Феникс

      Он рассмеялся: как всё оказалось просто! Насколько же это было очевидно, легко и правильно! Почему, почему он не додумался раньше?       Он ждал, что огонь придёт к нему. Помогать, защищать, убивать. Огонь и приходил, но трудно, неохотно. А надо было — наоборот.       Всего лишь надо было прийти к огню самому.       Не было больше боли, страха, криков умирающих. Не было стальных жал, которыми скалились стрелы, лежащие на натянутых тетивах. Даже ободранных рук не было и саднящих щёк. Просто надо было уйти оттуда и позволить огню принять и защитить.       Мир вокруг стал огнём. Или это он сам наконец пришёл к огню, в мир огня, в дом огня.       Вернулся домой.       Тут всё было причудливо, изменчиво и невероятно красиво. Он сперва просто любовался, гладил ластящиеся к рукам шаловливыми котятами языки пламени. Потом попробовал — и огонь послушно принял новые формы, отзываясь на желания, даже на тень желания. Взвился вдали тонкими изящными башенками волшебного города, и он улыбнулся, зная: там ждут чудеса. Надо просто захотеть попасть туда — и дивный город раскроет свои тайны, расскажет свои сказки, покажет сокровенную красоту. И дальше, за горизонт — горы, леса, замки, все сотканные из огня, ждущие с нетерпением, готовые, поющие: ты вернулся домой, мальчик, ты нужен, ты любим, мы ждём тебя, только тебя, навсегда!       Он снова рассмеялся счастливо и свободно. Он не спешил туда, он поверил сразу, что все чудеса огненного мира теперь его и никуда не денутся. Он мог быть ленивым, неторопливым, смакующим — чудеса всё равно ждут. А пока — он вскинул руки, и руки обратились крыльями, огненными крыльями феникса. Парить в воздухе было прекрасно, свободно и легко. А потом они, конечно, прилетели — настоящие фениксы, даже лучше, невероятнее, волшебнее, чем на картинке в (сгоревшей) книге сказок. Ворковали, принимая его в стаю, звали с собой. Он захотел понимать их язык — и понял. Фениксы пели о пламени, и о том, что (смерти нет а) есть только бесконечное и яркое, радостное и огненное возрождение, перерождение, песня пламени и счастье-счастье-счастье.       Потом — время тут не имело значения — ему прискучило летать, и он спустился вниз. Тонкие, как стволы юных берёз, язычки огня обратились деревьями, зацвели для него, приветствуя, соцветиями искр. Он захотел, чтобы стала ночь — и небо над ним потемнело. Фениксы, поющие о счастье, вспыхнули ещё ярче, косматыми звёздами-кометами, и закружили над ним, прощаясь. Он отпустил их с лёгкой, тонкой грустью: встреча, знал он, снова будет, стоит лишь соскучиться и захотеть. Он, кажется, уже успел соскучиться, но всё равно отпустил, чтобы затосковать чуть больше, чтобы ярче было новое свидание и новый полёт с ними. Всегда и навсегда.       Пламя было очень разным, всем сразу и одновременно. Оно всё ещё было огнём, самой сутью огня, но соглашалось (пока ты не привыкнешь, пока ты не забудешь, мальчик) играть всё, что он только хотел увидеть. Сейчас пламя обернулось замком: приземистым, надёжным, крепким (замком барона кроули). Он вошёл под его своды — и кресло у камина, раскрытая книга, далёкая, чуть слышная музыка уже ждали его, манили отдохнуть. Он принял новый подарок, улыбаясь. Он был дома.       Он бы совсем забыл (о времени), потому что это было неважно. Но иногда вдруг прорывалось что-то тревожащее, неприятное, что-то, что не отзывалось с готовностью безусловной любви, предугадывая его желания. Однажды, когда он бродил по лесу, в котором деревья наперебой рассказывали ему странные и щемяще-прекрасные истории без начала и конца, он вдруг почувствовал (холодную воду, льющуюся за шиворот) что-то неприятное. Ему не понравилось (быть мокрым замёрзшим несчастным), и он отменил это, отмахнувшись рукой, превратившейся в крыло, и улетел в фиолетовое небо, где ждали фениксы. Потом, сидя в высокой башенке и глядя сквозь витражные окна на огненные облака, он услышал (знакомый голос гарик-гарик-гарик) далёкий звук, но ему не понравилось «знакомый» и «голос», хотя понравилось «гарик», и он снова улетел, а башенка и витражи окон рассыпались искрами, едва он покинул их. В лесу его поджидал (высокий человек в латных доспехах с колючими глазами холодной зелени) кто-то, и всё это вместе (тревожило и пугало) было неприятно, и впервые не получилось просто отмахнуться, пришлось сбежать из леса. Впрочем, огненное море, лижущее игриво тёплый песчаный — где каждая песчинка была искрой — берег, успокоило и уверило, что любят-спрячут-защитят.       Он снова парил с фениксами, и уже не пытался понимать, а просто чувствовал всем существом их дивный язык, уже почти смог петь на нём сам, когда увидел внизу странное. Двое стояли на дороге, и они были (растеряны и несчастны) там, и они (боялись) огня. Ему не нравились «растеряны», «несчастны» и «боялись», но остальное — понравилось, и он спустился к ним, чтобы рассказать и успокоить.       Они были красивые, оба, мужчина и женщина. Совсем не так, как красив огонь, совершенный и безупречный. Они были… обычными, но всё равно понравились ему. Он опустился перед ними и перестал быть фениксом, стал таким же, как они, тоже несовершенным — чтобы они перестали бояться.       «Гарик», сказала женщина. «Гарик, мы твои гости». Ему понравилось всё, что она говорила. Как она говорила. Он даже повторил тоже:       «Гости», «Гарик».       Из-за этого он вспомнил, что у него есть губы, рот, и язык, и звук.       Но «гости» всё равно было хорошо, и он не стал отмахиваться и забывать.       — Спасибо, Гарик, — сказала женщина. — Спасибо, что пытаешься.       Он кивнул, пока не готовый снова говорить, но сделал им — гости ведь — красивый дом и удобные кресла. Три кресла.       — Мы — твои гости, — снова повторила женщина. — Мы не сможем тут летать как ты, и не можем приказывать миру. Мы… немного его опасаемся. Ты поможешь нам?       Она была красивая, и ему нравилось, глядя на неё, вспоминать слова и смыслы, которые он забыл. «Русая» — не огонь, но всё равно красиво. Глаза добрые, и цвет — да, очень красивый, как песок. Тёплый, жёлтый. И голос мягкий. Он решил, что постарается, чтобы гостье было хорошо у него в мире.       Чем больше он смотрел — тем больше вспоминал и понимал. Ему не нравилось понимать и вспоминать, но всё ещё нравилась гостья, и он терпел ради неё.       — Гарик, что это за место? — спросил второй, который был мужчина: бородка с проседью, и в волосах цвета перца солью-сединой посыпанные пряди у висков, но лицо молодое.       Гость был тревожащий, но тревожащий приятно. Волнующий. И гость принёс с собой память о «вопросах». Вопросы — это было хорошо, он, кажется, любил вопросы. Говорить вопросы… задавать вопросы. И получать ответы. Искать ответы.       Это было странно, но очень заманчиво: вспомнить про вопросы и ответы (и спрашивать корлагона про агара, но это страшно).       — Что это за место, Гарик, как ты думаешь? Ведь не можешь ты не думать, правда?       Это был вызов, и Гарик не хотел думать, не хотел вызовов… но и хотел тоже.       — Давай, мальчик, ну же, — непонятно попросил гость. От его голоса, мягкого, словно бы текущего, стало щекотно.       Гость ждал чего-то, щурил тёмные глаза.       Неясное, смутное пока беспокойство шевельнулось внутри. Засаднило, растревожилось, и он захотел снова стать огнём и улететь к фениксам, где было просто, понятно; он уже почти взмахнул руками, обращаясь в огнекрылого, лёгкого, забывающего эти (слова) звуки, которые делали неприятно, но гость всё вил, вил вокруг свои вопросы, словно невесомую удавку набрасывал…       — Где мы, Гарик? Где мы? Что это за место, мальчик?       — Не (не хочу не буду зачем вопрос делает больно неспокойно) знаю. — Он понял, что его (поймали схватили связали) уже не отпустят вопросы. Они зияли в мире прорехой, и — улетай теперь, не улетай — но думать, думать придётся, хоть и не хочется. Что это за место?       Что это за место?       — Дом, — сказал он, чтобы сбежать, избавиться от этих коварных пут, бросить гостю подачку, и пусть уйдет, отпустит его, и тогда вернётся легкость и песня фениксов, не задающая вопросов. — Мой дом!       Гости заулыбались. Они искренне радовались, они смотрели добро и открыто. Им нравилось, что он отвечает — а ему нравилась их радость. Пусть вопросы тревожили, но было и приятно тоже.       — А чей дом, Гарик? Кто ты? — снова спросил мужчина. Гость ждал, верил, и так не хотелось видеть разочарование в прищуренных глазах, что он собрал себя в кулак. Нелегко было становиться неподвижным, и ещё сложнее — постоянным, когда уже почти превратился в вечнотанцующий изменчивый огонь. Но ответ был, подсказка была рядом, и в звуках, и в словах.       — Гарик. — Вокруг этих звуков легче всего было оставаться не-огнём, хотя, как и «дом», смысл пока ускользал. — Я Гарик. Гарик. Я. Это Гарик.        — Молодец, Гарик! — Гость плеснул чистой радостью, широко улыбнулся, приглашая отвечать дальше. — А кто ты ещё?       (очень страшно дальше не хочу не буду просто гарик хватит отстаньте отстаньте)       Гости поднялись. Женщина погладила его волосы, и это (мама) отозвалось чем-то тёплым, даже теплее огня вокруг. Мужчина осторожно коснулся Гариковых ладоней, совсем невесомо провёл пальцами по запястьям.       — Умница, малыш, умница, — шептала гостья. — Давай, Гарик, ты сможешь.       Второй просто смотрел, и глаза у него были тёмные, прищуренные. Он тоже верил и думал, что Гарик — умница и сможет.       Захотелось сбежать от их ожиданий, путами ложащихся, сковывающих необходимостью быть для них тем, в кого они (как верил корлагон убей темпера) верили. Но если сейчас стать огнём — они (обожгутся умрут уйдут бросят его опять одного) расстроятся, а Гарик хотел, чтобы гости радовались.       — Маг. — Далось легко, хотя и эти звуки пока ничего не значили. — Маг. Человек. Племянник… Пленник…       — Чей? — настойчиво спросил гость. Его пальцы сжали запястья чуть крепче. — Чей племянник, Гарик? Чей пленник?       Мир вокруг начал дрожать, подёрнулся рябью. «Племянник» и «пленник» не могли быть просто так, сами по себе. Они вели за собой смутные образы других людей, неприятные, нежеланные, пугающие.       Память неуклонно просыпалась.       — Не хочу! — закричал Гарик. — Не надо!       Но слова и образы уже прорвали плотину, и снова забыть нельзя было…       — Я убил, убил, а Корлагон — он убивал меня, и учил, но и убивал, не прогнал, но я не нужен, зачем я? Деревня горит, там все умирают, там смерть, страшно, я держал, не давал им умереть! Их заперли, заперли, бросили умирать, и меня бросили тоже, дядя бросил, и Корлагон бросил…       — Бедный мой, маленький, держись, Гарик, всё хорошо, держись. — Женщина шептала, гладила по волосам, по щекам, стирала мягкими пальцами слёзы, и её голос и руки успокаивали, уводили обратно, обещая забытье…       — Гвин, — сказал мужчина. — Не так.       Сильные руки не дали свернуться комком бездумного огня, не позволили уткнуться лицом в колени. Гость не давил, но был непреклонен. Его ладони обхватили лицо, он почти прижался своим лбом к Гарикову, и проще было подчиниться этой неагрессивной, но уверенной силе, проще было смотреть в глаза и слушать голос, обволакивающий, уводящий от самозамкнувшейся на себя боли.       — Ты есть, Гарик, — говорил гость. — Ты есть, ты справишься. Ты уже справился, ты смог. Ты победил. Только не сбегай сейчас. Слушай. Слушай меня, Гарик. Ты жив, и те люди, которых ты спасал — они тоже живы. Ты сможешь всё, я клянусь. Ты мне веришь? Верь, потому что мы не можем врать в твоём мире. Верь, Гарик. И вспоминай.       …Темпер понял в самый последний момент, уже не успевая увернуться. Гарик смотрел — время застыло, стало вязким и тягучим, как мёд, горький мёд, пахший дымом и смертью. Красивое лицо сэра Озрика исказилось, рот распахнулся то ли для крика, то ли для приказа… И он хлебнул огня, выпил его как воду, беззвучно и страшно. Вспыхнули нимбом рыжие волосы, вскинулся на дыбы белоснежный конь, и Темпер повалился на спину, медленно-медленно, словно минуты сжались в секунды, в удар сердца. И два лучника рядом с ним рванули тетивы сразу, одновременно, Гарик видел боковым зрением стальные жала стрел, нацеленные в упор, и знал, что — всё.       Сейчас будет настоящая смерть. Может быть, безболезненная. В любом случае — окончательная и быстрая. Навсегда.       Но смерть не вошла стальным жалом стрелы в сердце — она сжала уже знакомой болью в ледяной кулак, навалилась со всех сторон. Гарик взвыл от обиды — почему ему не дали хоть умереть легко, за что продолжают мучить? Неужели он не заслужил? Никогда теперь не сбежать от удавки, от плети, петлёй на шее затянувшейся? Остаться вечной жертвой некромага?       Но лёгкие упрямо тянули воздух, а сердце всё ещё колотило в рёбра. На втором вдохе только пришло, навалилось осознание — нет боли. Только страх, ледяной ужас — но боли нет.       И стрелы с голубым оперением завязли в окружившей его тьме, не коснувшись кожи.       Щит, понял Гарик, и захлебнулся теперь уже облегчением. Благодарностью. Если дышать — и ползти, ящерицей уворачиваясь от копыт, сапог, мечей — то можно гнать от себя панику, гнать страх.       Глубинное, дикое, звериное в нём отчаянно цеплялось за жизнь.       Щит Корлагона — рука в ледяной, но такой надёжной латной перчатке — отвёл ещё один выстрел. Потом — смягчил удар мечом, сбив замах какого-то рыцаря. Гарик откатился в сторону, увернулся и пополз под защиту частокола, спасаясь от разгоравшейся вокруг битвы.       — Он поставил мне щит, — сказал Гарик, совсем став собой. — Корлагон спас мне жизнь.       Гость улыбнулся опять, снова почти незаметно, будто глаза прищурил.       — Магия смерти нередко спасает жизни, Гарик. Как огонь может остудить. Что последнее ты помнишь?       Гарик сжал руками голову, отворачиваясь от незнакомца.       — Было страшно, — признался он. — Очень. И больно почти непрерывно: заклинания тьмы как кнуты лупили по рыцарям, задевая меня. Я… я так струсил, что только сидел у стены и скулил. А рядом умирали люди, они сгорали заживо в запертом доме… Я не мог помочь, огонь не слушался, а добежать до двери, вытащить полено — я слишком боялся. И тогда… я правда не знаю, как у меня получилось, но я стал втягивать тепло, чтобы там, в доме, не было так горячо. Я тянул, тянул… А потом, кажется, заснул. И проснулся уже тут, но не совсем я.       И только замолчав, Гарик наконец понял, как много у него вопросов.       Гости переглянулись. Гарик теперь мог их рассмотреть и понять, что он видит. Воспоминания о том, как он был огнём, как он чувствовал мир, будучи огнём, теперь казались смутными: одни сплошные ощущения, странные, непрочные ассоциации и эмоции. Оба гостя, впрочем, продолжали нравиться ему и теперь. Невысокая, чуть полноватая женщина лет тридцати не была красавицей ни в северном, ни в южном понимании: скорее мягкая, женственная, чем яркая, она преображалась, улыбаясь. Грела, не обжигая, и ею хотелось любоваться. Русые волосы, ямочки на щеках, светлые, почти жёлтые глаза… Нет. Не могла она быть мамой, хотя и показалось на миг…       Мужчина, её ровесник, был, напротив, типичным южанином. Гарик уже присмотрелся к их смуглой коже, тёмным волосам, привык к резковатому акценту. Едва ли гость был старше короля и Корлагона, но в аккуратной тонкой бородке изрядно, на четверть седины было, как и в волосах. Он тоже был Гарику незнаком.       И представляться они не спешили, хотя его самого знали.       — Ты не совсем заснул, Гарик, — сказала женщина, обменявшись с мужчиной быстрым взглядом. — Это место… Мы не знаем, как оно называется, но тут живёт стихийная магика. В некотором смысле это правда твой дом.       Она снова посмотрела на мужчину и замолчала. Гарик собрался с мыслями.       — И как я сюда попал, если не уснул? И как… вернуться? Смогу я вернуться, или?..       Гарик не договорил. Догадка пришла внезапно, и он отчего-то поверил. И при этом не испытал ничего. Вообще.       — Или я окончательно умер? — всё-таки спросил он, потому что гости, кажется, не поняли.       Женщина улыбнулась, и на её щеках опять проступили ямочки.       — Нет, мальчик, ты не умер.       — Пока, — вмешался мужчина.       Женщина вздохнула.       — Послушай, Гарик, у нас не очень много времени, — спокойно сказал гость. — Счёт, конечно, не на минуты, но и долгие увлекательные беседы вести некогда. Сейчас важнее другое: ты хочешь вернуться?       Вдалеке запели на своём воркующем бессловесном языке фениксы.       — Зачем? — спросил Гарик просто, не умея выразить всего.       Зачем — туда? Там больно и страшно, и никому он не нужен, а тут… теперь, конечно, бездумное, бессмысленное растворение в огне уже не казалось таким уж счастьем, но…       — Кому я там нужен?       Мужчина откинулся в кресле, сцепил в замок длинные пальцы и неожиданно рассмеялся. Тихо, незло, вовсе не обидно.       — Ты видишь, Гвин, — спросил он у женщины, но не сводил с Гарика прищуренных глаз. — Очарователен, правда? Первые лица королевства, забыв все дела, возятся с ним, а он — зачем? Арчибальд всех на уши поднял, к Корлу даже мне подступиться страшно, да и мы с тобой, Гвин, тоже не самые никчёмные бездельники, сидим тут, слёзки ему вытираем. Кому он нужен, в самом-то деле?       Южанин дразнил его, как раскапризничавшегося ребёнка, и Гарик насупился обиженно. Хотелось, чтобы пожалели… Вот женщина жалела, а этот только смеялся…       — Дядя меня выгнал, — пожаловался Гарик. — А лорду Корлагону я совсем не нужен, у него Агар есть.       Гости опять обменялись взглядами.       — Возвращайся, Гвин, — тихо сказал мужчина. — Скажи ему, пусть оттуда тянет. Он знает, как. Так себе якорь, но лучше, чем никакого. Я попробую тут.       Женщина кивнула. Склонилась над Гариком, коснулась лба прохладными губами.       — Спасибо, — тихо сказала она. — За гостеприимство и… за остальное. Увидимся наяву, мальчик.       Гарик смотрел, как она уходит, с каждым шагом становясь всё прозрачнее и невесомее. Гвин. Имя казалось знакомым, и уже почти удалось зацепиться за что-то…       — Ну, а теперь, когда наша слишком уж добросердечная леди нас покинула, давай-ка, Гарик, серьёзно поговорим о «кому-я-нужен», — насмешливо сказал мужчина. — И для начала — ты нужен Корлагону. Жизненно, — или, пожалуй, смертельно — необходим. У него, как ты метко подметил, есть Агар, но… Да и я, знаешь, не привык разбрасываться ни любовниками, ни учениками. Так что, Гарик, тема нашего первого урока — как выйти из колдовского транса и вернуться в реальный мир.