного нуля, да и похоже, что по Кельвину, раз оно никак не поднимается. Новый Год всегда, когда они отмечали его у Сёмы, был веселым праздником, если считать пьяный угар весельем, но в этот раз всё было иначе. Тозиров чувствует себя третьим лишним, будто он помешал милому семейному торжеству, которое позже должно было плавно перетечь в секс-марафон в костюмах Деда Мороза и Снегурочки. — Мне, кажется, пора домой, — Родион ковыряется вилкой в селедке под шубой, которую любезно оставила для них мама Семёна. Урицкий непонимающе смотрит на него, но возражать не пытается, потому что Богдан уже дошёл до кондиции и вечно елозит руками где-то в области сёминого паха. В принципе, им пофиг, Радик может остаться в гостиной, досматривать Голубой огонёк и допивать коньяк — все свои, никто не стесняется. — Уверен? — всё же спрашивает Семён, скорее для подстраховки, и, получив в ответ утвердительный кивок, бросает на стол начатую пачку сигарет. — Можешь сидеть, сколько захочешь, дверь захлопнешь, как обычно. — И через минуту они с Богданом уже исчезают в районе спальни.

///

Улицы грохочут неказистыми фейерверками со всех сторон, Родион курит уже четвертую подряд сигарету, сильнее кутается в позаимствованный у Семёна шарф и иногда пьяно пошатывается, вот-вот норовя потерять равновесие на раскатанном вдоль подъездов автомобилями снегу. Новый Год как-то совсем не удался, как и весь год в принципе, хотя странно, прошлый они встретили ничего так, если не учитывать того, что Радик в пять утра пьяным плакал в туалете из-за того, что Эдик лишил его гейской девственности; по правде говоря, он не помнит, кто был сверху. К своему подъезду он подбирается промерзший до костей, но всё ещё катастрофически пьяный для появления перед мамой, хотя вряд ли она не знает, что сынок в Новый Год бухал как не в себя. И вот там его встречает самый что ни на есть новогодний подарочек в цветастой обёртке, загадывал только Родик совсем не это. — Я уже думал, что ты не придёшь, — Эдик опять улыбается своей этой милой улыбкой, у него раскрасневшиеся щёки и отросшие тёмные корни на высветленных волосах, так и хочется за них потянуть, желательно на себя. Тозиров помнит Эдика полтора года назад, Тозиров помнит себя полтора года назад, и всё это прошлое как-то совсем не вяжется с этим ватным, сюрреалистичным настоящим. Типа реально? Типа Родион влюбился в парня с девчачьими повадками, который дрочит на ПьюДиПая, и плакал пьяным в пять утра из-за того, что этот самый парень его выебал? Катастрофа, не иначе. — Тебе чего надо? — Радик старается выглядеть совершенно не заинтересованным (и у кого тут ещё девчачьи повадки), а ещё старается, чтобы у него не заплетался язык, и то и другое выходит откровенно из рук вон плохо. — Тебя, — Эдик говорит четко, уверенно, будто долго готовился, и у Тозирова, кажется, подгибаются коленки; они точно поменялись местами, Каспаров приходит забрать то, что хочет, а Родион дрожит, словно шестнадцатилетняя девственница от поцелуя в щёку. Созданный образ, а ещё здравомыслие подсказывают отказаться, пройти мимо, показушно задев Эдика плечом, а потом позорно подрочить прямо в подъезде, но Тозиров почему-то делает всё с точностью до наоборот; правда в подъезде он всё же дрочит, но не себе. Батарея шпарит, обжигая бёдра, но Родику настолько плевать, что, кажется, он просто-напросто этого не замечает. Эдик выцеловывает ему шею, особенно тщательно проходясь за ухом — запрещенный приём, — и всё, что может Тозиров — это отчаянно тереться пахом о пряжку эдикиного фильдеперсового ремня, позорно поскуливая. Радик хватает воздух ртом и уже лезет к Каспарову в штаны, когда ловит себя на мысли, что, кажется, этот год бесполезного игнора привёл его всего лишь к недотраху.

///

Утро пробивается лучистым зимним солнцем в широкие окна, и Родион чуть не валится с кровати, когда открывает глаза: это точно сон, такого грёбаного дежавю существовать не может априори. Эдик сопит под боком всё так же, как и полтора года назад, да и комната, кажется, совершенно не поменялась. Тозиров в панике пытается восстановить картину прошедшей ночи, вертит головой на сто восемьдесят, и всё равно, даже в этот раз не помнит, кто был сверху. — Доброе утро, — раздаётся сонное под ухом, Каспаров почти мурлычет и сразу льнёт к руке Родика, а у того, кажется, внутри разворачивается настоящая гражданская война. — Доброе утро, — он сглатывает, пытается на Эдика не смотреть, но руку не убирает, чувствуя пальцами жесткие, высветленные пряди; чёрт возьми, ему просто хочется зарыться в эти волосы и ничего больше. — Больше от меня бегать не будешь, принцесса? — усмехается Эдик и тянет его на себя. И тут у Родиона срывает предохранители: — Кто из нас ещё принцесса, — фыркает он, — я, наверняка, сверху. — Хоть раз не напивайся, тогда узнаешь. И Эдик даже с нахальной улыбкой, по-блядски закусанной губой и растрёпанными волосами всё равно дико милый. Тозиров хоть и далеко не принцесса, но бегать от него точно больше не хочет.