Кофе без сахара

      — Доброе утро, дорогие слушатели! С вами Урарака Очако, и сегодня мы начинаем с Джузеппе Тартини. Что может быть лучше скрипки под чашечку свежего, ароматного кофе? Бодрит, не так ли?       Кацуки следует совету радиоведущей, насыпая в кружку три с горкой ложки кофе и заливая всё это горькое месиво кипятком. Вкусно. Бодряще. Заставляет, конечно, скривить рожу, как перед смертью, но всё ещё очень вкусно, наверное.       Бля, Каминари снова забыл купить сахар, идиотина.       Так бы, может, он всё-таки бросил ложечку, чтобы жизнь показалась хоть немного слаще. Хотя с двумя придурками-сожителями в вечно грязной комнатушке есть всего одно спасение — её голос… То есть, скрипка. Да, точно, скрипка.       Смачно отхлебнув из кружки, Бакуго опрокидывается на спинку стула, косясь то на еле скрипящий радиоприёмник, то на дверь. Конечно, ему без разницы, если кто-то сюда зайдёт — всё равно все о хобби парня, совсем не мужском, давно уже наслышаны. По крайней мере, жильцы этой и соседней комнаты точно. Одно произведение сменяет другое, скрипка плавно переходит в пианино, внезапно добавляется высокий, противно режущий уши женский вокал… Господи, какая же тягомотина. И вся эта многочасовая пытка только для того, чтобы в перерывах между унылым дерьмом и унылым дерьмом услышать её голос.       — А теперь — «Вальс дождя» Фредерика Шопена. Что приходит вам на ум, когда вы слышите это произведение? Я вот представляю прогулку в одиночестве под дождём, под большим красным зонтом, и, может, чтобы по пути я встретила потерявшегося котёнка и забрала его домой… Упс, хе-хе, — её звонкий голос от и до пропитан счастьем; старается говорить серьёзно, а того и гляди перейдёт к странным рассуждениям и всё перекроит на свой лад, — Я немного заболталась… Что же, давайте продолжим наслаждаться классикой!       Каждое её слово имело особое значение… по неизвестной причине. Хотелось закрыть глаза и слушать, слушать, слушать — кожей впитывать — вбирать в себя источаемое её нежным голосом тепло. Да это, чёрт возьми, даже лучше солнечных ванн! Интересно, с каких пор у Бакуго в запасе так много слов и чудаковатых сравнений? Точно эта девчонка тому виной…       Он хотел слушать и слушать, не переставая. Но вот заканчивается её последняя реплика, и из радио снова слышатся, перебиваемые редким шипением помех, звуки унылого пианино. Вот стучит кто-то по клавишам, делать ему нечего, а Бакуго тем временем теряет истинную связь с прекрасным.       — Хэ-э-эх… — изо рта вырывается тоскливый вздох, сопровождаемый скучающим бульканьем в кружку. В среднем, каждая классическая композиция длится от трёх до пяти минут, поэтому у него есть целых — постойте-ка, да, точно! — целых четыре минуты, которые он может посвятить себе. Поэтому Кацуки идёт подлить себе кофейку, чтобы скрасить как-то ожидание.       Урарака, блин, это всё твоя вина!       Вот так его жизнь перевернулась с ног на голову из-за какой-то радиоведущей.       Вот так он теперь часами просиживает зад на кухне, слушая эфир.       Вот так он оказался в ужаснейшем положении, совсем не понимая, что дальше делать.       Интересно, можно ли было влюбиться в голос? Любовь с первого взгляда — это, конечно, знакомое парню понятие, но он в такую херню никогда не верил, вот ещё. Влюбиться в друга детства — тоже популярная тема: такая обычно мелькает в сериалах, которые, по вечерам, закинувшись сушёными кальмарами, тайком смотрит Киришима (и ревёт потом в подушку наверняка, но это лишь наглое предположение Кацуки). А вот внезапно словить краш в девчонку, которую ты даже не видел… Боже ты мой. Боже, опять ты издеваешься?       А он даже фотографии её не видел ни разу. Это хреново «Классика FM» популярно только в кругах бабулек-кошатниц и скучающих престарелых охранников магазинов. Такое-то и аудиторией толком не назовёшь… И всё же, должна же быть хоть какая-то информация! Девчонка с именем «Урарака Очако» — она же одна такая, разве нет? Но Бакуго чего-то боялся, безумно боялся, а потому в поисковую строку так и не вбил ни разу её звучного имени. Боялся, что обманется. Что Урарака — настоящая Урарака, из жизни — не та, которую он нарисовал у себя в голове самыми яркими красками.       Вот и ловил куски информации с ней из эфира, когда она вдруг снова отвлекалась и переводила тему. Или когда он сам анонимно присылал вопросы на короткий номер.       — А? Про себя рассказать? Ну, да, как вы и говорите, Урарака Очако — довольно редкое имя. Но, знаете, нравится оно мне, хе-хе… А ведь это всё мама! Ох, п-постойте-ка, эфирное время! Да-да, пожалуйста, наслаждайтесь оперой Верди!       — Возраст? Да, знаете, я ещё студентка… Да-да, учусь ещё! Как взяли? Ах, знаете, на прослушивании заметили одной из первых. Хотя была девушка куда способнее меня, и она, видите ли, даже могла играть на фортепиано. На фортепиано! Я всегда хотела, но в детстве не было возможности… А? Где именно учусь? Простите, не могу сказать! Далее «Воскресенье» Генделя, которое заказывал…       Студентка. Студентка. Бакуго не давало это покоя. Так они, получается, примерно одного возраста, пусть даже и с небольшим разрывом, если вдруг. Совсем небольшим! Почти ровесники. И где, чёрт побери, она учится? Почему не сказала? Вот же, Урарака… Может, где-то неподалёку? Он обшарил бы все ближайшие колледжи и университеты, у каждого спросил бы — «знаете Урараку?» — но какой во всём этом смысл, если он и фотографии её не видел?       Разозлившись на себя, Кацуки упирается головой в стену, готовый проделать в ней дыру хоть прямо сейчас. И чего это он такой инертный? Нет, стоп. Чего это он такой упрямый? Да кому какая разница! Лучше забыть эту Урараку Очако, да пусть идёт она нахрен, почему он вообще должен так слепо отдаваться этому непонятному ощущению слабости и привязанности?       Я. люблю. классику.       Урарака Очако — всего лишь ведущая.       Бесцеремонно, с громким хлопком открывается дверь. Какой черть тут ведёт себя так, будто он у себя дома? А, это всего лишь Киришима. Ну, чисто теоретически, это и его берлога тоже, так что пусть пошумит… ага, щас.       — Бакуго, утречка, — как обычно товарищеским тоном произносит Эйджиро, вваливаясь на кухню. Прямо в своих сандалиях. Прямо по полу.       — Чё расшумелся? Я не слышу радио, будь добр, завались, — рыкает Кацуки, про себя поблагодарив сожителя за то, что тот своим шумом хотя бы ненадолго заглушил надрывающуюся скрипку, — И ноги хреновы вытирай, вы с дурноголовым превратили это место в свинарник!       Тот же в ответ демонстрирует свою слишком дружелюбную акулью улыбку. Да, такому палец в рот не клади. А потом брякает вдруг с умным видом:       — «До минор» Баха, да?       Бакуго аж кофе поперхнулся, неприятно обжигая горло. С каких это пор Киришима вдруг решил классикой заинтересоваться.       — Ты чего сейчас сказал? — переспрашивает он ошалело, от удивления забыв выругаться как следует.       — Я говорю, Бахов «до минор», — буднично рассуждает Эйджиро, откусывая от стащенного из декоративной корзинки (приобретение Бакуго, кстати) яблока, — Я ошибся?       — Да нет, но с какого хера ты вдруг классикой грешить стал? Сам говорил, что скука смертная, — наседал главный фанат классики в общежитии, не желая уступать кому-то своё место под солнцем (право слушать восхитительный голос одной радиоведущей).       — Так вчера это же крутили, я и запомнил, — лыбится радостно паренёк, и Кацуки выдыхает облегчённо: «дурак», — Услышал, вот, голос ведущей… Урара? Тсурара? Хорошенький такой голос, звучный.       Звучный, тоже мне. Звучный! Оборжаться.       — Урарака, — цедит он в ответ сквозь зубы, кисло-кисло, — Меня бесит, что мы с тобой слушаем один и тот же «до минор», я бы хотел иметь с тобой как можно меньше общего, дерьмоголовый.       И снова Урарака. И во всём виноват её голос. Ничего святого!       — Да расслабься, я же всего лишь краем уха услышал! Ревнуешь, да? — спрашивает он гаденько так, непривычно для себя, хитро, — Урараку. Ты ведь ради неё слушаешь эту дорожку?       — Завались нахер! Мусор выброси! — Бакуго палит вслепую, уже не зная, как переменить тему, — Идиот Каминари опять забыл про свои обязанности, так хоть ты донеси жопу до свалки, воняет!       — Да будет тебе, отнесу, — у Эйджиро вдруг находится предлог, чтобы быстренько ретироваться, прихватив с собой ещё одно яблоко, — Кстати, вечерком в соседнем корпусе собираемся, Деку зовёт смотреть геройское кино! Будешь?       — Деку? Я лучше помоев наверну.       — Хорошо, тогда будем ждать! — хохотнул Киришима, с силой зарядив товарищу по плечу и скрывшись за дверью, пока ему не успели засадить леща в ответ. Ручища у него ну каменная, ей богу!       Потирая ушибленное плечо, он шёпотом проклинает туповатого Киришиму и смотрит на часы. Полдень, да… Он — студент, время — полдень всего, нет и часа, а занимается он чем? Сидит и слушает классику, как кисейная барышня, сложив руки на пузике. Проклятая хрень. Бакуго поднимается, ногой откидывая стул куда-то в сторону — потом, оглянувшись по сторонам, водружает его на место и стряхивает пылинку с сиденья — и, чертыхнувшись, громко закрывает за собой дверь.       Урарака Очако скоро загонит меня в могилу.       Ненавижу хренову классику.       Своим гневным мыслям вопреки, он всё-таки напоследок суёт в карман наушники, чтобы насладиться классикой по дороге в парк.       — Вот чтобы, блять, ещё раз со мной такое произошло, — угрожающе шипит Бакуго, сжимая в пальцах правый наушник и сверля его глазами, — Вот зачем мне это? Нахера, а? Жил же, не жаловался…       — Давайте вернёмся к Вивальди, — отвечает улыбчивый голос, и по мозгам вновь ударяет проклятая скрипка.       Ну и похер.       Надо написать анонимную жалобу о том, что чёртова скрипка забирает всё эфирное время. Его уже будто смычком в уши отымели, серьёзно, и это всё ради двух фраз между перманентными пытками?       Фортепианная музыка — спокойная — хотя бы не казалась ему такой раздражающей и душной. Вот о чём думал Бакуго, уставившись в экран и отмеряя шагами расстояние до парка. Было у него, вроде как, три минуты перед появлением Очако, так что он, совсем отчаявшись, решил покрутить дорожки.       Пш-ш-ш.       — Хэй-хэй-хо! Мик на связи! — противный голос на ужасающей громкости вгрызается в уши парня, заставляя его сморщиться от боли и схватиться рукой за виски, — Я говорю «Rock», вы говорите «Now»! Что вы можете поставить против чистейшего американского рока, друзья?       — Блять, да выключайся! — бессильно упав на первую же скамейку, Кацуки застонал от боли в ушах: казалось, сквозь них прошли стальным стержнем, и это было намного, намного хуже скрипки, — Твою мать!       Бросив бесполезные попытки найти нужную кнопку, он выдирает наушники из разъёма, позволив телефону упасть прямо на асфальтированную дорожку. Кто, нахрен, додумался поднять громкость до максимума? В ушах всё ещё звонят-перекликаются колокола: он с силой жмурится, проводя ладонью по лбу.       Его ладонь внезапно накрывается чужой.       — Извини, ты в порядке? — Бакуго услышал тревожный девичий голос совсем рядом. Знакомый тревожный голос. Очень близко.       — С вами Урарака Очако! И сегодня мы…       Да нет, такого не бывает. Такого не может быть. Это что, сюжет тупой мелодрамы? Желая поскорее опровергнуть свои счастливые ожидания, он открывает глаза… и встречается взглядом с незнакомкой, которую знал вот уже который месяц.       Не смешно ли?       Эй.       Девушка глазеет на чудака с нескрываемым, почти неприличным удивлением, заправляя прядь волос за ухо. Жест, вообще не подходящий к ситуации, но чертовски милый. Неосознанно отвисает хренова челюсть, а сказать парень всё ещё ничего не может.       — А… Нормально… — наконец выдаёт Кацуки, непривычно тихо для себя.       Её губы растягиваются в улыбке: вот-вот готова засмеяться. Стараясь сохранить спокойное выражение лица, Очако протягивает странному встречному поднятый телефон.       — Вот, держи. Твой же? — её голос тоже «улыбается», и все сомнения рассеиваются в секунду, — Не разбился, смотри. Счастливчик!       Реально счастливчик.       Ну и что сейчас сказать? Ненавидя себя рьяно, проклиная всеми возможными проклятиями, Бакуго принимает телефон из её руки — тёплой — и, тупо уставившись куда-то в сторону, бурчит какую-то несусветную фигню.       — Ты Урарака? — вместо «спасибо» и «всё в порядке, меня, кстати, зовут Бакуго Кацуки».       Её голос звучал слишком близко. Это сводило с ума. Это заставляло мысли выплясывать канкан, а слова спешно вылетать прочь через измученные скрипкой и голосом некого Мика уши.       — Я… ох, да, меня зовут Очако, — она внезапно хмурит бровки, поглядывая пристально и наклоняясь ещё ближе, — Ты как узнал? Сталкер, что ли?       — Да я!.. — рявкает Бакуго что-то в ответ на «сталкера», что, между прочим, для истинного ценителя классики прозвучало обидно, — Да я слушаю классическое радио часто, а ты, вон, радиоведущая, вроде как, вот и узнал по голосу… Я не специально, чтоб ты знала.       А Урарака смеётся. Вот точно назло лыбу давит! Ей Богу, все женщины — дьявольские создания, но эта просто худшая из худших, и классикой да очаровательным голоском только прикрывается.       — П-прости, пожалуйста, — она всё ещё давит смешок, рвано дыша и смахивая выступившие от смеха на глазах слёзы: во её прорвало-то! — Прости! Меня просто никто по голосу не узнавал, а тут ты… Так ещё и с минуту назад корчился на скамейке, как контуженный! Чего это ты в телефоне такое услышал? Пха-ха, и лицо-то такое смешное!       А знаете, лучше бы и дальше в радиоприёмнике сидела. Что-то она немного бесит.       — Какого хера, разве у тебя не было сочувствия на лице минуту назад? — рявкнул Кацуки, спрыгивая со скамейки и вставая на собственную защиту, — Ну ты и!.. Ну я сейчас… а, иди ты в зад!       Круто развернувшись в противоположную сторону и демонстративно сплюнув, Бакуго быстро зашагал к выходу, не оборачиваясь, но явно слыша за спиной топот её ножек.       — Подожди! Постой, я не специально! — ничего, нахрен, святого, ведь она всё ещё готова захохотать от нелепости ситуации, — Подожди, хочешь, мороженого тебе куплю в извинение? Ну пожалуйста!       А ведь это его шанс… Резко затормозив и скорчив надменную мину, он медленно обернулся, вопросительно вскинув бровь.       Не накосячь. Не накосячь. Не накосячь, Бога ради.       — Честно, я угощаю! Только не дорогим, — спохватилась Урарака, мысленно прикидывая возможный денежный ущерб, — А зовут-то как тебя?       — Бакуго Кацуки, — отвечает тот холодно, но не совсем, чтобы вдруг не отпугнуть девушку, — Валяй, угощай, но не думай, что этого хватит, чтобы простить тебя.       Она улыбается, но теперь уже радостно, без насмешки, и складывает ладони вместе. Кстати, у неё на пальцах маленькие мягкие подушечки, совсем как у котёнка… Мило, чёрт возьми!       — Спасибо, Бакуго-кун! — шустро подхватив его под руку, Очако спешит к палатке с мороженым, доставая из сумки кошелёк, — …Только, знаешь, я действительно возьму самое дешёвое.       — Так ты еврейка та ещё!       — Я бережливая! Это называется «экономить»!       Лениво переругиваясь с Очако и даже почти не улавливая сути разговора, Бакуго не замечал, что уже довольно улыбался во весь рот. Этого было, почему-то, достаточно. Идти с ней вместе, наслаждаться прекрасным мгновением и слушать её голос.       Не по радио.