Теплый снег

      Юки помнил слова старой поварешки. Частенько вспоминал в последнее время. Выходит, он не смог выбрать одно из двух. Он жег себя на благо простым людям. Метафора, достойная Сенджу, но те не были настолько самоотверженны. А Учихи были слишком высокомерны для подобных жертвоприношений малознакомым людям. Выходит, что Юки истинный сын своей крови. Когда он решил это для себя, то был готов заплакать от облегчения. Груз сковавший плечи спал, позволив выпрямиться и осмотреться вокруг в полный рост.       Все же мальчик был сильно скован под натиском собою же поставленных рамок и целей. Люди слишком переоценивали мощь представителей двух кланов. Ведь их названные особенности заключались в следствиях, а не причинах. Ненависть, любовь, смирение, прощение, месть — просто набор слов, которые чаще всего находили в откликах сердца те или иные люди. Суть Учиха и Сенджу много глубже, понять по рассказам такие вещи тяжело. Как могут понять атмосферу двух селений лишь люди, пережившие в них важные моменты своей жизни, так и суть двух домов поймут те люди, связавшие общими переживаниями их судьбы.       В этом и заключалась особенность Юки. Нет ничего великого в понимании своего врага, ведь как Сенджу, так и Учиха были нераспутно связаны сетями общих уз. Но эмпатия, проявленная к людям, не прилепленным горем пролитой крови, есть великий дар, который удалось взрастить лишь малышу Юки и отполировать своими глазами, видящими всю боль ни столько мертвых, сколько живых собратьев.       Юноша был счастлив, и Тобирама не мог сдержать улыбки при виде хохочущего паренька, несущегося к нему через всю улицу, только для того, чтобы отвесить нарочито торжественный поклон Второму хокаге, а затем фамильярно хлопнуть по ладони мужчину и спешно удалиться. Тобирама знал, что Юки — его семья, а беспомощно наблюдать за смертями родни Второму не привыкать.       И все же этот раз был другой. Медленно и мучительно мужчину разъедало чувство бессилия. Юки так же гоготал и журил пробегающих мальчишек, но теперь неизменно носил водолазки с большим воротом.       — Под стать вам, Тобирама-сан. Сплошная радость походить на самого горячего мужчину страны, — подмигивает и испаряется. В груди у Сенджу больно колит. Кажется слезы не подступали к горлу с момента смерти брата.       Он замечает вваливающиеся щеки, круги под глазами, бледнеющие радужки, грозившие сменить благородный золотой на цвет горчицы. Тобирама говорил с кем только мог, но даже старейшины Учиха сочувственно поджимали губы. Растерянный Хокаге — жалкое зрелище, но им ли не знать, что горе может сотворить с людьми.       Как-то раз Тобирама зашел занести новые книги для Юки и услышал крики из спальни. К тому моменту, как он добежал, юноша уже завернулся в обгорелые простыни. Он ободряюще улыбался, будто бы улыбки смогут убрать запах сожженной до костей плоти. Тобирама требовательно потянул за край ткани. Увиденное ничем теперь не выжечь из его памяти. Его мальчик сегодня лишился доброй половины плоти своих рук, местами обгорели грудь и живот. Взгляд остановился на корке шрама в районе ключиц. Девушка-медик вбежала в комнату секундами позже, Тобирама же поспешил скрыться в ближайшем баре за бутылкой саке. Он бы хотел для Юки другой смерти, раз уж та неизбежна. Ему обещали десять лет, но прошло лишь два года, а парня скоро ноги нести перестанут.       Юки был влюблен в жизнь. Влюблен в девушку-медика, когда та хихикала над его шутками, влюблен в добрую женщину, угощавшую его яблоками возле здания полиции. Он был влюблен в ворчливого Тобираму, когда тот, прикрывая глаза, слушал смех Юки и подставлял руку для привычного удара ладонью об ладонь. Он чувствовал эйфорию, когда наконец-то решился обнять мужчину. Оглушающие вопли убиенных почти не мешали наслаждаться сильными объятиями, отцовскими и родными. Юки сделал вид, что не почувствовал влаги на своем плече.       Но Тобирама не был намерен сдаваться. День за днем он пытался досконально выяснить природу жара внутри Юки, создать технику, решить загадку, придумать спасение для мальчишки. И изучая все больше, он понимал, насколько невозможно было исполнить задуманное. Тогда он и наткнулся на свиток брата.       — Юки-кун, ты не умрешь, мой мальчик.       — Тобирама-сан, что вы имеете ввиду? Все мы умрем рано или поздно. — Юноша грустно улыбнулся.       — Твоя кровь не останется ни на чьих руках. В неблизкий, к счастью, час, когда ты почувствуешь приближение старухи, прошу тебя, воспользуйся моим решением. Считай это завещанием Шодая. Ты пустишь корни у Академии, исполнив тем самым волю Хаширамы.       — Тобирама-сан, вы верно смеетесь надо мной. Чтобы я пустил корни и наблюдал за детскими страстями, заглядывая в окна кабинетов? Ваши беспричинные беспокойства, волнуют не только меня, Тобирама-сан. Старейшины не понимают в чем дело.       — Милый мальчик, для тебя не секрет, что жизнь тебе уготована недолгая, ты чувствуешь это лучше меня. Исполни просьбу бывалого воина — когда не станет силы терпеть немощь, жар, вонь горелых мышц, исполни все написанное в этом свитке. Так бы хотели мы с братом. Ты избранный, мальчик мой, самой судьбой тебе уготовано приглядывать за деревней. Ни один Сенджу, ни один Учиха не был бы столь мудр, наивен и благороден в равной тебе степени. Это не великая задача сидеть в пыли, разгребая бумаги, и носить богатые ткани. Гляди из тени, друг мой, оберегай эту землю. Ты единственный достоин этой миссии, единственный, кто выдержит ее.       — Второй-сама, для меня честь слышать столь добрые и лестные слова. Я не подведу вас. — Юки несмело подошел к мужчине и обнял его. — Я буду рад быть полезным. Смотреть как растут дети моих друзей. Видеть ваши улыбки и после собственной смерти. Навещайте меня почаще, да подливайте саке поближе к корням, — мальчишка захихикал, уже не сдерживая всхлипы.       — Рано ты собрался помирать, Юки. Впереди у тебя годы, молодые и лихие. Не жди особого отношения, парень, поблажек давать не буду. - Тобирама прижался грубой щекой к еще детской. - Дорогой мальчик, ты особенное дитя, и впереди тебя ждет море ничем не особенного труда и занудства. Твое величие не в твоей крови, не в предназначениях — в твоих мудрых и вместе с тем детских взглядах, в твоем неугасаемом огне. Хаширама гордился бы тобой. Я горжусь тобой.       Юки только плотнее вжался в крепкое плечо. Как же он счастлив. Как же он влюблен сейчас.

***

      Под раскидистым деревом на качелях раскачивался грустный мальчик в рыжем костюме. Он всегда садился сюда, когда ему было больно. Малышу слышались добрые слова: «дорогой ребенок», «особенное дитя». Будто бы его родная земля хотела приободрить мальца. И тот вновь и вновь вставал, яростно ощущая внутри растущее пламя, готовившееся вырваться несдерживаемой силой ввысь.