Голос внутри

В эту ночь Сергею так и не удалось заснуть. Он пролежал на кровати до утра, периодически проваливаясь в тревожный сон, через несколько минут просыпаясь и задевая взглядом поблескивающую на полу цепочку. Время давно перевалило за полночь, когда он встал, поднял ее и бросил в один из ящиков — так же, как и толстую книгу в бордовом переплете пять лет назад. Белов проснулся к трем часам дня, и увидев на своем лице тонкую сетку следов от подушки, понял, что идти куда-либо нет смысла. Тренировку он уже пропустил, и было удивительно, что на пороге еще не стоит вся команда во главе с тренером. Товарищ комсорг либо заболел, либо мертвый уже где-то лежит, другая причина никому бы даже в голову не пришла. Вспоминая себя год назад, Сергей все больше начинает думать о том, в кого он превратился. Может, со стороны ничего не изменилось, но Белов чувствовал, как где-то внутри понятие совести окончательно смешивается с землей, а последние капли его когда-то непомерной гордости утекают в пропасть.

***

На улице шумит движение, гудки машин, застрявших в пробке, сливаются в неугомонную симфонию большого города. Из-под земли до самого неба разносятся еле заметные вибрации: стук тысяч колес, топот миллионов ног, шелест разномастных голосов — все это сливается в особенный однородный звук, шумящий в головах каждого жителя столицы. Этот звук хоть немного, но помогает Сергею поменьше думать, когда он заходит в метро, едет на две станции выше по Замоскворецкой, выходит и идет сквозь лабиринты улиц и дворов. Время подходит к вечеру, а жара все не утихает, рыжеватые солнечные лучи опаляют лица прохожих, спешащих с работы по домам. Город пылает огнем ярко-красных бликов в оконных стеклах, горит горячими кровяными потоками. Густой воздух закручивается в еле заметные потоки ветра, несет с ближнего парка сладковатый запах цветущей медуницы. Лето уже давно перевалило за половину, а город так и не видел дождя. Холод подъезда со всех сторон охватывает тело, разгоряченное палящим солнцем, и Сергею кажется, что от плеч сейчас начнут подниматься клубы пара. Благо, Белов знает куда идти и времени на раздумья не хватает. Ноги сами несут его в нужном направлении — четвертый этаж, третья дверь справа. Их команда пару раз собиралась на квартире у некогда нового игрока, быстро выросшего до звания капитана. Тот, вроде как, никогда не был против разбавить тишину в своем жилище, а ребята, в свою очередь, не отказывались от всегда имевшейся бутылки чего-нибудь запрещенного. Сергей стоит перед дверью и не знает, что будет говорить, но рука уже нажимает на звонок, а за дверью слышатся приближающиеся шаги и недовольное бормотание на литовском. Белов молчит и наблюдает за тем, как Модестас выглядывает из квартиры и замирает, увидев его. Паулаускас стоит, сжимая в ладони ручку, так и не открыв дверь до конца. В его глазах — смесь удивления и какого-то беспричинного беспокойства. Он быстро оглядывается, смотрит на что-то в коридоре, потом несколько секунд рассматривает Сергея, пытаясь найти какие-нибудь веские причины его визита. Нельзя сказать, что Белов выглядит лучшим образом — на щеке до сих пор не исчез след от подушки, но сейчас это было последним, что его волновало. — Ты чего? — Модестас спрашивает резко, но полушепотом. Сергей хмурится, прищуривает глаза, чувствуя, что что-то не так. — Я ничего, поговорить пришел. А ты чего? Не впустишь? — Белов копирует вопросительную интонацию Модестаса, быстро проводит взглядом по небольшой части коридора, которая видна за его широкой спиной, видит пустой шкаф и краешек собранного чемодана. Сергей несколько секунд удивленно смотрит на парня перед собой. Его улыбка расширяется, и он чуть не смеется, когда видит, каким страшным взглядом смотрит Модестас в ответ. — Ты что, бежать собрался? — Белов выдавливает из себя фразу, еле удерживая какой-то странный смех, и чувствует, как внутри начинается настоящая истерика. Ни для кого уже не было секретом, что Модестас был связан с людьми, которые занимались перевозом через границу, организовывали побеги из СССР. Что об этом думал он сам, и какие у него там были внутренние противоречия, никто не знал — был факт: есть литовец, готовый в любой момент дернуть из страны, следовательно — есть угроза авторитету команды. Все знали, но никто об этом не говорил, потому что скоро чемпионат, а Модестас — лучший нападающий сборной Московской области. Паулаускас смотрит на него совершенно растерянным взглядом, видно, что он в кои-то веки не знает, что делать. Сергей резко толкает его в грудь, хватает за ворот рубашки, и затаскивает их обоих внутрь квартиры. Разница в комплекции заметна, но она недостаточно большая, чтобы помешать Белову со всей силы впечатать литовца в стену. — Издеваешься? — в глазах у Сергея пожар, он зол на все вокруг, и в первую очередь на себя — за то, что так долго не мог понять. Только сейчас, стоя в этом коридоре, он до конца осознает, что все эти «нормы», к которым его приучали с детства, вылились в настоящие проблемы с головой. Модестас молчит, смотрит чуть свысока — в нем водопадом бурлит тысяча эмоций, скулы подрагивают от того, как сильно сжимаются зубы. — Душно мне здесь, понимаешь? — через силу выдавливает, пытаясь не выпускать наружу натянувшееся, как тонкая нить, напряжение, — Как в клетке сижу, а все вокруг лезут. Да вот хоть ты- — Подожди, это я к тебе лезу? — Сергей перебивает, не дав досказать фразу, смотрит так, что шипеть хочется от боли. Пальцы на вороте рубашки сжимаются еще сильнее. Белов чуть ли не трясется, выглядит так, будто уже готов со всего размаху дать по зубам, и через несколько секунд Модестас действительно перехватывает летящий в челюсть кулак. Сжимает запястье, резко и быстро переворачивается, меняет позиции — теперь у стены Сергей. Белов чувствует, как на него всем весом наваливается мощное тело и уже ничего не успевает сделать. Доля секунды. Все, что он помнит — розовые искусанные губы, промелькнувшие в миллиметре от его собственных. Теперь они, как игроки на баскетбольной площадке — игра один на один — стремятся опередить друг друга, не успевают дышать в коротких перерывах между жадными поцелуями. Через каждое прикосновение проходят электрические разряды — их персональные узлы, затягивающиеся до боли крепко. Сергей не может вычленить ни одной связной мысли из бесконечного потока эмоций, бурлящего внутри — сегодня им управляет тело, разум может сушить весла. Он закидывает голову назад, ощущая, как Модестас забирается руками под футболку, целует его везде, где может дотянуться. Никто из них не в силах оторваться, чтобы нормально дойти до кровати, поэтому они хаотично передвигаются от одной стены к другой, по дороге сбивают собранный чемодан и сами не замечают, каким образом оказываются в спальне. Сплетенные тела падают на полуторную кровать и Модестас на секунду зависает, сверху вниз смотря на Белова. Пряди его темных волос разметаны по подушке, покрасневшие губы приоткрыты, сквозь прозрачную кожу на щеках проступает румянец. Его глаза чуть блестят от возбуждения, и если это называют развратом, то Модестас готов умывать руки.

*

«Половое сношение мужчины с мужчиной…». Сергей видит перед собой глаза, до краев наполненные льющимся медом и осколками янтаря. «Наказывается лишением свободы на срок до пяти лет». Розовые губы искусаны, притягивают еще ближе, расстояние — не более сантиметра. «Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют?». Сердце бьется на предельной скорости, он закрывает глаза и дотрагивается ладонями до твердой мускулистой спины. Кожа гладкая, как прилизанный морем песок, на плечах россыпь еле заметных веснушек. «В гордости, пресыщении и праздности возгордились они и делали мерзости пред лицом Моим…». Белов чувствует, как лицо опаляет горячее дыхание, щеки пылают всеми оттенками красного, чужие пальцы пересчитывают каждый позвонок, выпирающий сквозь бледную кожу. «И, увидев это, Я отверг их». Все мысли выветриваются из головы сразу же, как Модя перестает рассматривать его лицо и наклоняется, чтобы снова поцеловать, на этот раз глубоко и медленно. Тишину, прерываемую только громким дыханием, нарушает низкий гортанный стон — терпеть больше нет сил. Модестас спускается вниз по шее, покусывая, целует острую ключицу. Между ними словно тысячи электрических зарядов — разрываются в каждом месте, где соединяются два тела. Ток течет по венам, бьет изнутри, заставляет выгибаться, что есть сил. Сергей откидывает голову назад, открывает больше места для горячих прикосновений. Чувствует, как на поясницу опускается рука — Модестас тянет на себя, пытается заполнить каждый промежуток между ними. Белов подается вперед, кладет руки на подтянутый живот, ведет снизу вверх до шеи, зарываясь пальцами в растрепанных рыжеватых волосах, притягивает еще ближе. На Моде уже давно нет рубашки, и они не перестают целоваться, когда разом освобождаются от всей оставшейся одежды и касаются друг друга абсолютно обнаженными телами. Возбуждение уже начинает причинять дискомфорт, когда Модестас наконец дотрагивается до него внизу. Прикосновения ощущаются так ярко, что перед глазами бегут черные точки. Белов громко стонет, пытается прикусить ребро ладони, когда чувствует, как Паулаускас раздвигает его ягодицы и касается внутри. На подготовку уходит немного больше времени, чем возможно терпеть, поэтому Модестас еле сдерживает себя, когда медленно входит в него. Сергей застывает и лишь крепко сжимает его плечи, впиваясь ногтями в гладкую кожу. Через несколько минут толчки становятся все более ритмичными, стоны делаются громче, и Сережа чуть приподнимает бедра, стараясь двигаться быстрее. В этот момент с улицы доносится гулкий раскат грома, и через секунду из густых туч сплошным потоком вырывается ливень. Никто из них не заметил, насколько темно стало в квартире за последние несколько минут. Модестас наклоняется и вовлекает в глубокий поцелуй, оба уже на пределе. Сергей сам чуть приподнимается, пытаясь сократить расстояние между телами до минимума, притягивает за поясницу. В следующий момент Белов громко вскрикивает — разрядка накатывается, как снежная лавина, проходя по всему телу волнами судорог. В ушах звенит, и, словно в тумане, он чувствует, как Модестас делает последний толчок и падает рядом на помятые простыни.

*

Приоткрытая дверь балкона пропускает шелест почти прекратившегося дождя, ветер, пробирающийся сквозь тюлевые занавески, охлаждает разгоряченные тела. Молчат уже минут пятнадцать, когда Белов встает с кровати и выходит на балкон. Легкие тут же наполняет чистый влажный воздух. Вскоре слышится скрип кровати, и на пояснице ощущается тепло ладоней Модестаса, легкий поцелуй покалывает кожу в промежутке между плечом и шеей. Паулаускас встает рядом, опираясь о железные перила, и смотрит вниз на город, сбросивший оковы жары. — Ты был сегодня на тренировке? — Сергей спрашивает, опираясь локтями о металлическую перегородку, вглядывается куда-то в далекий полумрак. Модестас отводит взгляд от бесконечного потока машин и бликов фонарей в лужах. — Нет, — буднично отвечает он и прикрывает глаза, — А что? В голове Сергея мелькает совершенно глупая мысль и он начинает тихо смеяться. Модестас смотрит на него чуть удивленно, будто боится оторваться, еле заметно улыбается, наблюдая за тем, как Белов немного закидывает голову назад. — Вот почему никто не пришел за мной сегодня. Они, наверное подумали, что раз нас обоих нет, значит на это есть уважительная причина, — Сергей наконец смотрит на Модю и замечает, как красиво блестят его глаза, отражая теплый свет фонарей. Модестас сам весь такой теплый, и Белов думает, что наверное теперь он хочет видеть это всегда. Город наполняют звуки шин по мокрому асфальту, на улице уже почти никого нет, а в коридоре до сих пор валяется собранный чемодан. Темнота понемногу вступает в свои права, окутывая каждую улицу густеющим полумраком, и вечерний воздух теперь легок своей прохладой. Тихий ветер скользит между домами, омывая тело размашистыми струями. Они стоят на балконе в маленькой съемной квартирке, слушают шелест дождя и редкие, затухающие гудки автомашин. Сергей чувствует, как от кисти по предплечью бегут мурашки, и это, конечно, не только потому, что к вечеру в Москве наконец похолодало.