Голос внутри

Прошел месяц с тех пор, как Модестас играет в их команде. Месяц с тех пор, как Сережа перестал выходить из дома пораньше, чтобы сделать ненужную дугу в обход короткого пути. Месяц, как Сережа не знает, что ему делать со своей жизнью. Все вокруг, как по команде, стали спрашивать, все ли у него в порядке. Видимо, выглядел он совсем уныло. Белов всегда отвечал, что все хорошо и шел дальше, оставляя все свои мысли при себе. После последней игры начались проблемы с ногой. Не то, чтобы их раньше не было, но с того дня все стало слишком плохо. Они выиграли, и все было вообще замечательно, кроме того, что выбираться с площадки Белову пришлось чуть ли не ползком. Он тогда доковылял до душа сам, стараясь не светить перед всеми своей слабостью. Повезло, что тогда ребята были слишком захвачены победой, чтобы обратить внимание на Белова, сжимающего зубы с каменным выражением лица. Лишь только зайдя в душевую кабинку, он позволил какому-то непонятному звуку вырваться из горла, заглушая все это шумом ледяной воды. Минут двадцать Сергей морозил ногу под холодными струями, надеясь, что ноющая боль хоть немного отступит. Когда понял, что пользы это не принесет, и вышел из душевой, в раздевалке уже никого не было. Кроме Модестаса. Тот, как на зло, сидел в углу, там, где лежат Сережины вещи. Они еще и не говорили толком, как следует, но Белов уже не мог представить их команду без этого вспыльчивого, никому не понятного и до боли красивого литовца. Вся их связь, как чистое стеклышко, просвечивала во время игры. Трудно было не заметить, что оба чувствуют друг друга чуть ли не спиной, без предупреждения передают пасы и при этом никогда не промахиваются. Сергея раздражала собственная бледная кожа и чувство смущения, проступающее на ней красным цветом каждый раз, когда Модестас на глазах у всех разворачивался в последний момент, ловил в спину летящий мяч, переданный Сергеем, и как ни в чем ни бывало, забивал очередной двухочковый. Никто в команде эти чудеса телепатии не обсуждал, по крайней мере открыто. Все молчали, лишь иногда бросая друг на друга многозначительные взгляды. Однажды Белов зашел в раздевалку, и все разговоры в помещении в ту же секунду смолкли. Сергей тогда промолчал и просто бросил спортивную сумку на свое место, но было сложно не заметить комичный взгляд Едешко и переглядывания остальных. Белов понимал — ребята уже насочиняли столько, что им с Модестасом свадьбу в пору играть, но все было не так. Все было слишком сложно. Тогда, в раздевалке, Сергей не стал на него даже смотреть. С опущенными глазами подошел к лавке, порылся в сумке, достал шприц из заднего кармана и со всего размаху вколол обезболивающее в ноющую мышцу. Будет глупо утверждать, что Сережа не заметил, как сидящий рядом Модестас откровенно пялится на все происходящее и, наверное, думает, что ему нужно сказать, чтобы хоть немного сдвинуть лед. — И давно так болит? — его голос разрывает тишину, и Сергей знает, что сейчас внизу спины побегут мурашки. Он никогда к этому не привыкнет. Белов стоит совсем рядом, скручивает в трубочку длинную дорожку ампул и смотрит только на свои руки. — Давно, — наконец отрывает взгляд и смотрит в упор на Модестаса. Оба чувствуют, как где-то между клубится, нарастает энергия, готовая взорваться в любой момент, — Это не важно. — Ты же знаешь, что важно. Ты все знаешь, только молчишь, — Модестас смотрит снизу вверх, его акцент становится чуть более выраженным. Через секунду Сережа чувствует его руки где-то у себя на пояснице — широкие, теплые, притягивают ближе. Все внутри магнитится, двигается навстречу, а Белов только кладет ладони ему на предплечья, отодвигается и начинает вытаскивать из сумки чистую одежду. — Ты никогда не думал, что это неправильно? — голос не дрожит, когда он прямо говорит то, что кипело в голове на протяжении всего месяца. — Что неправильно? — Модестас еле заметно усмехается, удивленно поднимает брови. Сережа не может смотреть на него, все внутри переворачивается в недоумении от малейшего взгляда на его лицо. Белов знает, что не сможет сдержать себя. — Ну что, мне вслух сказать? — Сергей начинает закипать, слова сами рвутся с языка, — Отношения между двумя мужчинами. Любовь. Мужеложство, — он не может поверить, что говорит это вслух, на секунду зажмуривает глаза, до боли сжимает кулаки. — Ты сейчас серьезно? — Модестас смеется, но в следующую секунду замолкает, заглядывает прямо в лицо. Медовый оттенок в его глазах становится темнее. Он начинает злиться, — Какого же черта ты ходил мимо этих гаражей каждое утро? Скажешь, что просто так, не поверю, — он встает, голос в тишине раздевалки кажется нестерпимо громким, хотя повышается всего на каких-то полтона. Сережа уже сам не знает ответа ни на один вопрос. Модестас видит, как опускаются его плечи вместе с руками, в которых он сжимает ткань футболки. В глазах у Белова все еще горит злость — на самого себя, на Модестаса, на весь мир вокруг. Литовец пробует еще раз, подходит сзади, осторожно кладет ладони на чуть дрожащие плечи, медленно ведет вниз до острых лопаток. Сергей чувствует, как горячее дыхание опаляет шею и судорожно выдыхает, закрывает глаза. — Ты никогда не думал, что так оно и должно быть? Ведь не может вся эта система просто взять и дать сбой? — Модестас говорит тихо, сам ведь ни в чем не уверен, — Да даже если может, неужели ты не чувствуешь? Его руки теплые, спускаются еще ниже до поясницы. Сергей слышит, как в висках пульсирует кровь, кожу еле заметно покалывает, словно от чужих пальцев расходятся тонкие пучки электричества. Белов ничего не говорит, только медленно поворачивается и смотрит на Модестаса. Глаза у него стали совсем светлые, сладкие, как гречишный мед. Бабушка ставила банку с таким каждый раз, когда Сережина семья садилась пить чай из высоких граненых стаканов. Сергей вспоминает длинные летние вечера, бревенчатый дом, лампадку в углу, мать, отца… Напряжение стремительно движется к крайней точке, губы обоих непозволительно близко. Сергей опускает глаза, кладя ладони на грудь перед собой, мягко отталкивает. Отходит, виновато смотря на Модестаса. Тот просто стоит, смотрит в ответ, прослеживает взглядом, как бледные пальцы хватают ремень сумки. Литовец качает головой, когда видит, как Белов, чуть прихрамывая, подходит к выходу, и так ничего и не сказав, скрывается за дверью.

***

В тот же вечер Сергей приковылял домой и, даже не заперев входную дверь, толком не раздевшись, рухнул на кровать в спальне. Голова раскалывалась от всех мыслей, скопившихся внутри, на виске чуть заметно пульсировала тонкая венка. Собственное тело мстило за то, что он упорно противостоит всем возможным естественным процессам. Тогда Белов перебрал в своей голове все от начала до конца. Вспомнил детство — солнечные лучи на тюлевых занавесках, парное молоко по утрам и запах ладана по воскресеньям. Вспомнил отца, подолгу стоявшего напротив икон, тихо бормочущего непонятные слова, холодок металлической цепочки с крестом, обжегшей кожу после линейки на первое сентября. — Ты теперь будешь учиться в школе, поэтому должен сам за себя отвечать. Помни, грешники Царства Божия не наследуют, — отец говорил тихо и беспрестрастно, а маленький Сережа сидел и наивно слушал, впитывал в себя все до последней буквы. Сергей вспомнил, как на свое пятнадцатилетие получил толстую книгу в бордовом переплете. Страницы в ней были тонкие, как калька, плотно исписанные мелкими буквами. Он тогда долго пытался понять, вчитывался в непонятные фразы, искал смысл, а потом просто бросил книгу в дальний ящик и забыл. Только на подкорке мозга уже безвозвратно отпечатались бессмысленные для пятнадцатилетнего Сережи фразы, которые он поймет немного позже. «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Сергей вспомнил мать, тихо плачущую на кухне, пока в соседней комнате он сам до хрипа кричал отцу о том, что больше не пойдет в церковь. Слезы текли по лицу, голос сел, а Сережа еще долго лежал, уткнувшись лицом в подушку, умоляя хоть раз оставить его в покое. На улице уже зажглись фонари, проливая желтоватый свет на стены в спальне, а Белов все еще лежал поперек кровати, свесив правую ногу на пол. Вздохнув, он провел ладонями по лицу и зажал между пальцами посеревший от времени крестик. «Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим». Сережа вспомнил, как стоял в раздевалке, ощущая на спине такое успокаивающее тепло чужих ладоней, маленькие разряды тока, пробегающие снизу вверх по позвоночнику. В тишине сиротливо звякнула порвавшаяся металлическая цепочка, оставляя после себя непривычное ощущение пустоты на груди.