Двадцать восемь дней

— Не хочу тебя знать. Не желаю. — Бирюзовая бошка, не гунди! Нет, только послушай: это говорю я, Ионеску Думитру! Прошу о здравомыслии! Типа подбадриваю тебя, даже немного подлизываюсь, чтоб ты не злился. Может, проще в ебало прописать? Чего я вокруг тебя пляшу? — Прекрати паясничать! Ты… ты съел перчёную-переперчёную рыбу. И запил пахтой! А мандарином закусывать чего не стал? Может сразу дольку лимона с сахаром? И «Пепто-Бесмола» на сладкое? — Предпочитаю активированный уголь, — беспечно фыркнул он.       Дурак!       Школьная постановка — точка отсчета. Именно с неё началось когда-то самое худшее. И теперь мы возвращаемся — туда, где я, нелепый и жалкий, пел в коробке-книге, туда, где Ионеску чуть не задохнулся. Страх. Неизвестность. Страх… Я уверял себя изо всех сил: всё чики-брики, Ионеску великолепно выглядит, у него стальной желудок… титановый, пожалуй… а может, он уже прочистился ночью или рано утром? И теперь свеж и бодр. Спокойствие, Ольгерд, спокойствие! Поначалу чудо-мантра работала, но час «икс» приближался, и я потел всё сильней. И как он может в дым идти?! Боже, боже! Треска и пахтанье! Держите меня семеро!       «Артистам» не дали бродить по школе. Пришлось жаться в коридорчике у сцены, и я мог видеть актовый зал в щелку между старыми раздвижными ширмами — высотой те были почти до потолка. Отец пришел-таки. И новость эта не утешала. Неподалёку мелькала и дурацкая шляпка из синего фетра. Мать Ионеску. Только бы не облажаться при ней… хотя кому какое дело? Я сморщился, словно на ежа сел. Полчаса назад мисс Хоулер напялила на мои синие вихры сеточку и блондинистый парик (пахучий синтетический ужас). Я попробывал было приподнять или хотя бы сдвинуть эту неудобную жаркую дрянь, но тут же получил шлепок по руке. «Не смей! Начинаем через семь минут!» Да пошла ты, Луиза… Лучше бы за своими юбками следила… Я раздраженно пихнулся пару раз — скорее для вида — и замер снова. Меньше движений! И так весь взмок… Задребезжал первый звонок. * — Всё, как я и говорил — второе действие принадлежит эльфам, феям, несчастным девушкам и прочей нечисти! Что насчет выпивки? — зашептал Ионеску на ухо. Клок белой пакли зашевелился. Я психанул — ну серьезно, какого черта, чувак, и так жарко! — и ткнул Думитру локтем. — Ай! Залупыч, какого чёрта? Я помочь пытаюсь! Ты потный весь, как свинья… — Выключи, блять, нострадамуса! И так плохо! — пришлось избавиться от парика. Облегченный вздох приклек внимание Луизы и Элоизы, но я от них отмахнулся. — Фу-у-ух… Кошмарище… Mountain Dew? Ионеску, оно же с газом… — Пей, пей! Второе действие — время перерыва. Я туда виски капнул… чуть-чуть совсем, для храбрости…       Иных жидкостей под рукой не оказалось, так что глотнул я прилично. «Как долго ты пробудешь здесь, в лесу?» — донеслось со сцены бубнение толстого выпускника-Оберона. Я напрягся. «Пока Тезей не справит свадьбу!» — зазвенел тонкий голосок Марии. Да, она произнесла моё имя… вернее, не совсем имя… Да и не моё даже, а лишь героя, которого мне волей случая приходилось играть… но всё же…       «Бегу на амбразуры!» — хрипло сообщил Думитру. Он действительно выбежал из-за кулис, но я того уже не видел. Пузырьки внутри меня словно раздуваться начали — не стоило, ох, не стоило пить содовую с виски напополам! Неприятные ощущения обступали со всех сторон. И к ним добавился новенький симптом — ебучая дрожь в коленях. «Пусть кто-нибудь один или другой изображает стену, — напутствовал Моток-Думитру друзей по несчастью. — И пусть его обмажут штукатуркой, или глиной, или там замазкой, чтобы выражать собою стену! И пусть он держит пальцы так… да-да, врастопырку. И через эту щель Пирам и Фисба будут перешептываться!» Показалось вдруг, что на слове «растопырка» голос Ионеску странно изменился. Фразу «о Фисба, многовонное дыханье» он пропел чуть ли не фальцетом. Луиза и Элоиза уже вовсю перешептывались, выглядывая из-за линялого занавеса. Водрузив швабропарик на место, я подполз к подружкам. — Тихо, Алек, не лезь! — Сама не лезь! Что с Думитру?       Элоиза покосилась на меня с недоверием, Луиза — почти вызывающе. Но в какой-то миг всеобщее внимание разом сосредоточилось на сцене. На освещенной её части — там, где стоял Моток в лиловых лосинах и черных лакированных ботинках. — Смею вас уверить, из-за вашей родни у меня частенько увлажнялись глаза. Я желал бы поближе с вами познакомиться, добрейшая госпожа Горчица, — по-чужому тонко продекламировал Ионеску. Марго Доновска, Титания в обтягивающей блескучей блузочке, что-то ему ответила и двинулась в нашу сторону. Хлопки, скрип стульев, шелест ткани… — Ну, Ольджик Залупыч, чуть-чуть осталось, — прохрипел разноглазый говнюк, плюхаясь на стул. — Ох и ушатался! Мне-то уж могли не выдавать парик… бред какой-то… — Ты. Слушай. — Я злился, но обещал себе сдерживаться. — Говори начистоту: тошнит? Голова кружится, да? Точки перед глазами, онемение, озноб… ну?!       Он поднял голову. — Нет, это нервное. Я крепкий орешек, приятель, но ты видел её декольте? Без шуток, у меня проблема, Дунаец. Серьезная проблема прямо здесь и сейчас, — Ионеску красноречиво подвигал бровями. Я выругался. — Но-но, не сквернословь! И не бери на себя слишком много, воображая, будто мир вращается вокруг стряпни твоего папочки.       Я почти крикнул «да хоть бы тебя наизнанку вывернуло!», но прозвенел гаденький колокольчик директрисы — пора было выходить на сцену. Ионеску смахнул с ботинка какие-то невидимые пылинки, отер испарину со лба и удалился. Я остался в тесном коридоре. Гадкий пошляк разноглазый… он, видите ли, переволновался из-за Маргариты и её наряда… как бы не так! Прекрасно, великолепно. И с чего она ему приглянулась, скажите на милость? Вот уж точно ни с груши, ни с петрушки… «Мне пора бы к цирюльнику, мадам, потому что я, кажется, удивительно оброс вокруг лица. Я такой деликатный осел, что если меня хоть одна волосинка щекочет, то я сейчас же бреюсь!» Слова Мотока вызвали в зале взрыв хохота — ничто у Думитру на лице не намекало на бороду. Подбородок у него был, как коленка. Я отвернулся от изнанки кулис. Сложил на груди руки. Гадство какое-то… «Мой милый, хочешь музыку послушать?» — проворковала Доновска. Зрители заулюлюкали, учителя — зашипели. «Один мой храбрый эльф тебе достанет со складов белки свеженьких орехов…» Да хоть подавись, идиот! Орех тебе в глотку.       Оказывается, я разочаровался! В себе? В неуместных надеждах на обретение еще одного друга? Может, я всё-таки хотел отравить Думитру папашиной стряпней?.. Так, из-за давнишних обид… Нет, чушь собачья! Приревновал к нему сногсшибательную королеву эльфов? Э-э-э, едва ли! Что же тогда?       Это отголосок того самого страха? Я весь в ожидании — что-то должно пойти не так? Не по сценарию?.. Но что?