Нотами под кожу - 2. Разные

Это было феерично. Ярко. Ново. Ошеломляюще. Чувствовать податливость мужского тела, кусать совсем не изящную шею. Царапать массивные плечи. И стонать громко, не сдерживаясь, когда он внутри, где так горячо и тесно… сжимает. С девушкой хорошо, но с ней ты не позволишь себе размашистых резких толчков, когда яйца со шлепком врезаются в ягодицы. Не позволишь себе кусать кожу до крови, ставить ало-фиолетовые засосы, где ни попадя. С женским полом ты никогда не будешь настолько груб и не сдержан, с девушкой отпустить в себе животные порывы непозволительно. Ведь они хрупки, нежны, ласковы. И даже если бывает немного жестче секс, то только по просьбе. А вот так, как сейчас, вжимать лицом в стену и буквально долбить разгоряченное тело или оттягивая волосы с силой, заставлять выгибаться и исцеловывать подставленную шею, вгрызаться в загорелую кожу, зная, что максимум шипение услышишь в ответ, но ни слова более, никаких претензий. Вот она, страсть первородная, которая заставляет звереть, забывать обо всем. Сгорать. Чувствовать власть над Тихоном – это нечто. Управлять его желанием, руководить полностью процессом. Изводить. Наблюдать за каскадом эмоций, мелькающих в мутных от возбуждения глазах. Пошло вылизывая друг друга. Это не поцелуи, это высасывание самой души, ей-богу. И не объятия, мы срастаемся телами, слипаемся, как две ириски друг с другом, еще немного - и станем едиными, а это… пугает. Серьезность происходящего. Об этом умалчивается. Только я уверен, что мы оба прекрасно понимаем, что так, как раньше, быть ничего не может. Сейчас все или ничего. Вместе или врозь, половинчатой хуйне нет места. Однако проблем, которые никуда не делись, секс не решит. Оргазм не избавит от назревающего разговора. Это очевидно, но вот после столь одурманивающе-страстного секса даже открывать рот впадлу. Тело, все еще разгоряченное, остается крайне чувствительным, и даже легкие касания рук Маркелова не отпускают от меня пытающееся ускользнуть возбуждение. Произошедшее ничего не прояснило. Все по большей части осталось в тупике. Чувства по-прежнему под вуалью спрятаны. Только взгляды стали еще более испытующие. Руки жадные, неотпускающие. И ярое желание присвоить. Но мы не животные, чтобы нас клеймить и вешать бирки о чьей-то принадлежности. Не рабы, хотя тут спорно… любовь ведь порабощает не меньше чертового желания. Обозначивать наши отношения не хочу. Не решаюсь. Что-то внутри останавливает, призывает не спешить, не газовать, иначе снова будут резкие тормоза, а после мы метнемся друг от друга в разные стороны, но уже явно навсегда. Пять попыток может быть только в гребанных песнях до оскомины дебильной попсы. В жизни? Не верю в то, что кто-то осознанно будет биться головой об стенку и переться бараном туда, куда смысла идти нет, наглухо все забито. И неважно, ждали ли тебя за этой стеной, важно то, что ее тебе не преодолеть. И ты лишь просрешь бесцельно годы, изведешь себя вконец и либо скатишься с катушек, либо будешь банально жалеть собственных усилий. А нихуя уже не исправить. Нет ахуенно нужной кнопки replay. Сидеть вот так на подоконнике, прижимать к себе ближе ногами Тихона напоминает мне студенческие вылазки в туалет. Совместные перекуры и минуты полного безумия. Тогда Маркелов был другим. В нем было больше огня. Надменности. Лучезарности. Он как несгорающий фитиль. Солнце в человеческом обличье. Был. Сейчас он словно посерел. Обесцветился. Поблек, будто на светило пелену накинули. Он по-прежнему красив, как-то по-своему чертовски идеален. Но будто яблоко наливное надгрызен. А что его так подточило… вопрос открытый. - Сидеть-то сможешь, начальник? – тишина хоть и уютна, но молчать вот так уже с полчаса не дело. В разряд молчаливых любовников я записываться не желаю. А-ля потрахались, перебросившись парой слов в процессе или после, и разбежались в разные стороны. Я слишком многое хочу узнать от него. Мне любопытно, как он жил. С кем. Вспоминал ли? Думал ли? Или это у него заново вспыхнуло. Кабы не погасло… блять. - Не называй меня так, - бескомпромиссный ответ. И если тон достаточно мягкий, то в глазах твердость читается. Сучий потрох. Ненавижу и обожаю одновременно его такого. Противоречащего мне. Так и хочется сразу начать все делать наперекор. Выводить. Доставать. Ох, Маркелов… ты ебаная красная тряпка для меня. Ебаная… смешок сам срывается с губ. - Это еще почему? – маскирую усмешку вопросом. - Потому, что лично для тебя я не просто начальник, - заставляет скривиться и снова закурить. Серьезность. Она как тупой нож крошит свежий хлеб, вместо того, чтобы резать ровно, не деформируя пласты мякоти. Не хочу, мать его, сейчас вот этого. - И кто же ты для мня? Вопрос несложный, по сути. Однако он замялся. И я его в этот раз прекрасно понимаю. Ответить однозначно сейчас будет глупостью. Мы не пара, по-прежнему не пара. Между нами стоит прозрачная стена, но она есть. Серьезный разговор, который все расставит по своим местам или же, наоборот, усугубит, нависает над нами грозовой тучей. И нет той крыши, под которую можно убежать, спрятаться и переждать. Нет. Как бы мы ни пытались оттянуть его, время придет, когда отвертеться станет невозможно. А я бы сбежал, правда, сбежал. Так проще. Не знать ответов и делать вид, что они тебе не нужны. Потому как истина может быть совершенно не той, которую ты подсознательно ожидал. А разочарование страшная вещь. Его и так слишком много было в моей жизни. Не знаю, что так сильно на меня повлияло, сам ли секс или то, что именно я был в ведущей роли, но внутри шторм поутих. В голове перестали диким роем шуметь мысли. В груди больше не давит. Спокойно. Как-то правильно. На время? Вероятно. Но я буду наслаждаться этим размеренным чувством внутренней наполненности. Упиваться затишьем и похуй, что оно перед бурей. Сегодня, да и на ближайшие дни я даю себе установку выбросить из головы прочь, словно отработанную макулатуру, рыжеволосого парня, вытравить ревность изнутри. Она не нужна, бессмысленна. Лишь разрушает меня, крошит, откалывая по краям от души по мелким кускам. Все нахуй и всех. Отключаюсь. - Ладно, кесарь, мне работать нужно, а то зарплату не выплатишь моей бедной нищенской заднице, - птичкой выпуливаю бычок в окно. – Что? – вскидываю бровь на укор во взгляде. – Окурок не булыжник – никого не убьет. - У тебя проблемы с деньгами? - Гораздо меньшие, чем у тебя с головой, видимо, - скрываю удивление от вопроса в язвительной фразе. Сползаю с насиженного места, влипая в стоящего столбом Маркелова. - Годы идут… - А я не меняюсь, - закатываю глаза. – Что-то ведь должно оставаться неизменным? Ты вот до сих пор хаваешь блевотные апельсины. А я язва. Давно пора привыкнуть, любовничек. - Я отвык, не без твоей помощи. А вот это неприятно. Резануло. Но если раньше я бы продолжил эту бессмысленную перепалку, то сейчас предпочитаю замолчать. Себе дороже. Подойдя к зеркалу на стене, поправляю одежду, прячу чертов засос на шее приподнятым воротом рубашки, распустив волосы, причесываю те пальцами. Удовлетворившись тем, что вижу, поймав взгляд зелено-карих глаз в зеркале и подмигнув и своему отражению, и Тихону, ухожу. Молча. … Я слишком давно не пел. Поставив на себе крест после произошедшего со мной дерьма, не трогал синтезатор и гитару, оставив их пылиться в дальней комнате, где бываю крайне редко. Но сегодня, придя домой, меня туда как магнитом потянуло. Открыв дверь я, мягко говоря, ахуел от слоя пыли. Ладно там, в фильмах показывают паутину и прочую радость в ветхих зданиях, но, блять, в квартире за пару лет - и вот такое? Пиздец, товарищи. Вооружившись метлой, влажной тряпкой и прочим инвентарем, убираю эту отвратительную хрень, так похожую на пепел. Трачу на все про все около часа, а после, удовлетворенный сделанной работой, присаживаюсь на высокий стул. Упираюсь одной ногой в перекладину между ножками. Пальцы отвыкли от натянутых струн, а потому каждое движение чувствуется особенно ярко. Удлиненный на мизинце ноготь цепляется, мешает. Нервно откусываю тот, выплюнув прямо на пол. Потом уберу… все потом. Сейчас мне больше, чем воздух нужна гитара. Хочу почувствовать, что я еще не потерял самого себя. Прикрыв глаза, вспоминаю аккорды одной из песен. Только они кажутся мне неверными. Неправильными, неподходящими. Начинаю наигрывать, попеременно останавливаясь. Кусаю губы, не понимая, чего мне не хватает. Почему то, что казалось идеальным, теперь банальностью отдает. Хочется нового. Неиспробованного. Неужто тот факт, что я трахнул сегодня впервые в жизни парня, меня так сильно подтолкнул? Мол, если я открыл один горизонт, пора дергать ручку соседней двери и рвать покорять другие? Глупо… а пиздец как хочется. Тетрадь падает на синтезатор, почти соскользнув. Ловлю руками за ворот обложки с черепами, в зубах держу ручку, на коленях гитара. Слова песни… слова, мать ее, песни. Помню ли? Да. Хотел бы – не забыл. Слишком врезалось мне в память все, что было после того, как погибла мать с Сеней. Все, что было после них, как постоянная раскадровка цветного фильма в голове прокручивается. Что-то чаще, что-то реже, но все же забыть не получается ничто. Записываю корявым беглым почерком строки одну за другой, на ходу меняя слова. Вычеркивая старое, замещая новым, снова… снова… снова. Не заметив, что за окном уже темно. И кто-то свет включил, а я и не слышал прихода. Настолько увлекся? Свожу вместе лопатки. Разминаю затекшие плечи и наконец, решаюсь проиграть вновь сделанное, а точнее переделанное старое доброе. После первых же аккордов останавливаюсь, так и не дойдя до вступительного куплета. И это больно. Неприятно и скривиться так и хочется, словно кто-то ножом по тарелке скрипит. Пенопласт с маньячьей улыбкой голыми руками ломает и крошит, так что скулы сводит от звука. Воспоминания слишком яркие - и позитивные, и негативные. Они душат. Мне будто петлю на шею одели и затягиваюсь с каждой попыткой начать играть. Я хочу! Я пиздец как, черт его дери, хочу, но меня словно назад отталкивают, молотком бьют по пальцам, бросают дротики ровно в сердце… не промахиваясь. Сдавив зубы, дохожу до припева, сбившись несколько раз, дыша все более шумно, злясь на себя же. Бездарь гребанная, даже чисто сыграть не сумел. Позорище недостойное. Курить. И похуй, что я не жрал весь день, если не считать пару кружек кофе на работе и какой-то там чизкейк. Сейчас куда важнее сосредоточиться и чисто сыграть около половины песни. И лишь когда сумею, пытаться петь. А после того, как не распевался очень долгое время, будет хуже вопля кота, у которого дверьми зажат хвост или, того пуще, яйца. Пальцы чуть подрагивают от возникшего волнения, словно не один я, а на сцене. Мечтатель… Раз за разом старательно проигрываю отрывок обозначенный, но мне не нравится. Теперь я понимаю, что именно. Сама мелодия. Хочу другую. И бит бы, ненавязчивый, приглушенный. Быстро включаю синтезатор. Колупаюсь в нем еще довольно долго, подбираю примерное звучание, настраиваю инструмент. Выбрав, бросаю взгляд на часы и ахуеваю. Полшестого утра. Мне через час на работу собираться, а я и не ложился. Красавец. Только какой смысл сейчас срываться и падать в кровать? Только хуже сделаю. С жутким недовольством все оставляю, выхожу из комнаты. Плетусь в душ, а в голове проигрывается то, что я надумал. Слова замещенные куда более плавно и правильно звучат, ложась идеально. Строки словно просачиваются в музыку, а та благодарно впитывает. Улыбаюсь. Я не спал, не ел. Чертова квашня с урчащим животом, но я счастлив. Я, черт возьми, блять, по-дебильному но счастлив. А всего-то стоило коснуться того, что так полюбилось. Того, без чего душа ныла. Маркелов… а от тебя и польза есть, однако. Трахнул узкую загорелую задницу и словил вдохновение вкупе с музой за хвост. Три в одном. Идеально. Сонный, однако, восторженный, словно горящий изнутри, захожу в здание, в лифт заскакиваю. Придерживаю дверь, не давая той закрыться, и спустя минуту возникает Маркелов. Какой пунктуальный, чтоб его. Улыбаюсь сам себе, ловлю пытливый взгляд и, как только закрывается дверь, тяну его к себе. Мои волосы еще немного влажные, я из душа всего как полчаса. Во рту четкий привкус ментола. Покурить я не успел… и не смог бы, сигарет нет, а я на такси, короче, не купил я. Целую сам, улыбаюсь в его губы, чувствуя вкус апельсинов с ноткой корицы. Закрываю глаза, откровенно наслаждаясь. И вероятно пугаю Тихона, но мне так хорошо… Восторг. Чистейший. Такое испытывал я довольно давно, и только на сцене. Ничто не заменит для меня эти ощущения. Секс. Любовь. Боль. Да что угодно, оно не затмит восторг от стонущей в руках гитары и микрофона, что словно желанные губы, которые так хочется целовать. Вкусно. С умеренной страстью. Приятно быть прижатым к стене лифта крепким телом. И слышать дыхание чуть более шумное, неспокойное. И чувствовать сердце, гулко бьющееся прямо напротив моего. Совместить бы все это, склеить, скрепить - и я от экстаза скончаюсь на месте. Маркелов, музыка и сигареты – формула моего комфортного существования. - И тебе с добрым утром, что-то случилось? Ты светишься как лампочка, несмотря на то, что вокруг глаз у тебя явно не тени, а самые настоящие синяки, как от недосыпа. - А я и не спал, - улыбку бы затолкать внутрь, да не могу. По-идиотски уголки губ сами в стороны расходятся. Глаза шальные, словно я энергетика въебал. - Совсем? - Совсем, - киваю, можно было бы подъебать или съехидничать, но нет желания. Хочу, чтобы сегодняшний день был максимально положительным, поскорее оказаться дома, чтобы гитара вновь ласкала отполированным боком мои ладони. Вытаскивает меня на своем этаже, ведет к кабинету. А я и не спрашиваю, зачем. Ну, ведет и ведет. Он же начальник, я ж, типа, крыса офисная, ему подчиняюсь. Захожу в открытую дверь. - И? - Ложись? – кивает на диван, кладет кейс на стол, скидывает пиджак. Наблюдаю, все еще не вкуривая, что к чему, присаживаюсь на диван. Откидываюсь на спинку. Он собрался с утра пораньше трахнуться? - Диван разложи, удобнее будет. - Покажи как, - сопротивляться смысла не вижу. Хочет утреннего секса – будет секс. Я что, идиот отказывать себе же в удовольствии? Только вот не уверен я, что он согласится снова подставиться. А у меня никого не было после него… блять, бедная моя задница. - Рубашку сними, помнешь ведь, я плед принесу. - Зачем плед? – все-таки подаю голос. Он наоборот, всегда откидывал простынь, одеяло, все подряд, чтобы не мешали на постели, а тут плед? - Тебя накрыть, - невозмутимо отвечает. Меня накрыть… зачем? Или я жестко туплю, или мы говорим с ним о разном. Ну, или не говорим, а думаем. - Ты же не любишь покрывала и так далее, мол, суки, мешают процессу. - Сразу видно, сонный ты, потому и не отдупляешь. Не трахаться ты будешь сейчас, Филатенков, а спать. Здесь, на моем диване. У меня сегодня никаких встреч, весь день, считай, свободен, если откинуть пару документов, что надо рассмотреть, да сделать пару звонков. Дверь закрыта, Инесса придет позже, в поликлинику поехала, отпросилась вчера. Нам никто не помешает, - стягивает галстук и бросает тот на стол. А я думаю: радоваться или расстраиваться тому факту, что я не буду трахаться?..