Нотами под кожу - 2. Разные

Видеть счастливое лицо Геры оказалось непривычным до шока, но оттого не менее приятным. И я словил себя на мысли - что бы ни поспособствовало этому, я рад. Чертовски рад тому факту, что чайные глаза стали светлее, все той же густоты, глубины, но уже куда более приятной насыщенности. Герман один их тех людей, которым грусть не идет совершенно. Один из тех, чья улыбка заразительна до безобразия, а увлеченность захватывает и тебя, заставляя поверить, не пробуя, в то, что творимое им прекрасно. Одного лишь взгляда утром в лифте мне хватило, чтобы понять, что перемены в нем произошли всего за ночь колоссальные. Это как второе рождение, пробуждение, да что угодно! Не суть в сравнениях, суть в том, что прошло всего ничего, а передо мной настоящее преображение. Поцелуй отдавал сладостью и мятой. Без привычного привкуса никотина он был каким-то удивительно родным, уютным… Создалось четкое ощущение правильности, и душа пинаемая, терзаемая болючей любовью, словно вампир в этих новомодных книгах/фильмах, стала стягивать собственные раны. Пусть и не с такой неимоверной скоростью, как принято, но сдвиги значительные начались - и это не может не радовать. Любовь – чертова боль. Болото вязко-беспросветное. Трясина гребанная. Пучина. А безответная любовь - могила, собой же раскопанная, когда в один прекрасный момент понимаешь, что стоишь в паре метров под землей, на глубине, а вытащить тебя некому. Один. Любить вот так, сходя с ума годами, сродни клаустрофобии, душа твоя так же, как человек внутри лифта, в теле твоем панически мечется. Это страшно. Почему размышления нахлынули именно сейчас, не знаю. Почему именно тогда, когда тот, кого без памяти люблю, спит, уложив голову на собственные руки, с лицом, полным удивительного успокоения, я воскрешаю все темное внутри себя. С наидебильнейшим мазохизмом я сам же по старым ранам, что от улыбки влюбленной стягивались, прохожусь острыми лезвиями, не давая заживать. Мешая. Человек - сволочь. Скотина, в своем роде совершенно неблагодарная, и чаще всего, получая, взамен не отдает и сотой доли. Только у меня все получилось иначе. Отдавать себя ему, любить самозабвенно и не требовать ни черта взамен было куда проще, чем сейчас принять его чувства. Любить – легче, чем быть любимым тем, кого любишь. Тут и запутаться легко – охотно верю. Только вот сердце говорит мне сейчас ликовать и прижимать крепче, не отпускать, замуровать нас обоих где-нибудь до скончания века. А голова настойчиво просит не спешить, мозг насилует душу, уговаривая смириться с мыслью, что без меня ему будет лучше. Намного. Я успел уже испортить слишком многое. Похоронить страсть к жизни. Потушить фитиль. Пусть всего парой капель. Разорваться – вот чего мне хочется до одури. Чтобы расплющило, как букашку под грузной туфлей. Исчезнуть, отмотав пленку обратно, просто не появиться на его пути. Вернуть ему все, что он потерял, исправить. И будь такое возможным, собственную память я бы не смел тронуть. Вычеркнуть его изнутри, вывести, как закоревшую грязь кислотой, растворить, словно краску едким веществом – ни за что. Чувства к нему, все эмоции, что я испытал, они часть меня, очень важная, возможно, самая важная. Беру его руку в свои ладони. А он так крепко спит, что даже не чувствует прикосновений, хотя раньше всегда вертелся следом со мной, чрезмерно чуткий, что в постели, что во сне. Рассматриваю покрасневшие пальцы. Неровный обломанный ноготь, диссонирующий на фоне остальных красивых полуокружностей. Несколько порезов на мягких подушечках с тонкими ниточками запекшейся крови. Откуда? Готовил? Не поверю. Кто-кто, но только не Филатенков за плитой, подобное открытие убьет меня, как молния, ровно в темечко. Тогда что? Играл… на гитаре? И почему собственный вопрос удивляет? Он ведь музыкант, творческая душа. Вдохновленная, совершенно непохожая на нас, типичных смертных, зарывшихся в бумагах, платежах и контрактах. И пусть мы одинаково любим роскошь, внутри мы пиздец какие разные. Но почему-то мне казалось, что с музыкой он покончил бесповоротно. Ведь насколько я в курсе, к болезненным моментам возвращаются крайне редко, если возвращаются когда-либо вообще. А музыка для него ахиллесовой пятой теперь должна была бы стать. Гитара как надгробная плита, возвышающаяся над могилой утраченной популярности. Только было ли хоть раз с ним что-то простым? Он всегда противоречив от макушки до пяток, почему тогда и не в данном случае? М? Теплый. В моих похолодевших ладонях его рука - как комок тепла, уголек медленно тлеющий, не обжигает – греет. Глажу пальцы. Раскрываю ладонь его, провожу по линиям, перечеркивающим гладь кожи. Уподобившись детворе, сравниваю со своими, словно похожие линии могут что-то значить. До наивности глупо. До непривычного романтично. Еще пару крупиц - и станет до приторности слащаво. Я рад, что он спит и не видит мои щенячьи глаза. Спит, не чувствуя моих рук, ласкающих ладонь, словно та хрустальная. И я бы исцеловал каждый палец, каждую исцарапанную подушечку, костяшку, прижался бы губами к запястью, спрятал бы лицо в его руках. И сидел. Молча. Долго. Но нельзя. Только лишь в мыслях. Наяву это разобьет, подобно тяжелому камню, хрупкое стекло, то, что только начинает устанавливаться между нами. Кладу на место его руку. Укрываю по самый нос, хотя в кабинете пусть и не жарко, но довольно тепло. Позволяю себе этот маленький жест. Каплю заботы. А самому приятно. Тепло от собственного поступка. И пальцы покалывают, требуя коснуться смоляной пряди, что упала на его лицо, а я лишь сжимаю их в кулак. Перебор. Он мужик, а не слюнявая блондинка, требующая слащавых ухаживаний и трепетно-влюбленных ласк. Он самодостаточный, крепкий, сильнее меня в сотни раз внутренне, потому и отношение к нему должно быть соответствующим. Сидеть с кипой бумаг, даже безумно важных, сложно, потому как глаза поднимаются выше положенного и смотрят не в расчеты, а на спящего. И было бы разумно свалить по-хорошему, закрыться где-нибудь и поработать, но оставить его одного не могу по многим причинам. И увидят вдруг непрошеные гости и… не хочу я уходить. Кто знает, когда еще он подпустит так близко, позволив охранять свой сон, видеть беззащитным, снявшим маску. Настоящим. Я ценю подобное. Наверное, даже чрезмерно. Уже за полдень. Часы показывают аж четверть второго. Леша насилует мой телефон. Инесса порывалась с несколько раз войти, предупредительно стуча, и даже не поверите кто – Саша, хотел проникнуть в мой кабинет. А я затворником сижу, зарывшись по самые уши в бумажках, которых как ни стараюсь, не вижу. Придется, видимо, домой тащить все недоделанное, ибо на днях бумаги должны быть готовы, многое утверждено и отправлено по отделам или к партнерам по бизнесу, но уж никак не лежать грудой перед моим носом без печати и подписи. Забавная ситуация, я – начальник, он – работник. И кто из нас работает? Если придираться, то никто. Если же смотреть поверхностно, то я сейчас вкалываю, а он спит, за что получит деньги. - У тебя телефон звонит. Голос словно из самой преисподней, от неожиданности заставляющий вздрогнуть и поднять в который раз за день глаза на диван. А там лежит себе, заложив за голову руки, совершено без тени сна на лице Гера. - Слушаю, - деловито отвечаю на вызов. Смотрю в наглые глаза, проклиная себя же за то, как реагирую на эту дерзость в профиле. Спал ведь и был мягче пластилина. Теплый, красивый, милый не мальчик, парень, мужчиной отчего-то назвать не могу. А сейчас язва на двух длинных ногах, вытянувшаяся на весь диван. - Да неужели, я уже грешным делом подумал, что тебя там террорист захватил в собственном кабинете, забрав всю связь с внешним миром. Заточил, так сказать. Который из двух? - Как бы тебе так ответить-то, чтобы и послать и не обидеть? - Гера, значит, только при нем ты ехидничаешь, как под копирку. Влияние твоего брюнета слишком заметно всегда. И не говори ничего, я уже понял, что он либо слишком рядом и вы заняты, либо в поле твоего зрения и ты занят. - Чем? – спрашиваю на автомате. - А вот об этом умолчу, тебе виднее, о чем ты думаешь, пялясь на Филатенкова при малейшей возможности, - хмыкает друг в ответ. – Я, собственно, чего звоню. Мою положили в больницу, дурочка смертельно боится рожать, потому хочет морально подготовиться, - дурочка, а то как же, а в голосе не у него ли тонны обожания? Придурок. – И, в общем, я хотел бы взять отпуск. Чтобы первый месяц хотя бы побыть с малышом максимально много времени. Да и помощь женушке нужна, она же у меня пугливая, паникующая и сорвет мне телефон, уж лучше я буду всегда рядом. - Слишком много ненужной мне информации. Хочешь отпуск? Иди. Деталей не надо, так и до психически неуравновешенного состояния недолго. Ты же знаешь, как сильно я «люблю» маленьких детей. У меня аллерген на них с детства. Так же, как и на жен. - Глупый ты. Нихуя в этой жизни не понимаешь. Дети это… - Благоухающие растения, только не на моем участке. Я занят, потом поговорим. - Герману привет. Открываю рот сказать что-нибудь ядовито-острое в стиле как раз-таки Геры, но замолкаю, услышав, что вызов прерван. Откидываю телефон и думаю, встать и присесть к нему на диван или остаться на месте. Расчет постоянный напрягает, но импульсивничать не хочу. Кажется, что малейший шаг в сторону сбросит в пропасть безвылазную, словно мы сейчас друг к другу навстречу по тонкому канату балансируя идем. - Выспался? – разминаю затекшие плечи и откидываюсь на спинку кресла. - Почти. Я покурю? – достает смятую пачку из кармана джинсов и, не дождавшись ответа, чиркает зажигалкой, глубоко втягиваясь. Идиот. На пустой желудок. Только проснувшись… - К черту здоровье, привычка важнее всего? - К черту нравоучения, я бы от поцелуя не отказался, да тебе комфортнее в кресле, - в тон мне, правда, слегка переигрывая. - Есть хочешь? – невпопад. Встаю и иду к нему, как по наваждению. Зависимый наркоман. За дозой, почти на бег срываясь. В доли секунд преодолевая расстояние сажусь, замираю в полуметре от него. Трусливая бесхребетная тварь. - Ты сам-то ел? Или сторожил мой сон, гражданин начальник? За неустойку мне вычитается? – приподнимет бровь. – А можно я по-своему отплачу, Вы только никому, хорошо? – свободной рукой к себе подтягивает. Прокуренный. Горький. Целует сухими губами, окутывает запахом, делится теплом тела, нагретого пледом. Не дает отвечать, затыкает. Ведет за собой. Управляет. И я не хочу сопротивляться. Мне слишком нравится его инициатива. С ним все зыбко, потому, как говорится, надо «ловить момент». - Сигарета, - отрываюсь нехотя, забираю полускуренную из его губ, когда он пытается втянуть побольше едкого дыма в легкие «напоследок», встаю, стаскивая с подоконника пепельницу. Тушу. И обратно к нему. Придавливая собой, чувствую недвусмысленный отклик. Скидывая туфли и забираясь под плед, где хранится тепло после сна на диване, позволяю нарочито медленно расстегивать мою рубашку. Жалея, что мы в офисе, мне бы домой его… на кровать широкую. Надолго. Быстрый секс хорош, когда редкий он. Я размеренно хочу. Смаковать. А тут не разгонишься, до конца рабочего дня всего ничего. И пожрать надо, а то свалимся оба. На кончике языка прилипло приглашение ко мне или хотя бы на совместный ужин. Прилипло - не отодрать, потому как подобно сигнализации в мозгу пищит напоминание: не спешить. - Хочешь меня? – хрипло, мурашками вдоль позвоночника от загривка до копчика, и член утвердительно дергается, упираясь в ширинку. - Ты знаешь ответ, - вопрос очевиден был, да и тело само отвечает, слова тут лишние. - Скажи. Игра? Зачем? Он неразговорчив в постели, хотя я и не против иногда попошлить. - Хочу тебя, - отвечаю, глядя в подернутые возбуждением глаза, в расширенные наркоманьи зрачки. - Еще… Сумасшедше. Его "еще" резануло по оголенным нервам, выкрутило во все стороны. Приплюснуло. Сорвало с предохранителя, пулей выпустив все эмоции из меня. Любовь обжигающая, смертельно-опасная вырывалась тесными объятиями и глубокими поцелуями. Жалящая, срывалась укусами. Царапающая, оставляла алые следы на бледной коже. Не секс. Остервенелые ласки. Поцелуй долгий, непрекращающийся и руки безумные, шарящие. Шепот. Хрипло-пошлый. Развратный, на грани… почти вульгарный. - Маркелов, сними с меня блядские джинсы, иначе они сейчас треснут к чертям. Меня распирает уже, ты чего ждешь? Смерти моей от перевозбуждения? Не надо его никому такого видеть. Опасно для жизни. Влажные от слюны губы. Блестящие судорожные глаза. Взлохмаченные длинные волосы и вздернутые брови. Зазывно. Убийственно. Я к проклятым стенам готов ревновать, что они созерцают эту сексуальную заразу. - Смазка, - выдавливаю неразборчиво, порываясь встать. - К черту ее, - джинсы падают на пол. И правда, к хуям гель. – Сюда иди, - белье летит следом. На пол. Шикарно… блять. Плевать. На все. Сейчас.