Двадцать восемь дней

— «Моток… поёт.» Тут песенка, Ольгерд Шекспирыч. — Так пой! — Да чушь какая-то собачья, не нравится. Я просто уберу её. Не куксись, лицо попроще сделай! Мы даже в генеральной репетиции не успели поучаствовать, чувак. Никто и не возразит, если я стану импровизировать, — Ионеску взлохматил русые волосы. Вдруг уголки его рта опустились, а нос сморщился. — Фу, Титания пробуждается! Вдарим же по романтике!       Я протяжно вздохнул и завёл: — «О милый смертный, спой еще, молю! Мой слух влюбился в твой певучий голос, мой взор пленился образом твоим…» — а ему повезло, ведь Титанией будет Марго Доновска. Она куда женственнее меня. И не такая сутулая. — «Мне красота твоя велит поклясться, едва взглянув, что я тебя люблю!» Ух, Ионеску, дорого же ты за это заплатишь! — Ревнуешь к Маргарите? Уймись! Она настоящая полячка, тебе не по зубам. «По-моему, сударыня, вряд ли это с вашей стороны разумно, хотя, по правде говоря, любовь и разум в наши дни плохо ладят.» Видишь, Шекспир со мною солидарен. — Придурок! «О да, ты так же мудр, как и прекрасен!» — Сам кретин! «Я желал бы поближе с вами познакомиться, добрейшая госпожа Горчица.» — Что… что? Где?! — я зарылся в листы. И почти сразу раскрыл коварный замысел косоглазого плута. — Хуя! Ты пропустил не кусок даже, а целый кусище! Ионеску, учить не собираешься?! — Да там ерунда, ерунда, — отмахнулся он, — у меня эйдетическая память. — Скорее идиотическая… — почувствовал себя уязвленным: я так старательно вчитывался во все реплики, а он скорее филонил, чем вникал по-настоящему. Но как заставить трудиться недавнего врага? Я всё еще его побаивался. — Убедил. Хорошо… в следующем явлении нас, по счастью, нет. Влюбленные выясняют отношения, угрожают и шантажируют, спят или ходят туда-сюда… Ску-ко-та. Действие четвертое. О! Тут ты. — Ага, купаюсь в ласках Марго-Титании, — фыркнул Ионеску. — «Дай мне твой лобик розами убрать и целовать твои большие уши», — в тон паршивцу пропел я и оскалился. — Фу! — Дважды «фу»! А после мы с Маргаритой валимся на кучу пенопласта, тряпок и набитых холлофайбером мешков из-под кофе. И изображаем крепкий сон. Приходит ее приятель — Оберон — и разоблачает меня. Недолго длился счастья миг! — «Мой Оберон! О, что за небылица! Мне снился сон, что я люблю осла!» — В том лишь твоя вина, ослица! — Прекрати, там такого нет, — психанул я. — Ионеску, сосредоточься… пьеса уже завтра! И я не хочу, чтоб ты облажался. — Почему это так тебя заботит? — с напускным равнодушием поинтересовался он. — У Тезея-то слов — раз-два и обчелся. — Знаешь, — ответ нашелся незамедлительно, — мне нужно облегчиться. Ты реплики изучай, изучай, только далеко вперед не лезь. Сейчас вернусь. — Успехов! — хохотнул Ионеску. *       Журчала водичка в бачке, подмигивала лампа под плоским плафоном. Я уже давно сбросил балласт, но продолжал сидеть в уборной и думать, думать, думать… Почему не всё равно? Серьезно, разве мы успели стать друзьями? Когда?! За несколько дней? Такое и фантастикой не назовешь! Невозможно!       Школьная постановка — точка отсчета. Именно с неё началось когда-то самое худшее. И теперь мы возвращаемся — туда, где я, нелепый и жалкий, пел в коробке-книге, туда, где Ионеску чуть не задохнулся. Страх. Неизвестность. Нужны вожжи, не могу я всё на самотек пустить! Опять стать щепкой, которую несет бурный поток… Ебучая паника приближалась, но понял это только сейчас! А Ионеску? Совсем что ли безбашенный?!       Ох, пора… нельзя провести остаток дня в обществе освежителя воздуха и ерша.       Комната пустовала.       Я нахмурился. Толчок был занят. Балкона нет, кладовки — тоже. Отцовская спальня наверняка заперта. По коридору никто не проходил: я бы услышал. Папаня… Черт, эти двое же не встретились?! Я пулей слетел вниз по лестнице и буквально ворвался в кухню. — Как же я рад, что ты оценил. Я его называю «филе по-польски»: национальное блюдо, понимаешь? Есть две большие разницы… Всё дело в специях… Американцы рыбу готовить вообще не умеют. Да-да, запивай, так вкуснее. — А как вы его обезжирили, ну, этот йогурт, сэр? — Ионеску, чертов несчастный идиот Ионеску восседал за столом с салфеткой вокруг шеи и пил из пивной кружки что-то угрожающе-белое. — Ммм… необычно. Аутентично, знаете ли. — Это не йогурт, сынок, это пахта, — папаша надулся, что твой индюк. Я потерял дар речи и мог лишь с ужасом наблюдать процесс кормления жертвы. — Сперва я сливки долго-долго кипятил. На медленном огне. Потом взбил миксером… ох и длинная же история! Но результат превзошел все ожидания, не так ли? — А вы разве не пробовали? — голубой глаз рассеянно уставился на меня. — О! Ольгерд! Приветствую! Как тебе мой передник? Мистер Дунаец классно готовит. Ты не говорил. — Да где ему, поросенку бессовестному… Занятой, вечно куда-то спешит. Давится потом своими пресными оладьями в школьном кафетерии, — жалобно заныл отец. — Ольгерд! Хочешь пахтанье? — Спасибо, сытый, — просипел я и бочком покинул кухню. Он не жилец… Ионеску, ты покойник! Совершенно точно.