Кофе без сахара

      Пробуждение приходит с первыми лучами солнца, полосами мягкого света разрезающими бродящие по комнате тени. Очако сегодня не спится, а Кацуки просто не выносит звона посуды с утра пораньше. Вот и поднимается ни свет ни заря, нарочито громко хлопая дверью в свою комнату: заявляет о присутствии, в полусонном состоянии добираясь до кухни.       Они встречаются в комнатушке с круглым деревянным столиком и плотно закрытыми шторами. Едва ли не сталкиваются лбами у входа, вот напасть. Бакуго морщится, а Урарака, ладонью потирая веки, доброжелательно бубнит ему «утречка». Спросонья, поди, и не узнала его совсем, вот и любезничает.       А ведь они даже в чём-то похожи. Если денёк выдаётся спокойный, то оба спят до полудня: Бакуго и не просыпается, а Урарака смакует минуты свободного времени, утыкаясь лицом в подушку и сладко что-то бормоча. Любит она понежиться в тёплой, нагретой летним солнышком постели, путаясь в одеяле и пытаясь ухватиться за краешек убегающего сна. У неё всегда цветные сны, и она всегда шушукается о них с другими девчонками; если только вдруг не приснится что-то странное, необычное. Очако о таком умалчивает, а как спросят по привычке — краснеет, прячет лицо в ладонях и взмывает к потолку, чтобы никто не смог достать.       Бакуго почти ничего не снится. А если снится, то какая-то несусветная чушь. Сражения, проигрыши, детские реминисценции, отдающие неприятным гулом в ушах — короче говоря, это действительно не то, о чём стоит рассказывать. Да никто и не спросит. Конечно, Очако может ляпнуть что-нибудь подобное, но он ей отвечать вовсе не обязан. Тоже мне. Вот только встретишься с ней случайно глазами, и быстрый ответ сам по себе срывается с языка:       — Ничего мне не снится, — он отмахивается рукой, мол, хватит уже нелепых попыток завести разговор, — Тише будь.       Неужели он в последний раз был так непривычно мягок? Брр… Воспоминания о предыдущей встрече в гостиной навевают какое-то непонятное ощущение слабости и отвращения. Наверное, всё-таки отвращения. Наверное, в свою сторону.       Ничего не отвечая на приветствие, парень хмуро опускается на стул и подпирает голову рукой. Сейчас бы не заснуть прямо тут, за столом. Урарака, возившаяся у плиты с приготовлением завтрака, вскидывает бровь: её проигнорировали, что ли? По щекам и подбородку стекают капли воды — видно, девушка, смывая в раковину остатки сна, позабыла про отсутствие на кухне полотенца. Скорее всего, кто-то из ребят утащил его в стирку, а новое забыл принести.       Очако удивительно молчалива. Интересно, а она всегда такая по утрам? Кацуки не доводилось ещё встречаться с ней на общей кухне в такую рань. Обычно он приходит часам к одиннадцати, когда стол оккупирован Киришимой, Каминари и Минедой, оживлённо что-то обсуждающими. С ними, конечно, хлопот не оберёшься, зато Эйджиро иногда может поддержать разговор, а Денки — выкинуть на удивление смешную шутку. Но Бакуго, разумеется, смеяться не стал бы.       Свист чайника прерывает тишину, и Бакуго снимает его с плиты, пока Урарака щедро мажет тосты клубничным джемом. В этом плане она такая максималистка, что даже не по себе становится. Кацуки даже съязвил как-то, мол, дома не кормили, что ли. А она посмотрела на него своими большими удивлёнными глазами и ответила, что такой вкуснотищи давно не ела. На попечении у академии, всё же, не надо беспокоиться о лишних тратах, и сытного продовольствия им хватает с лихвой, а Урарака же ради своих родителей считала каждую копеечку. Бакуго случайно узнал. Потом стало неловко, что в тот раз раскрыл варежку на такую неоднозначную тему.       Он заваривает себе кофе по лучшему авторскому рецепту — три с горкой чайные ложки растворимого заливает неразбавленным кипятком, чтобы от кружки поднимался горячий, ароматный дым. Если добавить в кофе дрянь вроде сливок или сахара, то это к чертям убьёт весь напиток. Кто вообще верит в то, что сладкий кофе с молоком способен пробудить человека ото сна. Ведь вся прелесть в том, чтобы он был чёрный, горький и обжигающе горячий, приводящий в чувство с одного глотка.       Кацуки отпивает немного этого сказочного напитка и морщится. Во рту оседает горький осадок. Ничего непривычного в этом нет: лишь сигнал к тому, что сейчас по телу пробегутся маленькие молнии, вмиг прогоняя остаток сна. Он вдыхает щекочущий нос свежий запах, наполняющий бодростью всё его нутро, и замечает пристальный взгляд Урараки… грызущей кубик сахара. Ещё одна её странная привычка.       — Чего? — смутившись, косится Кацуки, вытирая губы, — Чё пялишь-то?       — Да ты сахар забыл положить, — неловко улыбаясь, Очако протягивает ему в ладони два белых кубика, — На, а то кривляешься так, будто половину лимона откусил.       Немного опешив, парень перевёл взгляд с ладони девушки на её беззаботную мордашку. А потом снова на ладонь. В нём постепенно закипало странное, неестественное возмущение, будто он вживался в написанный кем-то сценарий. Урарака же шевельнула несколько раз указательным пальцем, мол, давай бери уже, это бесплатно.       — Не нужно мне, — начал он как-то растерянно, постепенно возвращаясь в прежнее своё состояние и повышая голос, — Сказал, нахер надо. Кофе сахаром только портить.       — Ты же морщишься, — упрямо повторяет она, нахмурив брови, — Горько?       — Горько.       — Так чего не берёшь? — искренне не понимает Очако, желая докопаться до правды.       Бакуго делает ещё глоток, чтобы утопить в чёрной жиже всё то, что он думает про деланную дружелюбность навязчивой собеседницы. И снова морщится.       Горько. На этот раз реально горько.       Почему-то так горько, что захотелось сплюнуть в сторону. Чёртово влияние этой девки. Она же, покачав головой, невзначай подкидывает в руке кубики сахара… и они застывают в воздухе, а потом, описав красивую дугу, приземляются в кружку Бакуго.       Что за…       Очако, прыснув в кулачок, шустро успевает принять раскаявшийся вид и поднять обе руки, показывая Кацуки, что сдаётся. Он, чертыхаясь, пытался выловить ложкой проклятый сахар, но тот ускользал прочь, оседая на дно.       — Попробуй, — настойчиво произнесла Урарака перед тем, как Бакуго готов был вылить всю кружку ей на голову, — Попробуй, Бакуго-кун, это на самом деле не так плохо…       — Да иди ты-ы… — начал он, но, заслышав в коридоре шум, молча сжал пластмассовую ручку так, что она едва не расплавилась, — нахер. Нет настроения орать на тебя.       Очако, пожав плечами, как ни в чём не бывало уплетала тост за обе щёки, измазав пальцы в джеме. Как ребёнок. А в перерывах между трапезой грызла оставшийся кусок сахара, да так, что ей даже не скажешь ничего. Слова застряли в горле и не хотят выходить наружу. Вот же. Засмотревшись на эту мирную картину, Кацуки по привычке тянется к кружке, покрепче сжимая её в руке.       Сладко.       Сладко, и вовсе не приторно. Горький осадок исчезает, растаяв крупицами на языке. Смакуя это новое ощущение, Бакуго задумчиво отводит взгляд, блуждая глазами по люстре и потолку. Очако расцветает, радостно улыбнувшись.       — Нравится? — спрашивает она, хотя и так знает ответ.       — Не, нихера, — отвечает он безо всякой интонации, признавая то, что девчонка опять его обдурила. И не боится же. Демонстративно отставив кружку, парень наблюдает за тем, как в дверном проёме появляются другие заспанные девушки.       — Очако-чан и… э, Бакуго?! Вы что это тут делаете? — Мина, как обычно, чертовски громкая, и при первом её сказанным за день слове начинают вянуть уши, — И почему в такую рань?       — Срань, — отрезает Кацуки в ответ, опуская кружку в раковину и вытирая руки, — Если пришли жрать, то нечего чесать языками.       — Как грубо! — до него долетают звуки шумных протестов, но он не оборачивается. Лишь незаметно поднимает ладонь в каком-то странном жесте, вроде прощального, чтобы только Урарака заметила. Вся возня плавно перетекает на кухню, и можно уже не бояться быть потревоженным лишними расспросами.       И всё-таки, может, стоит иногда добавлять один маленький кубик сахара?