Феникс

      Гарик лежал животом на плоской крыше овина, нагретой весенним солнцем до приятной теплоты, смотрел вниз и думал. Мысль в данный момент в его белобрысой голове была одна, отчётливая, замкнувшаяся в бесконечный повтор по кругу.       «Неужели боги всё-таки существуют?»       Возможное наличие богов в его понятном, рациональном и объяснимом мире Гарика настолько шокировало, что он наперекор мысли о богах стал думать о совпадении. Да, удивительном, почти невероятном, но всё-таки совпадении. Пусть два события, вероятность которых и по отдельности невысока, произошли подряд, с зазором в несколько часов, но этому должно было быть иное объяснение. И в поисках ответа (не подразумевающего существования сверхъестественных сил) Гарик сейчас лежал на крыше овина и смотрел, как во дворе замка его дядя, барон Огастас Кроули, встречает без предупреждения объявившегося в их медвежьем углу короля Арчибальда Айронфиста.       Вчера Гарик, едва ли не впервые с тех пор, как выучился читать, сходил с кузиной Катрианой в крипту замка. Оставил на алтаре скромные дары, сам над собой внутренне посмеиваясь, и неловко помолился. О чём просила богов Катриана, он догадывался: после смерти её старшего брата три года назад Огастас стал относиться к дочери, четырнадцатилетней голенастой пацанке, как к сыну, вознамерившись воспитать из неё рыцаря и наследницу. С виду барон преуспел, но Гарик знал: мечты у рыцаря самые что ни на есть девичьи. Сам он к восемнадцати годам воином не был и становиться, по правде-то, не хотел, а с любовью у него было ещё сложнее, чем у кузины. Зато было намерение, мечта, окрепшая уже совсем — но не хватало смелости. И он попросил богов, в которых не верил, о странном:       Попросил дать ему знак.       А сегодня к ним нежданно-негаданно приехал король. Некромаг, чародей и, по словам дяди, подлый узурпатор. Впрочем, в последние три года барон Кроули говорил это только в очень тесном кругу, шёпотом… ну или напившись как свинья. Неужели Арчибальд узнал?.. В замке барона, да и во всех северных предгорьях, от царствующего некромага ожидали всего: и чтения мыслей, и младенцев, поедаемых на завтрак, и повышенного интереса к пьяному лепету какого-то провинциального барона. Про младенцев Гарик сомневался, но в чтение мыслей и особенно в монаршее внимание к одному из сотен захолустных полунищих аристократов не верил решительно.       Но сегодня с утра в ворота замка — то есть в самый широкий из разломов в стене, по традиции называемый воротами, — въехал всадник. Донельзя важный, самоуверенный и спокойный. Дал рассмотреть пооткрывавшим рты баронским домочадцам свой латный доспех, чистопородного огромного скакуна и щит с коронованным хищным грифоном на красном поле, а после зычно потребовал позвать хозяина. И сказал тому вроде и наедине, но так, что через пять минут уже каждая собака в замке знала: его королевское величество с ближайшими друзьями и свитой охотился в здешних местах, а теперь желал бы отдохнуть под крышей. И не понаслышке узнать, добавил гонец, как живётся его верным вассалам.       Барон Огастас Кроули, как это у тех бывает, кто знает за собой грешки, от слов про «верных вассалов» перепугался не на шутку, успел уже вообразить армию мертвяков с ужасным некромагом-узурпатором во главе, что обречёт огню и мечу его скромную крепость… Но следом за гонцом прибежал, задыхаясь от усталости и волнения, кухонный мальчишка, и подтвердил тоже: охотились, оленей били. Честь по чести, из луков, не чёрной страшной магией. Король — мальчишка таращил глаза и всё поражался, — выглядит совсем как человек, усатый, среднего росту, ни рогов, ни копыт. И свита евонная — люди как люди, разве что доспехи страсть дорогие и лошади такие, что будто чистый огонь под шкурами. Один из королевских людей вроде хромал — ногу, видать, подвернул. Ну или подкову с копыта потерял, предположил мальчишка.       Гарик мог бы сказать, что едва ли некромаги, даже будь они и впрямь копытными, дались бы подковаться — но осёкся, вспомнив вчерашнюю свою молитву. Знак?       Барон Кроули, быть может, был необразован, грубоват и простоват. Но дураком он отнюдь не был. Людей с королём вместе, по словам гонца, было десять. Кухонный мальчишка подтвердил — два кулака без пальца, а недостающим пальцем, видать, был посланец. Гарик прикинул в уме то, что дяде Огастасу и прикидывать не надо было: две дюжины людей у них. Три, если считать стариков, крестьян с ближней деревни и самого Гарика.       На всю эту рать хватит и одного кулака элитной королевской гвардии. Без пальца-гонца.       Сам король-некромаг и трёх таких баронов с их дружинами не заметит.       И всё же… Едва ли это карательный рейд. Разве что король собирается убитых на охоте оленей поднять и штурмовать ими замок барона. Хотя с Арчибальда сталось бы, пожалуй, как искренне считали на севере.       Барон Кроули действительно не был дураком. Рявкнул во всю мощь своей лужёной глотки, собирая всех обитателей замка, и велел готовить. Еду и комнаты, а не мечи с топорами.       С утра и до самого обеда ни одна пара рук в замке не знала покоя.       Под звонкий крик кухонного мальчишки, засевшего на старой яблоне у дороги — едут, едут! — все обитатели замка Кроули, бестолково суетясь, всё-таки худо-бедно заняли места. Слуги во главе с тёткой Матильдой, бессменной управительницей, побросали передники и выстроились шеренгой у стены. Напротив них встали воины барона — все шестеро, считая старого Вердона, седого, но всё ещё сильного как бык. Сам Кроули, со щитом, но без меча, вышел в центр двора. Катриана, бледная и собранная, одетая не девицей, а рыцарем, встала рядом с отцом. А Гарик… в общем, ему было велено скрыться с глаз и сидеть тише воды ниже травы. Барон, не знавший, куда пристроить непутёвого племянника — ни к воинам, ни к слугам, ни с собой не поставить, с дочерью-наследницей рядом, — решил проблему просто: велел скрыться в замке и стеречь младшую кузину, семилетнюю Варлу.       Гарик к такому был готов: поворчал для отвода глаз, хоть барону и не до него было, и скрылся в замке. Варла получила заветную книжку сказок с цветными картинками, доставшуюся Гарику от матери, и надолго замолчала. Сам он, оставив девочку в комнате, пробежал по тёмному коридору, протиснулся в узкое оконце и по карнизу добрался до крыши овина.       И теперь, щурясь от яркого весеннего солнца, разглядывал двор, гостей и только гадал: а что, если нежданный визит короля — в самом деле знак ему, Гарику?       Король, как ему и полагается, ехал чуть впереди. Гарик впился в него взглядом: не было у жуткого некромага и узурпатора ни черепа вместо лица, скалящегося пустыми провалами глаз, ни чёрного балахона, расшитого таинственными символами. Да и конь под ним был обычный, не костяное чудовище с огнедышащей пастью. Усы были, правда, чёрные, как и густые волосы, прижатые тонким серебряным обручем — короной? А в остальном — охотник как охотник, доспех лёгкий, кожаный с кольчужными вставками, да на плечах — короткий бордовый плащ с меховым воротом.       А вот рядом, на полкорпуса только короля пропуская, ехал второй. Даже конный, он казался высоким, а броня, хоть и гибкая в сочленениях, ни капли не походила на охотничью одежду. Цвет волос Гарик не разглядел под шлемом, но смуглое лицо высокого было мрачным, а взгляд — цепким и внимательным.       Этих двоих Гарик разглядывал очень пристально, по остальным лишь взглядом мазнул: стража — она стража и есть, пусть каждый из этих охранников куда родовитее и богаче дяди Огастаса.       Барон короля явно узнал: склонил голову в низком поклоне. Катриана по-рыцарски преклонила одно колено, воины за её спиной повторили жест, слуги же опустились на оба. Глаз никто не поднимал, и только Гарик с крыши овина видел, как быстро обменялись взглядами король и его мрачный спутник. Мрачный скривил презрительно губы, а король, напротив, улыбнулся в чёрные густые усы. Гарик даже подумал, что ошибся: мрачный, хоть ехал позади, куда больше был похож на жуткого короля-колдуна, которым в предгорьях детей пугали.       Но заговорил всё-таки усатый, и всё стало понятно.       — Нам отрадно видеть, что в домах наших вассалов нас принимают с почтением. Надеемся, наш визит не причинил вам неудобств, барон.       — Ваше величество, — ответил Огастас, не поднимая головы. — Ваш визит — огромная честь для меня и моего скромного дома.       — Видишь, Корлагон, — король обернулся к мрачному типу. — Зря ты говорил, что нам тут будут не рады.       Корлагон! Второй некромаг королевства, верный пёс Арчибальда, мрачная тень за его плечом. Арчибальдом пугали, как страшной сказкой — Корлагон же был куда более страшной явью. Пусть король держал меч — но именно генерал был тем мечом, что вскрыл грудь мятежу и вырезал его сердце.       Кто-то из слуг тонко ойкнул во дворе, вздрогнул как от удара Огастас. А на крыше овина под Гариком скрипнула черепица… Дальше всё случилось в один миг.       Корлагон повернулся, кажется, даже раньше, чем вообще мог услышать скрип. Вскинул руку, к овину раскрытой ладонью, ожёг как плетью резким «Арчибальд!»… и Гарик умер.       Смерть была одним кратким мигом, в который сжалась целая вечность. Она была бесконечной чернотой внутри и снаружи, и эта чернота уже почуяла добычу, сжала зубы. Смерть была небытием, но Гарик осознал своё небытие и стал чистым отчаяньем. Гарик-отчаянье вспыхнул среди черноты огненным всполохом, чистым пламенем, невыносимо коротким в вечной смерти… но смерть отступила, дрогнув перед этим огнём.       — … умоляю, ваше величество, пощадите, он не замышлял ничего…       Дядя, понял Гарик. И только после сообразил — жив. Жив! Дышит, хоть и больно, страшно, тело бьётся в лихорадке отступающего ужаса — но он жив.       — Корлагон? — резко бросил король, прерывая Огастаса.       Гарик, превозмогая чёрный ужас, открыл глаза. И разглядел своего убийцу вблизи. Корлагон, спешившись, стоял возле овина, нависая над Гариком. Глаза у него были зелёные и стылые, как сама смерть. Некромаг, не отпуская Гариковых глаз из затягивающей зелёной смерти взгляда, поднял руку.       В этот раз смерть подходила хищной кошкой, подкрадывалась, тронула ядовитыми, острыми как бритва когтями за ноги, поднялась выше… Гарик не мог даже кричать, лишь звал в безмолвном ужасе спасительный огонь. Смерть поднялась к самому сердцу, сжала бьющийся комок в ледяном кулаке — а огня всё не было, не было, не было…       — Стихийник, — сказал Корлагон, отворачиваясь. — Дикий. Сам не понял, что сделал. Убить?       «Убить» для Гарика уже не имело смысла, он и так был мёртв, сердце не билось под ледяной ладонью. Всё было чужим и далёким, всё было неважным.       — Нет, — отозвался издалека король. — Просто глупый мальчишка, Корл. Отпусти его.       Гарик успел отстранённо подумать, что в голосе короля отчётливо звучит… жалость? Сочувствие? Что-то, чего просто не может быть у некромага, чудовища, что играет с самой смертью… И тут жизнь вернулась к нему. Второй раз за день.       Они ушли, ушли все, так и оставив Гарика возле овина. Падение, кажется, стоило ему трещины в рёбрах, и больно было дышать, блевать, захлёбываться слезами и соплями. Но Гарик всё равно дышал, блевал и захлёбывался, тихо радуясь, что никто его не видит таким, и подвывая вполголоса между спазмами.       В себя его привело ведро холодной воды, вылитое на голову. Гарик заорал с перепугу, вскинулся, встретился взглядом с ледяной зеленью — и заорал ещё громче. Получил вторую порцию воды и только тут сообразил закрыть рот.       — Везучий дурак, — спокойно сказал его убийца. — Что делал на крыше?       Гарик помотал головой — стыдно было рассказывать, что подглядывал, потому что слишком никчёмный, чтобы встречать высоких гостей рядом с бароном. Корлагон нахмурился, поднял руку… Хрупкие остатки гордости вмиг были сметены душной пеленой ледяного ужаса.       — Хотел… просто хотел посмотреть, лорд Корлагон… генерал, — проскулил Гарик униженно. — Дядя велел сидеть с мелкой племяшкой, я ослушался, простите. Клянусь, я только посмотреть хотел!       Корлагон глядел пристально и пытал Гарика не болью, но памятью о ней, леденящим ужасом, не опуская руки. Втаптывал его одним взглядом в лужу из воды, грязи и собственной Гариковой блевотины, и, казалось, наслаждался его унижением. Когда некромаг наконец опустил руку, Гарик понял, что плачет навзрыд.       — Везучий дурак, — повторил Корлагон равнодушно. А потом просто отвернулся и пошёл в замок.       И вот тут Гарик едва не взвыл от обиды: предатель огонь вернулся, окутал ласковым теплом, согрел изнутри. Мир в Гариковых глазах подёрнулся оранжевой дымкой. И мелькнула чужая, странная, нелепая до изумления мысль: чуть бы раньше. Чуть-чуть бы раньше вернулся огонь. И тогда уж он бы показал, он бы ответил… И от этой непривычной мысли в собственной голове Гарику стало ещё страшнее.       Он не сразу смог встать. И спокойно думать смог тоже не сразу. Огонь внутри почти погас, но Гарик чувствовал его, теплящийся где-то глубоко и, кажется, смог бы позвать его, если бы не боялся так сильно. Он умылся, двигаясь как кукла на верёвочках, и побрёл к себе в комнату. Один из охранников короля, статуей застывший у дверей в главный зал, проводил его глазами. Гарик не посмел повернуться и посмотреть, что было в этом взгляде: презрение, жалость, равнодушие?       В комнате он достал старую, ещё мамину сумку. Ветхая ткань хранила остатки чар, и в сумке долго не портилась еда, а стекло не билось. Мама рассказывала, что когда-то давно сумка была мощным артефактом, настоящим чудом. Сейчас от чуда осталась бледная тень, а от мамы… от мамы и тени не осталось, только маленький надгробный камень. От отца — ещё меньше; глаза, говорили, у Гарика были точь-в-точь его: круглые, карие в рыжину, совсем не такие, как у дяди. А волосы — мамины, светлые, и среди рыжих, как большинство северян, Кроули Гарик казался чужаком, а не племянником, кровью от крови. Чужаком он и чувствовал себя все десять лет, пока жил тут. С мамой было проще, было почти хорошо; после её смерти… Гарик всхлипнул, но тут же сам себя обругал. Дядя его не понимал, но не обижал и даже не неволил, позволяя копаться в цифрах и редких в глуши предгорий книгах. С двенадцати лет Гарик за него писал письма, а с пятнадцати — вёл всю замковую бухгалтерию. Старший сын барона был той ещё занозой, конечно, и при нём бы Гарику пришлось куда хуже… но война забрала Саймона, а наследницей стала Катриана. С Кати они были друзьями, погодки, осиротевшие подростки — баронесса умерла, рожая младшенькую, Варлу. Даже дядя, помнится, снисходительно кивал, искоса на них глядя; пусть двоюродные, пусть Гарик приблуда по матери, а случись у них любовь — не возражал бы барон. Но не случилось — ни у Гарика, ни у Катрианы. Так и остались друзьями.       А ещё у Гарика был огонь, и этой тайны даже Кати не знала. Огонь сперва снился, шептал голосом матери что-то доброе, тёплое. Потом как-то пришёл наяву. Гарик молчал про огонь, никому не рассказывал, но мысли у него были. Потому и просил знака у богов, сам слишком несмелый, чтобы покинуть дядин дом. Покинуть не мог — и тут оставаться не мог, угасал вместе с огнём, который всё реже и реже приходил, уже только во сне, да и то — смутной тенью, зыбкой памятью…       «Стихийник. Дикий. Сам не понял, что сделал» — сказал Корлагон. И сейчас, в комнате, обняв полупустую сумку, за эти слова Гарик ему был готов простить две смерти и унижение. Маг узнал другого мага. Пусть этот другой был не некромаг, о которых хоть что-то знали даже в глуши, а какой-то «стихийник», да ещё и «дикий». Гарик раньше надеялся, а теперь, после слов Корлагона, поверил.       Маг.       Значит, и правда надо уходить. Искать тех, кто научит. Объяснит. Сделает не «диким». Вернёт Гарику огонь.       Поскреблась в дверь Кати, заглянула робко. Всхлипнула, обняла Гарика, захлюпала носом. Потом, успокоившись, рассказала, что высокие гости — люди как люди. Один из рыцарей отнёс на кухню две оленьих тушки, и будет вечером пир, не чета тощим курицам и опостылевшей баранине. Его величество, сказала Кати, очень любезен, и на Гарика не сердится. Корлагон, конечно — тут она понизила голос, шепнула в самое ухо — чудовище. Не зря молва его окрестила, видно, генералом Смерть. Лицо каменное, слова не скажет, только косится страшно да тенью за спиной короля неотступно маячит.       — А ты как? — спохватилась Кати. — Я видела, как ты в замок зашёл, но выйти не смела — за столом с королём сидели. Ой, как я за тебя боялась, и за себя, и за дядю, и за Варлу. Но я ведь рыцарь… ну почти рыцарь. Я даже попросила за тебя, Гарик, чтобы он не сердился.       Гарик слушал её трескотню и думал, что он и в самом деле умер. Его убил Корлагон, Кати любезничает с королём, мамина сумка почти собрана: декорации те же, что и при жизни, а вот события явно иномирные. И он, Гарик, в том мире маг. Дикий стихийник.       Кати ушла, так про сумку и не спросив: и без того рисковала, навещая опального, перед всеми виноватого кузена. А Гарик всё сидел и думал, никак не мог понять, что важнее взять с собой: ещё пару тёплого исподнего или мамину книгу сказок с картинками.       Ближе к ночи Гарик осмелел — или, скорее уж, очумел от одиночества, неизвестности и банального голода, — и вышел из комнаты. Олениной пахло так, что слюнки потекли. Домоправительница дяди расхаживала по коридору, в волнении теребя края самой своей нарядной шали. Гарик сочувствовал Матильде, которую с первого знакомства звал тётей. Она старалась, но в замке Кроули жили просто, а по столичным меркам, по королевским — так и вовсе в нищете. Матильда как могла обустроила лучшие комнаты: спальни барона и баронессы, запертую три года комнату погибшего Саймона, даже дочек баронских на время монаршего визита в крыло слуг переселила. В кухне творили свои кухонные чудеса из остатков зерна, первой весенней зелени, рыбы из замкового пруда и пожалованной гостями оленины.       — Гарик, — всплеснула руками Матильда. — Что же ты устроил, поганец этакий! Чуть нас всех не угробил! Кушать хочешь, мальчик? Ты в зал не ходи, если не позовут, не зли уж их. Бедненький, тяжело тебе пришлось? Но каков поганец, а? Зачем на крышу полез?       Матильда тараторила без умолку, что с ней приключалось только в минуты крайнего волнения. Гарика она то костерила поганцем, то принималась жалеть. Он вывернулся из её объятий и побрёл по чёрной лестнице в кухню. Надо было поесть до отвала и по возможности разжиться припасами: уходить так уходить. Плана у него не было, но какой-то инстинкт, внутренний тонкий голосок нашёптывал, что надо держаться своих, идти за ними, по их следам. «Своими», с ужасом понял Гарик, он уже начал считать короля и генерала. Пусть некро, но маги же. И они точно знали то, что мучительно, до дрожи внутри хотел знать Гарик.       Дикий стихийник.       Когда Гарик возвращался с кухни, сытый и с двумя кругами хлеба в руках, гости уже, видимо, разошлись спать. Не стоял у дверей зала королевский стражник, зато суетились, переговариваясь, слуги. А в комнате Гарика сидел барон Кроули собственной персоной.       Гарик замер на пороге, не зная, чего ожидать. Рука у барона была тяжёлая, и за дело он тумаков никому не жалел. Но дядя смотрел не зло, не сердито. Растерянно и виновато. Племянника он будто бы и не заметил сперва.       — Дядя? — позвал Гарик. Под лопаткой засосало от нехорошего предчувствия.       — Гарик, — отозвался барон. — Гарик, ты… Проклятье! Гарик, его величество требует тебя. Чтобы ты пришёл к нему в комнату. Я… не смог отказать. Прости.       В груди у Гарика скрутило тем же смертным холодом, каким его пытал Корлагон. Зачем он королю? Решил всё-таки казнить за покушение? Или, напротив, хочет помочь перестать быть «диким»? Или некромаги ненавидят стихийников, и Гарика сейчас убьют из-за того, чего у него и нет вовсе?       — Зачем? — вырвалось у него.       Барон отвёл глаза.       И Гарик, холодея, понял.       Среди прочих мерзостей, что приписывали некромагам в северных предгорьях, было и то, что Гарик считал… не выдумкой, конечно, но и не верил до конца слухам. Все они, со смертью якшающиеся, — извращенцы, шептались тут. Мужеложцы. Не принимает их мерзостной не-жизни благодатное женское лоно, и они не способны зародить семя. Вот и предаются грязному, противоестественному совокуплению с мужчинами. У себя, в беззаконной столице, даже творят гадкие ритуалы, насмехаясь над священной традицией семьи — женятся мужчины на мужчинах, женщины на женщинах, не стыдясь свой позор выставляют напоказ.       Гарик эти слухи знал. И про то, что браки однополые бывают — тоже знал, причём достоверно. Но вот в то, что такая мерзость — от некромагов идущая зараза, не верил.       Потому что в себе он никакой некромагии никогда не чувствовал.       В отличие от грязных противоестественных желаний.       Гарик молча повернулся и вышел из комнаты. «Его величество требует тебя», — сказал дядя. Только бы и правда он, думал Гарик, и больше ничего не было, ни других мыслей, ни чувств, ни страха. Только бы король, который велел отпустить его, глупого мальчишку. Который улыбался в чёрные усы и говорил с жалостью. Который был живым.       Только бы не Корлагон.