Рано или поздно этим бы все кончилось

      Неделя близилась к завершению. На часах с темно-синим циферблатом медленно изменилась дата. Суббота сдала свои полномочия. Полная луна поблескивала на сапфировом стекле. Михаил стоял у окна, свесив руку вниз. В тонких пальцах был бокал с вином. Завтра ему на работу, а он даже не в силах спуститься вниз, чтобы купить себе что-то поесть. Смартфон на зарядке издал едва слышимый короткий звон. Оповещение подсветило экран. В дверь постучались. Психолог поправил на плечах красный теплый плед, который подарил ему друг где-то давно. Медленно прошел босиком по холодному паркету, оставив бокал у кровати. Полная тишина никак его не раздражала, так же как и тьма. Единственный свет давала полная луна.       Входная дверь медленно открылась. Стоящий выдохнул, и мягко улыбнулся, пропуская гостя. Он желал бы увидеть кого-то другого. — Я знала, что ты не спишь. — Усталый голос женщины нарушил полную тишину, — Что такой печальный? — Долгая история, Евгения Александровна. Чай, кофе, может быть вина?       Прокурор сняла с плеч дорогую норковую шубу, оставив ее рядом с потрепанным пальто, и босиком прошла в квартирку. Расстегнула свой темно-синий пиджак, устроившись за столом. Михаил улыбнулся, дав ей черную кружку, а сам прихватил свой бокал, сев рядом. Пока гостья размешивала горячий чай, психолог завязал края пледа, чтобы он не падал, и не показывал голый торс. Ему было лень даже одеваться. Едва ли он смог на себя натянуть флисовые пижамные штаны. — Я к тебе по делу. — Выдохнула женщина, подперев рукой голову, а левой размешивая половину чайной ложки сахара. — Вы без дела не приходите. — Пожал плечами сидящий, сделав глоток кофе, — Что случилось? — Мы нашли одного из пропавших детей. — Ее голос был очень уставшим, и по ее виду можно было понять, что она явно не уходила с работы во время, — Поняли мы это только, когда взяли образец ткани. Это был Евгений Александрович Алехин. Я думаю, он тебе знаком.       Психолог кивнул, наполняя пустой бокал, раздумывая о чем-то своем. — Знаком. Они с Кашиным были злейшими врагами. Вот он обрадуется, когда узнает, что его больше нет. Так что с ним случилось? И почему это дело у вас, а не у уголовного или где-то еще. — Это моя личная инициатива. Технически — это дело в ведомстве ниже. Но фактически — оно мое и еще пятерых моих помощников. Значит, говоришь, они с Данилой что-то не поделили? — Именно так. — Снова кивнул он, — Женя часто оскорблял Данилу, унижал его перед сверстниками, а тот в ответ его избивал. Я же с Даней познакомился именно в момент, когда меня вызвала заместитель директора. — Его взгляд сосредоточился на тонкой сигарете в ее губах, — Они подрались в коридоре, насколько я потом узнал — Дане не понравилось, что приезжий устанавливает свои правила. Они с самого сентября бодались.       Прокурор закурила и отпила чай, придерживая ложкой дольку лимона. Ее рубашка слегка измялась, из-за чего женщина в одно движение вытащила ее край из пояса черной узкой юбки, явно расслабившись. Оперлась спиной о стул, рассматривая антураж квартиры. Заметила валяющуюся на подоконнике черную кофту, хмыкнув. Слишком большая тряпка на такого худого молодого человека. — Его нашел местный егерь в лесу. Я видела фотографии оттуда — жуткое зрелище. У меня сложилось ощущение, что его сначала разорвали дикие псы, что водятся в технической зоне недалеко оттуда, а потом решили повесить. Он висел с петлей на шее, от внутренностей ничего не осталось, — пепел упал в кружку, но женщину это совершенно не смущало, — Вся одежда превратилась в тряпки. Судя по рассказам родителей — он всегда носил с собой паспорт и смартфон. Но мы ничего не нашли. Быть может, конечно, местные «трупоеды» обобрали. Район криминальный, там часто кого-то находят. Но все равно, даже для них — очень и очень жестко. Как дикое животное его разорвало.       Дикое животное…       Михаил медленно поднял на нее взгляд, нахмурившись. — А где сейчас этот твой Кашин? — Не знаю. — Едва слышно сказал он, подперев голову рукой, — Я с ним виделся последний раз два дня или три назад. Он сейчас может быть где угодно. Быть может на вокзале, а быть может у кого-то из друзей, или в любом из тысяч подъездов. Я не знаю, и мне, если честно, не очень хочется. — Он сделал тебе больно? — Сделал. — Темные волосы слегка растрепались тонкой бледной рукой. Стекло снова сверкнуло при свете луны, — Но я не хочу об этом рассказывать. Лучше не ищите его, Евгения Александровна. Он остался без родителей. — Он дотянулся до кухонной тумбы, и достал оттуда бумагу, — И я боюсь представить что он может выдумать, если узнает, что за ним снова наблюдают правоохранительные органы.       Женщина слегка наклонилась к столу, подставив белый лист под свет от луны. Это была официальная бумага, с кучей штампов, о том, что через два дня мальчика переводят в детский дом, который находится в ста с лишним километров от Казани. Дают ему взамен небольшое пособие, в шесть сотен рублей, по потере кормильца, и больше ничего. Как бы выразился сам Данила — восхитительное нихуя. — Боишься, что он сбежит из города?       Михаил кивнул. — Легко. Сейчас его ничего не держит в городе. Если его что-то спугнет, то мы даже моргнуть не успеем, а он уже даст деру. Если вам что-то надо будет от него, то, пожалуйста, давайте все через меня делать. Он доверяет только мне, и только я смогу от него чего-то вразумительного добиться.       Он поднял взгляд, и взял в руку смартфон, делая вид, что ему кто-то написал. — Что будете дальше делать? — Поинтересовался психолог, смотря на прокурора, что допивала свой чай. — Надо остальных найти. Быть может они все еще живы, и это просто он — невезучий. Через пару недель, если ничего не найдем, надо дотянуться до Данилы. Если он что-то знает, то будет хорошо. — Итого на вас семь детей, один труп? — Восемь. Мать Варвары Воскресенской написала заявление. Миша, пойми меня правильно, дети не пропадают просто так в таких количествах. Есть статистическая погрешность. Что в школу в первый класс поступает двести детей. Двадцать из них растворяются в пучине времени — кого-то родители перевели, кого-то затравили, и он перешел на домашнее обучение… Между восьмым и десятым классом погрешность увеличивается. В это время теряются еще пятьдесят детей. Кто-то умирает в драке, кого-то сажают в колонию, опять же родители переводят. Кто-то пропадает без вести. Кто-то умирает от общих заболеваний. Кого-то убивают. Но это все не происходит одновременно. Да, до конца одиннадцатого класса доживают только тридцать человек из двух сотен. Но это это происходит за одиннадцать лет. А тут… А тут за месяц в вашей школе случилось столько потрясений — что, я уверена, директриса уже устала подписывать документы и возвращать их обеспокоенным родителям. Проблема где-то в вашем заведении, и ты, как психолог, должен понимать, кто из двух тысяч учащихся сможет нанести какой-то вред. Либо ты плохой психолог, раз этого не знаешь, либо очень хороший, раз знаешь, но упорно молчишь. — Я не вмешиваюсь в происходящее. Я наблюдатель. Я знаю про детей, которые хотят покончить с собой. Которых избивают и недокармливают родители. Которые живут в детском доме. Которые учатся хорошо. Которые учатся великолепно. Знаю про конфликтных. Знаю про их жертв. Но я не знаю кто это делает. И предположений я выдвигать не хочу.       Прокурор кивнула, и поставила пустую кружку. Застегнула свой пиджак, отправившись одеваться. Психолог проводил гостью, обнявшись с ней напоследок. Дошел обратно до кровати, и лег в нее. Медленно натянул на себя одеяло, прижимая к себе подушку. Сжал в руке смартфон, набирая сообщение своей лучшей подруге. Алины так давно не было онлайн. Она иногда могла пропасть на вечер, когда напивалась одна. Но сейчас это было поводом для волнения.       Данила медленно шел по району, спрятав замерзшее лицо в воротник куртки. Прошел мимо черного забора с высокими кольями, которые огораживают школу от парковки. Задумавшись, медленно обошел стоящую торцевой стороной девятиэтажку, остановившись во дворе. Выбросил сигарету, опустив голову. Выдохнул медленно дым тонкой струей и поднялся наверх. Постучался в нужную дверь. Ему открыла уставшая женщина с заплаканным лицом. Рыжий расстегнул куртку, и тихо сказал: — Добрый вечер, Наталья Николаевна. Извините, что так поздно. Я увидел, что у вас горит свет…       Женщина прижалась плечом к косяку двери, рассматривая подростка с непониманием. Она видела его второй раз в жизни, но сейчас он был гораздо лучше на вид, чем в их первую встречу. Кажется, она даже поняла свою дочь, которая не чаяла в нем души. — Что такое, Данила? Зачем ты пришел?       Рыжий сдержал улыбку, смотря на ее покрасневшее лицо и дрожащие руки, которые она спрятала, сложив их в карман. Расстегнул свою куртку до конца, выудив небольшой черный мешочек. Жестом попросил женщину раскрыть руку, и высыпал несколько украшений. Они были сняты лично им. Стоящая отошла, пропустив гостя внутрь. Данила вошел, медленно закрыв дверь, и прижался к ним спиной. — Откуда они у тебя? — Шепотом спросила она, перебирая украшения, — Это ведь Варьки… Это ее сережки… — Я знаю о том, что она пропала. — Подросток сделал виноватый и очень жалостный вид, рассматривая ее лицо, по которому потекли слезы, — Она оставила их у меня за пару дней до того, как ушла. Я хотел их ей вернуть, но пускай они будут у вас.       Колечки красиво сияли серебром, обвивая лунный камень. Женщина закрыла рот рукой, снова заплакав, и подняла покрасневшие глаза. — Я понимаю как вам больно и страшно, — тихо прошептал он, смотря на нее, наигранно делая вид, что вот вот расплачется, — но я уверен, что с ней все будет хорошо.       Женщина подошла к нему и обняла, крепко прижавшись. Данила мягко приобнял ее, закинув голову, и широко улыбнулся. — Мне так ее не хватает… Ты не знаешь куда она могла уйти? И с кем? — Нет, — шмыгнул носом он, продолжая широко улыбаться, — не представляю, - Она в школе мало с кем общалась, быть может кто-то из нашей прошлой школы, там у нее много подруг было. В этой — почти не нашла.       Наталья Николаевна тихо плакала, прижавшись к парню. Ей было очень страшно, что она больше никогда не увидит свою дочь, которую так любила. Позволяла ей все, редко ругала, да и то, ругала в шутливой форме. Когда в полиции ей сказали, что девочка могла просто сбежать из дома — она не поверила. Варвара была ей близкой подругой, и она спокойно рассказывала матери обо всех переживаниях. Да и сама матушка не стеснялась попросить помощи у Михаила Юрьевича в том или ином совете, когда боялась навредить дочери. — Все будет хорошо, я вам обещаю. Она жива и здорова. — Верно. — Согласилась она, улыбнувшись ему.       Рыжий ушел из дома спустя полчаса, уверив женщину в том, что с ее дочкой все хорошо. Все это достигалось ради одного эффекта — узнай она правду, это разобьет ее сердце. Она не переживет этого. Не выдержит столь сильного потрясения. Развороченного, замерзшего в лед тела ее дочери. Ее смерть он засчитает на себя.       Шагая по улице, он закурил. Резко остановился, посмотрев в бок от себя. В одном из дворов, у фонаря, стояла черная машина. Илья сидел на капоте, развалившись, и выдыхая сладкий дым. Рядом с ним стояла вся стая. Около парня сидела и его девушка в дорогом вечернем платье, накинув на плечи большую мужскую куртку. Рыжий нахмурился, сплюнув на пол, и пошел к ним ближе. Прижался спиной к газели, что стояла на соседнем парковочном месте. Прикрыв глаза, прислушался. — Меня не волнует что будет дальше. За ним охотится полиция. За ним бежит по следу прокуратура. Идите к нему, если хотите вместе с ним утонуть. Или можете остаться со мной, и мои деньги и связи защитят вас.       Уверенный голос Кулича злил его. Широкую улыбку можно было почувствовать между строк. Стая зашумела, спрашивая о чем-то его. Блондин не стал никого прерывать, просто потому что не сможет этого сделать. Вместо этого наклонился к своей девушке, и провел пальцами по ее мягкой щеке, посмотрев ей в глаза. Тихо что-то прошептал на ухо.       Девушка медленно кивнула и слезла с капота. Застегнула на себе куртку и пошла в дом. Данила медленно расстегнул свою, прижимаясь всем телом к машине, достал из кармана нож. Повернув голову, на секунду задумался, пытаясь просчитать все возможные действия. Стая громко смеялась, наблюдая за Ильей, что выдыхал белый дым, улыбаясь им. Но вот все притихли. Данила оттолкнул своих парней, сжимая в правой руке крепкую рукоятку, обмотанную натуральной кожей. Кулич поднял голову, посмотрев на того, кто встал перед ним, загородив собой мерзкий оранжевый свет от фонаря, создав тень. — Добрый вечер, Илюша. Что, Москва не понравилась? — Прорычал главарь, вытянув руку с ножом в бок от себя, — Решил вернуться раньше? — Ага. Родители позвали обратно. Чего хотел?       Подросток слез с капота своей машины, и подошел к нему. На его лице была все та же хитрая улыбка. Данилу она раздражала. — Зачем тебе мои шакалы? — Они больше не твои. — Прошептал блондин ему в ответ, — У тебя нет тут больше власти. Иди, пожалуйся своему мальчику. А можешь на кладбище сходить, поплакаться своей сгнившей суке.       Данила схватил его за куртку. Илья ударил его. Стая, наблюдая за дерущимися, стояла молча. Им было не важно, кто стоял во главе. Главное деньги и азарт. А кто будет главой — не их проблема.       Кашин за несколько ловких действий завалил подростка, и сел на него сверху. Приставив нож к горлу, наклонился к нему. С губ потекла слюна, капая на теплую кожу. Кулич хмыкнул, закинув голову. Светлые волосы лежали на снегу. Сбившееся дыхание и покрасневшая кожа. — Думал, я этого не замечу? — Та пошел ты. Быть дауном — только твое решение. Не тащи стаю вниз. За тобой полиция гонится. К твоему ублюдку ходит баба с прокуратуры, которая ведет дело об этих трупах. Все твои друзья мертвы. Тебя отправляют в детский дом. Вот и пиздуй отсюда. Твои полномочия окончились. — Ебни его, Кашин! — Крикнула синхронно стая.       Зеленые глаза парня уставились на Илью со злобой. — О чем ты? Никто за мной не гонится. — Шипел он. — Они нашли труп Алехина. Всплыла бижутерия твоих мертвых баб. Скоро найдут Алину. Додумался, блять, ебнуть ее в ее же доме! Ты наследил там. Тебя посадят. Тебя уже никто не спасет. За восемь убийств ты сядешь очень надолго.       Данила разозлился, и ударил его кулаком по лицу. Следом еще раз. Резко подскочив, схватил за куртку, и, с размаху, ударил парня об капот его же машины. Стоящие охнули. Илья сопротивлялся, пытаясь его ударить. Рыжий зажал руку, прижимая его всем телом к себе, и душа. — Ну же! — Крикнул Илья, — Помогите мне!       Данила лишь рассмеялся ему в ответ. Когда слабость охватила его жертву, он сделал еще несколько серьезных ударов. С размаху ударил его головой об асфальт, забрызгивая все кровью. Наступил на руку, ловко ее вывернув и переломав несколько костей. За блондина никто не заступался. Все боялись вошедшего в азарт главаря. Боялись, что он сделает с ними тоже самое. Наблюдали за тем, как он пинает едва дышащее тело. — За предательство, я готов тебя убить. — Плюнул рыжий на Илью, — За предательство выпускают кишки. Но я оставлю тебя в живых. Как наказание всем остальным. — Он схватил блондина за волосы и задрал его голову, показывая окровавленное лицо, приставив нож к шее, и уставился со злобой на стоящую стаю, — Если хоть кто-то решит выйти из дела — будьте готовы получить сильнее, чем он. Будьте готовы ответить передо мной за каждый поступок. Я не наше блядское государство. Я вспорю вам глотки. Я сделаю все, чтобы вы мучились и стонали от боли. Мне терять нечего. Из своих помощников вы станете моими жертвами. Если хоть одна блядская гиенья морда решит меня предать, то вся остальная стая забьет вас насмерть. Вы будете мучиться в агонии, и никто не придет вам на помощь. На его месте будете вы. И все остальные будут так же наблюдать.       Илья медленно закрыл глаза, не дослушав и половину монолога. Данила перевернул его на спину, быстро расстегивая куртку. Обыскал все карманы, бросая добычу к ногам шакалов, что тут же на нее набросились. Следом швырнул и саму куртку, что подобрал какой-то десятилетний мальчишка, тут же напялив ее на тонкую кофту. Размахнувшись, вонзил нож в плечо блондина. Кровь забрызгала все лицо и одежду. Медленно поднявшись, он вытер лезвие об его бывшую белую рубашку, и бросил оружие обратно в карман. Закурив, натянул на голову капюшон и посмотрел на свою стаю. Зелено-голубые глаза сияли от злобы и ненависти.       Он решил, что им этого будет достаточно. Кровавое жертвоприношение всегда ставило всех ублюдков на место. Как только что-то начиналось против него, он тут же резал на корню. Власть над дикими детьми, которые готовы убивать ради него, ради добычи, ради азарта — лучшее, что он мог получить. Но они слишком инертны.       Рыжий медленно пошел дальше, выкуривая остатки сигарет. Его тело хотело продолжения. Словно взмокшая лошадь в азарте, он не хотел останавливаться. После приятного ужина всегда должен быть десерт. Который точно не перебьет аппетит. Который точно будет приятным и сладким. Выдохнув дым, он свернул в очередной двор. В одно движение перескочил шлагбаум, заметив идущего впереди человека. Длинное потрепанное пальто, черный шарф на шее. Непослушные черные волосы, которые трепал сильный морозный вечер. Его крайне интересовало куда в два часа ночи отправился его друг. Широко улыбаясь, он шел с Мишей, который этого совершенно не чувствовал.       Психолог без боязни вошел в большой парк. Пошел склонив голову мимо деревьев, которые подсвечивались яркими неоновыми лампами. Широкие еловые лапы и белый снег приобретали оранжевые и ярко-голубые оттенки. Голые, покрытые наледью ветви, освещались в глубокий красный. Пушистые ветви на высоких старых соснах подсвечивались в невероятно красивые розовые оттенки, которые переливались в темно-фиолетовый. Свежий снег хрустит под ногами. Мягкое дыхание паром растворяется в холодном воздухе.       Данила шагал за ним след в след, натянув на лицо черный шарф. Подгадал нужный момент, когда Миша свернул с освещенных дорог, пройдя мимо тонких металлических прутьев, которые ограждали «дикие» части парка. Крепкими руками, с горячими ладонями, резко зажал психологу рот, прижав его к черной каменной стене. Михаил попытался дернуться, схватившись за душащую его руку, но нападавший слишком силен. Его пальто моментально упало на снег. Темноволосый вжался всем телом в черную каменную кладку, закрыв глаза, замычав. Ему стало страшно. Очень - очень сильно.       Его же шарф зажал ему рот. Миша дергался, не давая снять с себя одежду, чем только раззадоривал подростка. Данила широко улыбнулся, схватив его за волосы, вжав всем телом в ледяную стену. Ловкими движениями рук оголил худое тело. Чувствовал, как он дрожит от холода и жуткой боли. Схватив рукой за шею, оцарапал ее ногтями. Действовал быстро и очень жестко. Нужно было успокоить остатки ярости. Он не жалел его. Если жертва дернется, то почти сразу же получит крепкий удар в ответ. Следов на нем останется много, но он их все сможет скрыть. Почти все.       Психолог лишь думал о том, за что ему все это. Только надеялся, что он останется жив. Что насильник пощадит его. Было очень и очень страшно. Настолько, что страх перекрывал боль. У него почти не осталось сил, чтобы стоять. Когда крепкие руки снова задрали его голову, он посмотрел покрасневшими глазами в слезах на звездное небо, прикрытое широкими красными ветвями. Один резкий удар по голове, и звезды медленно гаснут. Он съехал по стене, упав на колени, а следом рухнул в снег. Данила застегнул свою куртку, облизывая руку, и спрятал пистолет, широко улыбнувшись. — Прости, мальчик мой, но иначе ты бы мне не дался.       Подросток присел на корточки, рассматривая свою бледную жертву, лежащую без одежды в снегу. Задумался, запустив теплую руку в черные сухие волосы. Поискал по чужим карманам, вытащив пятитысячную купюру. Медленно докурил сигарету, натянув на психолога его пальто, после чего перешагнул его, присыпав свежим снегом, пошел довольный собой дальше. Быстрым шагом выбрался с парка, и забрался в автобус, который повез его на станцию. Спрыгнул раньше, между пассажирской и технической, перелез через забор. Забрался в пассажирский вагон, совсем новенький. Прошелся до купейных вагонов, и, открыв один из них, забрался на вторую полку. Улегся в одежде на развернутый черный матрас. Перевернувшись на живот, довольно обнял грязную и пыльную подушку, расслабившись и почти сразу же уснув.       Миша раскрыл глаза, резко сделав глубокий вдох. Перевернулся на бок, держась за болящие внутренние органы, и завыл. В глазах все двоилось, и они слезились, из-за чего влажные ресницы почти сразу же слипались, покрываясь белой наледью. Медленно поднялся со снега, трясясь от холода, и тут же вжался в стену, почти сразу же съехав по ней, упав на колени. Спустя пару минут успешно поднялся, держась за больной живот, побрел по колено в снегу, едва передвигая ногами. Почти за час добрался наконец до дороги. Аккуратно лег на лавочку на теплой остановке, пытаясь отогреться. Он с трудом помнил, что произошло. Скорее всего он попал кому-то под горячую руку. Повернув к себе запястье, психолог посмотрел на время, и тихо выдохнул. Пять часов утра.       Когда к нему кто-то подошел, хлопнув стеклянной дверью, Михаил почти сразу же очнулся от дремоты. На улице уже было светло, а значит девять точно было. — В этом районе лучше не спать. — Спокойно сказал Данила, опираясь спиной о таблицу, где писалось примерное время приезда автобусов, — У меня нет тут власти, и тут командует Пиро, Салуки и Рокет. Если Пиро, по нашей старой дружбе, еще решит с тобой не нянчится, и просто бросит валяться дальше, то насчет тех двоих я не уверен.       Темноволосый медленно опустился назад, вытянув больные ноги. Его окутывала жуткая слабость и боль. Глаза снова заслезились, и он почти сразу же перевернулся на бок, закрывшись от подростка рукой. Его тонкие пальцы все посинели. — Кто тебя так? — Едва слышно спросил он, присев рядом на корточки, — Ты чего весь дрожишь? — Не трогай меня. — Уверенно сказал Миша, вытирая влажным рукавом текущие слезы, — И не смотри на меня.       Рыжий улыбнулся, вытянул из своих волос тонкое перо, оставшееся от подушки, и повернул лежащего мягко к себе. Аккуратно посадил его на лавочку, после чего отставил свой портфель. Миша хмыкнул, почувствовав что-то достаточно тяжелое, и вытер руками слезы, смотря на подростка, что сидел перед ним на коленях. Он был еще сонным, волосы клочками торчали в разные стороны. — Подняться сможешь? Или мне тебя донести? — Не смогу. — Выдохнул он, посмотрев снова на время, — Черт, уже десять. Мне же завтра на уроки. — Ну, давай, вот завались про свои уроки. Просто возьми и забудь.       Он расстегнул свою куртку, сняв ее с себя, из-за чего остался в одной футболке. Медленно поставил Мишу на ноги, и одел теплую куртку на него. Присев, застегнул, после чего натянул рюкзак обратно. В нем едва слышно зазвенели бутылки. Рыжий наклонился к психологу, натянув на него капюшон, после чего завязал черный шерстяной шарф. Темноволосый кивнул, и протянул ему руки. Данила прижал его к себе, в одно движение взяв на руки, словно маленького ребенка. Стоящие на остановке люди в шоке наблюдали за происходящим.       Подросток уверенно шел по дорожке, обходя злополучный парк стороной, и пошел по дворам, мимо нескольких школ. Михаил Юрьевич же молчал, прижимаясь к нему, положив голову на плечо, и, кажется, слегка задремал. Когда он снова открыл глаза, подняв взгляд и перестав пускать слюни на теплое плечо подростка, то понял, что они почти пришли. Данила шел весь покрасневший, но все так же крепко держал свою ношу, не показывая вида. — Куда ты выперся среди ночи, что на кого-то напоролся? — Мне нужно сходить к Алине. Я ее давно не видел, и слегка волнуюсь. Она больше, чем на сутки, без предупреждения, не пропадает. — Ты же, блять, психолог. Ты же, блять, юрист. Ты же, блять, проходил курсы по криминологии. — Недовольно начал Данила, перелезая через небольшой забор, — Ты же знаешь про понятие поведения жертвы. И знаешь, блять, прекрасно, что в Казани, особенно там, где поперся ты, опасно. Просто потому, что как минимум, на улицах обитаю я. У местных жителей даже присказка появилась — в темных подъездах Данилы водятся. Ты не мог подождать до утра? Или хотя бы не идти через лес? Мне с тобой за ручку ходить? Упорно ищешь себе погибель, любимый.       Миша хмыкнул, задумавшись о чем-то своем. Он был благодарен ему за спасение, но обида от измены не давала спокойно разговаривать с подростком. И он не понимал, что сейчас ему делать. Поэтому решил молчать, проводя тонкими пальцами по шее в шрамах. Вытащил золотую цепочку, рассматривая крестик. Данила вошел в лифт, в доме, и прижался спиной к стене, с улыбкой смотря в зеркало. — Посмотри в кого ты превратился. Ты выглядишь хуже, чем я.       Психолог заинтересованно повернул голову, смотря на свое отражение. Он выглядел очень слабым. На выпирающих скулах слегка содрана кожа. Тонкие губы искусаны в кровь. Руки все синие, а ноги — босые. Приподняв слегка брови, он посмотрел уже на Данилу, что выглядел первый раз спокойно, и улыбка не казалась звериным оскалом. Когда подросток внес его в дом, то сразу же отнес в ванную. Медленно расстегнул свою куртку, сняв ее. Наклонившись и поджав губы, следом снял и пальто с пиджаком, ухватившись за край черной рубашки. Миша поднял голову, и мягко его остановил, отрицательно покачав головой. — Сам справишься? — С улыбкой спросил его рыжий.       Пригладил взъерошенные волосы, и, когда получил согласие в виде неуверенного кивка, аккуратно наклонился к сидящему. Тонкие руки снова обвили его шею, но он не стал его целовать. — Ты можешь зажать мне рот рукой? — Вдруг спросил темноволосый, посмотрев в зелено-голубые глаза, чем удивил стоящего, — Так, словно заставляешь меня замолчать. — Я предпочел бы заткнуть тебя по-другому.       Язвительный комментарий не остался без внимания, и на уставшем покрасневшем лице появилась слабая улыбка. Данила приподнял его голову, посмотрев в глаза, после чего, за один жест, дернул его на себя, тут же закрыв рот левой рукой. Психолог вздрогнул, прислушиваясь к ощущениям. Его схватили левой рукой, а заткнули правой. Облегченно выдохнув, он слабо кивнул, и хватка тут же ослабла. — Думаешь, что это я сделал? — Я не знаю. Я уже ни в чем не уверен. — Все будет хорошо. — Улыбнулся ему рыжий, — В следующий раз, когда решишь погулять и стать жертвой, то позови меня. Я, конечно, еще никого не насиловал, ну, кроме того раза. — он рассмеялся, — Но попробовать всегда хотел.       Время медленно приближалось к двенадцати. Данила разлегся в кровати, укутавшись в одеяло, и поднял голову. Миша прошел мимо него в полотенце, чем заинтересовал. Через пару минут психолог сел рядом, опустив голову, и о чем-то задумался. — Что случилось? — Устало выдохнул рыжий, — Я, конечно, понимаю, что с тобой такое впервые, но… — Я не об этом думаю. — Прервал его Миша, придерживая полотенце, и повернулся к лежащему, — Когда ты последний раз Алину видел? — В тот же день, что и ты. — Хитро улыбнулся Данила, — Только на пару часов позже.       Темноволосый покачал головой, рассматривая свои руки, на которых медленно проявлялись синяки. Данила наклонился к нему, и потянул за полотенце, положив теплую ладонь на голое плечо. — Доверься мне. Поверь, — выдохнул он, — я ни к чему не причастен. Что бы ты себе сейчас не надумывал, я ничего не делал. Я не знаю куда делись мальчики, не знаю куда пропали девочки. И я, если честно, боюсь стать следующим. Илья предал меня.       Черные глаза заинтересованно посмотрели на него. Данила лег обратно на кровать, а Миша забрался на него, улегшись под одеяло. Положил голову на крепкое плечо, приобняв подростка. — Пока ты изучал глубину снежного покрова, то мне пришлось с ним знатно повозиться. Я просто шел мимо, и увидел, как этот урод собрал всю стаю против меня. Наврал о том, что полиция гонится за мной. Я его переубедил. Я — невиновен. Максимум, что можно мне присудить, так это то, что я избил его. Все остальное — не моих рук дело. И я очень надеюсь, что ты мне веришь. Потому что больше доверять мне некому.       Данила улыбнулся, когда тонкие пальцы убрали с его лица мешающиеся рыжие прядки. Психолог положил ледяную руку на его теплый живот, и тихо сказал: — А я боюсь тебе верить. Потому что знаю, что ты мне уже наврал, и не раз, и не два. И я сейчас иду против себя и своих принципов, просто ради того, чтобы лежать сейчас на тебе. — Мы с тобой — не пара. Не муж и жена. Я не обязан быть только с тобой. Хочешь, чтобы я извинился за то, что я изменил тебе? — Он усмехнулся, когда Миша кивнул, смотря ему в глаза, — Я бы хотел кое-что прояснить. Я не сожалею о том, что сделал. И я не буду за это извиняться. Ты можешь относится ко мне после этого как захочешь, но я не собираюсь извиняться за это. Да, ты мне нравишься. Да, ты красивый. Да, ты не бесишь меня своим существованием. Но я — не твоя цепная собака. И я не обязан подчиняться. — А я этого и не прошу. Я прошу уважения к себе.       На лице рыжего появилась широкая улыбка, из-за которой Мише стало не по себе. Один раз у него уже просили уважения к себе. Все закончилось не очень хорошо для просившего. — Моя горячая татарская кровь запрещает мне жить по правилам. Я достаточно проявляю к тебе уважения, просто потому, что не действую против твоей воли. Я бываю очень злым, и мне очень часто хочется сделать с тобой то, что твой хрупкий организм не выдержит. И раз этого еще не случилось, значит все хорошо. Ты знаешь, как я люблю быть сверху. И насколько сильно я люблю над тобой издеваться. Но я не делаю этого. Хотя очень хочется.       Психолог мягко кивнул, и приподнялся, дотянувшись до его черной кофты. Натянул ее на себя, закрывая голое и израненное тело с кучей синяков. Аккуратно лег рядом, обнимая подростка за шею. Данила аккуратно его поцеловал, проведя рукой под кофтой, но все же не стал вредить еще больше. Они проспали до вечера, пока надоедливый смартфон не разбудил темноволосого.       Миша принял вызов, лежа на спине, и наматывая рыжие пряди на свой палец. Выслушал разговор Руслана о том, что приедет только на следующей неделе, после чего отложил смартфон обратно. Задумавшись, он задрал рукав, и посмотрел на время. Почти девять. Набрал знакомый номер, проводя рукой по мягким волосам. — Евгения Александровна, — выдохнул тихо он, — есть какие-то новости?       Женщина остановилась у черной железной двери, остановив трех полицейских, и указала на ключи. — Миша, кажется у тебя есть шанс посмотреть на место преступления. Две минуты, и машина будет ждать тебя внизу. Сразу все расскажу.       Психолог кивнул, и быстро слез с кровати. Быстро натянул джинсы, тут же накинув сверху на кофту свое пальто. Данила заинтересованно посмотрел на него, когда в него прилетели ключи. — Если куда-то свалишь, то напишешь мне куда. — Куда тебя понесло, дурак?       Темноволосый махнул рукой, прихватил свою сумку с документами, и быстро побежал вниз. Около дома остановилась машина следственного комитета. Со стороны парковки психолога проводил взглядом Артем, выдохнув дым сигареты. Данила, недовольно хмыкнув, слез с подоконника, взяв свою куртку. Вытряхнул содержимое карманов. Сложил множество различных купюр в несколько кошельков. Притащил полупустой портфель. Достал ноутбук Алины, и, ковыряясь в зубах уголком купюры с пейзажами Хабаровского края, сверился с билетами.       Поезд до Екатеринбурга отправляется уже следующей ночью в два часа после полуночи. Он сделает вынужденную пересадку, длинной в несколько суток. Знакомый мальчик из следственного изолятора, осужденный на три года условно, поможет ему. Он двинется дальше, уже сделав пересадку в Волгограде. А оттуда прямым рейсом до Санкт-Петербурга. До полной свободы оставалось всего ничего. Но была опасность, что он не дотянется до этого огромного города. Что ему по рукам ударят с такой силы, что он упадет глубже, на дно, и уже никто не достанет его. Всегда была опасность предательства. Он ни от кого не застрахован. Любой может предать.       Медленно переоделся, бродя по чужой квартире. Стянул с кровати лавандовую простыню, скручивая ее, бросил в портфель. Бросил обратно ноутбук. Поукромнее спрятал деньги. Вытащил три чужих паспорта из внутреннего кармана куртки, следом отправив в портфель вместе со своим. — Ладно, хуй с ним, пошло все в пизду. — Он размахнулся, швырнув нож в стену, — Сколько можно, блять?! Будь что будет.       Набил брюхо остатками еды. Выпил за три подхода бутылку дорогого красного сухого. Натянул на чистое тело футболку, заправив ее в разодранные на коленях штаны. Порылся по ящикам, бросив несколько бинтов в портфель. Привел себя в порядок, одевшись максимально тепло. Завязал теплый шарф, который еще имел легкий, едва уловимый сладкий аромат. Натянув на плечи портфель, он молча сел посреди квартиры. Закрыл глаза, мысленно расслабившись.       Ему было больно прощаться с Мишей. Именно сейчас, именно в этот момент, он понял, что не соврал ему в том, что любит. Этого чувства в душе так давно не было, что он даже забыл, какое оно. Данила всегда был странным. Даже любовь у него странная. Но родители показали только один пример идеальной семьи. Когда все друг друга ненавидят. Он не мог перечить заложенным в детстве качествам. Если ты кого-то любишь, то не значит, что ты не должен ему изменять. Не значит, что тебе нельзя его избивать. Не значит, что ты обязан быть всем для этого человека. Ты ничего не обязан ему давать, но тогда не смей просить ничего в ответ.       Подросток поднял взгляд, уткнув его в дверь. Он должен просто уйти, потому что дал слишком много боли. Он не хотел, чтобы все закончилось так же, как и с Лизой. Но все упорно к этому шло. На душе стало невыносимо больно. Миша не заслуживает такой боли. Не заслуживает такого ублюдка. Если ты кого-то любишь, кто-то будет страдать. Кому-то придется жертвовать и испытывать боль. Влюбиться в кого-то просто ужасно.       Особенно когда ты дикий голодный зверь, и превращаешься в чудовище.       Порезанный палец не напомнит щенку, что он сын волка. Но в самом волке проснется то чувство, которое жило в нем всегда. Он никогда не будет таким, как они. Он изначально, по своей сути, другой. И ему тяжело тащить все в одиночку. Но сейчас придется это сделать. Сбежать, поджав хвост.       И будь что будет.       Выбросив одеяло обратно на кровать, Данила вышел с квартиры. Закрыл дверь, бросив ключи в карман портфеля. Рыжий натянул капюшон, озираясь воровато по сторонам, пошел в сторону лесополосы, разделяющей город на небольшую часть.       Миша, тем временем, расстегнул свое пальто, смотря в окошко. Машина быстро неслась по вечерней улице со спец.сигналом. Пробки, словно по взмаху волшебной палочки, расходились в разные стороны, пропуская авто. Пейзаж за окном резко стал слишком знакомым. Они въехали во двор дома Алины, и встали у ее подъезда. Гости поднялись на предпоследний этаж, где стояла большая свита, так и не притрагивавшаяся к двери. Четверо полицейских, трое понятых, и еще трое помощников женщины, стоящей в форме прокурора. Миша беззвучно кивнул ей, встав на последней ступеньке у двери. — Чувствуешь? — Устало спросила женщина, расстегивая свой пиджак, когда на площадке воцарилась полная тишина, — Принюхайся.       Психолог убрал волосы с лица, заметив, как две пожилых женщины смотрят на него с явной злобой. Он знал, что они живут в соседних квартирах, и часто сталкивался с ними, когда убегал от Алины. Рядом с женщинами стояли двое молодых парней в дорогих костюмах, что заинтересованно смотрели на стоящих у двери. Миша хмыкнул и принюхался. В воздухе, помимо свежего запаха краски, вони бензина и тонкого аромата жженых спичек прослеживался еще один. — Как я давно этого не чувствовал. — Разочарованно сказал Михаил, натягивая на руки протянутые белые перчатки, — Труп.       Прокурор кивнула ему, указав на ключи. Психолог аккуратно поднял их и рассмотрел. Это были ключи Алины. Ему было очень страшно открывать эту дверь. — Кто вас сюда вызвал? — Я, молодой человек. Эта вонь стоит уже минимум сутки. — Недовольно прошепелявила бабка, — Всегда не любила бабу из этой квартиры. Мелкая и противная, еще и пьет постоянно!       Пока она обсуждала с соседкой нравы жильцов, Миша решил просто открыть дверь, не пользуясь ключами. Железная защитница медленно открылась, предоставляя вниманию абсолютный бардак в квартире. Прокурор вошла первой, слегка пригнувшись. Все же она, особенно на каблуках, была ростом почти два метра. — Тут одно время маньяк ошивался, классно было. — С улыбкой сказал полицейский, заходя за всеми, — Рыжий такой, здоровый бугай. И балакает на татарском! Я прямо за ним бегал со словарем. — Классно было, потому что он тебя поймал, пидор ты проклятый? — В шутку ответил ему напарник, после чего раздался громкий мужской смех.       Михаил аккуратно шел по квартире, переступая осколки зеленой бутылки. Резкий запах алкоголя, смешавшийся с невероятным запахом гнили — производили неизгладимое впечатление. Психолог почти сразу же заметил, что никаких драгоценностей не было. У девушки тут и там были раскиданы кольца и сережки, которые она часто не находила и не брезговала надевать разные. Прокурор открыла дверь в ванную, и тут же закрыла рот и нос рукавом своей дорогой шубы, закашлявшись. Полицейские пропустили решивших расстаться с обедом понятых, продолжая отпускать язвительные шуточки. — Черт, — едва слышно сказал Михаил, оперевшись плечом о дверной косяк, смотря на тело в ванной, — только не это. — Скорая тут уже не нужна. Да и «труповозке» мало работы достанется. Смотри, сколько в воде пролежала. Даже куски кожи свисают.       Прокурор дотянулась до лежащей записки, и прочитав ее, хмыкнула, повернув к психологу. — Интересное чтиво. Предлагаешь тебя сделать из помощника следствию в главного подозреваемого? — Она взяла следом и дебетовую карточку с литерой «А» слева сверху, — И что тут делает твоя карточка?       Миша дрожащей рукой дотянулся до записки, и прочитал ее. «В моей смерти прошу винить только Цыркунова». Неравномерный нажим на ручку при письме. Строки съезжают вниз. Крупные буквы, большие пробелы между ними. Резкие, угловатые буквы. — Это не ее почерк. Это писала не она.       Он отдал бумагу обратно, и заглянул в свою сумку. Немного порывшись, достал одну из тетрадей, пролистав до нужной страницы, после чего положил записку рядом. Прокурор нахмурилась. Красной ручкой было выведено замечание о допущенных ошибках в контрольной работе. Изысканным, изящным мелким почерком с красиво округленными буквами, ровными и аккуратно расположенными строчками. — Это мог писать убийца. — Хмыкнула женщина, взяв в руку телефон, набирая четырехзначный номер, — Тебе не знаком этот почерк?       Психолог поджал губы, посмотрев на свою сумку. Он узнал эти кривые буквы. Да и листок был вырван из ее любимой книги по экономике, которая имела позолоченную обложку и стоила почти семь с половиной тысяч рублей. Она никогда в ней даже край листа не подгибала, а тут решила вырвать. Это на нее не похоже. Есть только один человек, который подходит и по почерку, и по манере обращаться с книгами. Это Данила. И он спокойно мог вытащить его карточку. Но подросток не знал, где жила Алина.       Эта версия и подходила и не подходила одновременно. — Нет, я такой в первый раз вижу. — Соврал он.       Блондинка выдохнула, жестом попросив приоткрыть окошко. От жуткой вони слезились глаза и кружилась голова. Пока проходили следственные действия, Михаил молча ходил по дому. Он просто не хотел верить в случившееся. Хочется стать маленькой девочкой, которой снится пятисекундный жуткий кошмар. Что вот-вот все закончится. Что его кто-то разбудит, отлепив лицо от журнала, который он заливает слюнями. И все будет хорошо. Но не будет. Он не очнется. Вся его жизнь медленно набирала оборот, катясь вниз. Давила тяжелой тушей на хрупкие кости, пытаясь убить его. Изнасилование. Предательство. Любовь. Измена собственным идеалам. Потеря близкой подруги. Он очутился в этом аду, потому что сам себя туда загнал. Искалечил свою жизнь бедами собственного производства.       Надо было не связываться с Данилой.       Сейчас бы этого ничего не было!       Самое обидное, что этого можно было бы избежать.       Закрыв руками лицо, он сидел на большой двуспальной кровати, тихо всхлипнув. Сейчас он реально боялся ответов, которые всплывут в голове. Не потому, что он расстроен тем, что происходит. Хоть он и в бешенстве, что лишится работы, и едва ли найдет новую. Не потому, что он подсознательно протянул ниточку между всем случившемся за этот месяц в его жизни с Данилой. Хотя так и было. Просто с него обязательно спросят, что же он будет дальше со всем этим делать. С трупами несовершеннолетних детей. С убитой подругой. С резко опустевшей школой. С кучами бумаг, уголовных дел. С косыми взглядами. С одиночеством. С Даней, в конце концов, однажды тоже придется что-то сделать. А он не представлял, что делать с этим дальше.       Ему дали один совет, когда он учился видеть людей через призму, показывающую только два состояния — охотник и жертва. Не задавать вопросов, на которые не хочешь получить ответ. Ведь некоторые секреты нужды для того, чтобы он мог спокойно спать по ночам. И у него было упорное чувство, что его заставили искать тайны в черной комнате, которые он уже не хотел знать.       Он прекрасно понял, что снова стал жертвой. Не такой жертвой, как был раньше. Следы на руках от ножа, и на ногах, от ожогов — еще ничего. Раны затянутся, кожа перестанет зудить. Однажды даже шрамы сойдут на нет. Но сейчас он другая жертва. Напоролся на охотника выше по рангу и опыту. С соблазнительной улыбкой. С веснушками на щеках. С рыжими волосами. С привычной черной кофтой и драными штанами. С ножом в руке. С веревкой в другой. Он не заметил этого. Пока упорно бегал, пытаясь прочувствовать забытое, для него наточили нож.       Есть места, в которые не стоит ходить, и есть тайны, которые не стоит открывать. Данила поддался. Подыграл, игриво склонив голову и упав на колени. Дождался, пока Миша потеряет бдительность. Холодный склад ума, равнодушное лицо. Когда он ему показал, что он не просто равнодушная кукла, то признал свое поражение. И Данила открыл ему его секрет. Который лучше бы никогда не знать. В позе преклонения он прятал нож. Прикинувшись жертвой, легко развернул ход истории. Построив ограждение, ожидал, пока психолог упорно будет перелезать через них. Наблюдал, за ним, широко скалясь. Пустил его к себе, ближе, поделившись всем, что его беспокоило. Наигранно расплакался, признался, как ему больно, и страшно, и одиноко. Пробежал с хохотом по чувствам, втаптывая их в серую плитку. Пока Миша упорно за ним бегал, то так же упорно закрывал глаза. Не верил, что он может убить. Не верил, что он спит с убийцей. Не верил, что так вообще может быть. Не верил, что Данила наврет ему.       Данила лишь согласился с его мнением.       «Все мы люди, Данила, у всех есть слабости. Даже у тебя.»       Вот только разница в том, под каким углом смотреть. Рыжий проказник скалился в улыбке, узнавал чужие тайны. Узнал каждую слабость. Слабость Миши к транквилизаторам. Слабость Алины к алкоголю. Слабость Варвары к нему. Слабость Ильи к власти и деньгам. Слабость Евгения не замарать свой авторитет.       А сам молчал. Да, швырнул мнение о том, что ему было больно потерять свою девушку. Да, что больно иметь такую семью. Да, слабость к насилию. Но это даже не процент от всех тайн. За этой маской трудного подростка, которая изображалась чужим окровавленным черепом, он прятал свои тайны. И никто никогда о них не узнает. Потому что он сам боится это сделать. Нырнуть в собственную черную воду, изучить свои способности.       Под этой слабой улыбкой, плохим поведением, и искусственной податливостью прятался мир безмолвного чудовища.       Рано или поздно, подумал он, тихо вздохнув, этим бы все кончилось.       И его единственной обязанностью, которая у него не получилась, была держать этого дикого зверя.       Он лег в кровать в одежде, и посмотрел на пришедшее сообщение. С неизвестного номера был прислан адрес парка у набережной, на самом краю города. Он не знал это район, но скорее всего, ему написал Данила. Прокурор подошла к психологу, мягко отодвинув край его пальто, села рядом. Михаил Юрьевич тихо выдохнул, смотря в потолок. Он был бледен и выглядел очень уставшим.       Если в доме полно крови, но на самой Алине не было таких глубоких ран, значит действительно ранили напавшего. Он вспомнил следующий день, и то, что говорил ему Данила. Что он был вместе с Алиной. Если учесть то, что он наврал про то, что на него напали, и он не смог отбиться, то получается что его ранила именно она. Ведь его раны как раз могли оставить много крови. — А какое-нибудь оружие нашли? — Нет, ничего такого. Так же как и следов взлома. Она, судя по всему, сама впустила нападавшего. — А паспорт при ней был? Быть может права? — Права нашли. Они, правда, просрочены на два месяца, но не суть. Паспорта не было. Много что пропало?       Михаил кивнул, и быстро подошел к шкафу. Открыв его, осмотрел одежду. Не было как раз той самой футболки, которую он видел на Даниле. Порывшись по вещам, не нашел и заначки почти в пятьдесят тысяч рублей. Прижавшись плечом к черным полкам, он опустил взгляд, задумавшись. И куда подростку столько денег? Он взял у него обе карточки, на которых суммарно было почти триста тысяч рублей. Забрал и кошелек Алины, с тайником, в котором еще было еще сто пятьдесят тысяч. Психолог достал свой смартфон, и быстро зашел в онлайн банк. Сообщения о снятии и пополнении ему не приходили, просто потому что ему было жалко платить шестьдесят рублей в месяц. Он легко не заметил пропажу, потому что кошелек доставал крайне редко, а уведомления не получал.       Быстро пролистал две истории карточек, и остановился на третьей. Сайт онлайн покупки билетов. Задумавшись, он сел обратно на край кровати. Прокурор устало выдохнула, наблюдая за ним. — У меня ощущение, что ты в чем-то уверен, но молчишь. — Я уверен только в том, что лишился очень близкой подруги. Теперь я остался почти один. — Почти? — Удивилась стоящая, оперевшись рукой о постель.       Темноволосый кивнул, и оттянул капюшон худи, показав женщине кулончик. — Она его никогда не снимала. Их всего два таких. Поищите по черным рынкам, если хотите. Возможно найдете. Там цифры на обороте. Двадцать два дробь одиннадцать. Давайте листочек, а лучше два. Очень многое пропало. Я бы сказал, что это простое ограбление. Унесли все ценности, которые были. Даже самые маленькие.       Через пару часов, пересилив себя, он сел на колени перед ванной, положив руки на ледяной чугунный борт. Медбратья со скорой помощи сидели и пили чай на кухне, не торопясь забирать тело. Всем, кажется, было все равно.       Миша рассматривал ее лицо с крепко закрытыми глазами. Вытер потекшую по своей щеке слезу и аккуратно провел по кудрявым волосам, замерев. — Прости, Алина. — Едва слышно прошептал он, — Я не смог тебе помочь. Будем надеяться, что ты увидела в конце то, что хотела.       Крепко закрыв глаза, он молча заплакал, сидя на коленях. Беззвучно всхлипнул, стараясь ни о чем не думать. Жуткая боль. Она была его самым древним другом. И знала все его тайны. Слезы соскальзывали с впалых щек, капая в вонючую воду. — Господи, разбуди меня. — Он закрылся руками, — Я так хочу проснуться завтра, чтобы ничего этого не было. Никакой влюбленности. Никаких проблем. Пускай все очнутся, все, пускай, будут живы. Я боюсь смотреть на то, как вокруг все уходят, растворяясь, — тихо шептал он, захлебываясь слезами, — Еще одна невинная душа загублена. Господи, да за что же мне все это? Я больше так не могу. Верни мне этот день. Верните, и я никогда не соглашусь с ним работать. За какие грехи мне это? Невозможно настолько сильно провиниться, чтобы видеть это все. Я больше не смогу. Я слишком слаб. — Он резко закинул голову, почувствовав, как по губам вместе со слезами потекла кровь, — Я сдаюсь.       Ближе к пяти часам он сел в машину, вместе с прокурором. Доехал до школы, обдумывая случившееся, и пошел вести уроки. На переменке между сменами, медленно пошел через кабинет директрисы. Мимо него, едва не завалившись на повороте, пробежал Данила. За ним пронеслись еще несколько школьников с агрессивным видом. Самому младшему преследователю было от силы лет десять. Охранник попытался словить хоть одного, но рыжий толкнул психолога на него, а сам забежал к директрисе, закрыв за собой дверь. Зарыковская вздрогнула, и замерла, смотря на подростка. — Отдайте мне мои документы! — Чего? — Удивленно переспросила она, — Зачем?       У нее давно были готовы все его документы. Сегодня за ними должны были придти органы опеки. Но отдавать она их ему не хотела. — Я хочу уйти нахуй отсюда. Быстрее, шевелитесь, госпожа.       Директриса фыркнула, не желая терпеть такого отношения к себе, и уже было потянулась за телефоном, но Данила быстро преодолел большое расстояние между ними, и аккуратно положил свою перебинтованную руку на ее. Наклонился к Дарье Олеговне, левую руку положив на ее плечо, в черном платье. Женщина аккуратно повернула к нему голову, и прекрасно заметила во внутреннем кармане расстегнутой куртки пистолет. — Не заставляйте меня устраивать скандал. — Прошипел он, — Просто отдайте мне их, и я уйду. Мы разойдемся навсегда. Больше вы меня никогда не увидите.       Сидящая медленно кивнула, и поднялась из-за стола. Дошла до сейфа, легко открыв железную дверь, вытащив толстую черную бумажную папку. — Напиши, пожалуйста, заявление. Только бумаги, и сразу отдам.       Рыжий взял протянутую бумагу, и уселся на ее место, выводя неаккуратными буквами нужный текст. Дарья Олеговна закрепила бумаги в папке, чтобы они не выпали, с опаской смотря на подростка. Он был весь мокрый и очень тяжело дышал. — Михаил Юрьевич знает о твоем поступке? — Нет. — Сухо ответил рыжий, переписывая номер своего паспорта, постоянно озираясь на закрытую дверь, — И не говорите ему об этом. — По какой причине ты забираешь документы?       Подросток молча выложил стопку билетов из паспорта, продолжая писать. Директриса аккуратно заглянула ему за плечо, прочитав адрес прибытия. Данила отбросил ручку, сложив все свое барахло обратно, в куртку. Забрал из красивых рук папку с личным делом, сунув ее в портфель, к ноутбуку, после чего подошел к Дарье Олеговне в упор, смотря в ее серые глаза. Она стояла, сложив руки за спиной, и пыталась не показывать жуткий страх. — Спасибо вам за все. — Вдруг улыбнулся он, — И за психологическую помощь, и за то, что не выгнали. Хорошая у вас школа, но вы как наш великолепный президент. Ваша заместитель такие дела воротит, от которых дети бегут как от огня, а вы об этом даже не знаете. Можно я вас обниму?       Женщина улыбнулась ему в ответ, и дала себя обнять. Рыжий прижался к ней, погладив по мягким волосам, тихо прошептав: — Я рад, что познакомился с вами. Спасибо, что не относились ко мне как к животному. У меня для вас небольшой подарок.       Когда она удивленно посмотрела на него, Данила взял ее за руку, слегка притянув к себе. В одно движение достал охотничий нож, и вонзил его в руку, а следом и в стол. Директриса упала на пол, громко закричав. Рыжий рассмеялся, после чего плюнул в нее, застегивая быстро куртку, и открывая окошко. — Будете вместе со своим дауном. Одного поля Иисус. Его, правда, к столбу пригвоздили. Но гвоздей у меня нет. Так же как и столба. Удачи!       Он запрыгнул на подоконник, скинув цветущее растение. Охрана вломилась в кабинет. Данила тут спрыгнул вниз, со второго этажа школы, провалившись в сугроб. Сидящие на первом этаже первоклашки охнули, все прижавшись к окнам. — Мои поздравления, ты наверное очень упорно трудился, чтобы стать таким огромным уродом за такое короткое время. — Провыла директриса, пытаясь вытащить нож, который крепко застрял в столешнице, заливая ее кровью, — Гореть тебе в аду, Кашин.       Рыжий выполз из снега, услышав вой сирен, бросился бежать, затянув лямки на портфеле крепче. Бежал быстро, по дворам, задыхаясь. Завернул в гаражный кооператив, забравшись на крышу. Скользя своими огромными кроссовками по металлу, побежал с грохотом по крыше. Спугнул сидящих на голых деревьях ворон. Они взлетели, громко захлопав черными крыльями.       Данила набрал скорость, и с размаху перескочил большой проезд. Он привлек внимание многих школьников, ошивавшихся в этом районе, но почти сразу же скрылся от них. Осталось только найти место, где можно залечь до самой ночи. Там, где его не найдет полиция. Там, где до него никто не дотянется.       Только тот, кому это надо, рискнет сюда придти.       Ближе к восьми часам в парке раздался тяжелый кашель. Данила, сидящий на спинке черной лавочки, закашлялся, подавившись алкоголем. Отмерзшие руки мелко тряслись, и были не в состоянии сжать ледяное стекло. Полная темнота, всплеск черной воды недалеко. Последние фонари остались в километре отсюда. Рыжий выдохнул, услышав шаги, но продолжил пить. От него пахло очень мерзко.       Михаил аккуратно встал рядом с рыжим, наблюдая за пейзажем. Скрестил руки на груди. — Уже холодно и поздно. Пошли домой. — Едва слышно сказал психолог, повернувшись к парню боком. — Нет. — Хмыкнул он, продолжая напиваться, — Расспрашивай меня обо всем, что захочешь. Через несколько часов я уезжаю, из города, и ты больше меня никогда не увидишь.       Данила отставил бутылку, и щелкнул зажигалкой, осветив свое замерзшее лицо. Миша встал спиной к реке, опустив руки, и задумался. — Ты убил Алину? — Я. — Спокойно признался он, — Я разворотил тело Варвары. Она лежит на пятнадцатом километре. У нее не хватает ребер, но это ничего. Парнишки тоже где-то валяются, я не ебу где. Не я их убивал.       Психолог крепко закрыл глаза, услышав это. — Ты ведь знал об этом, не притворяйся, что тебе больно. — Сказал скептично подросток, выдохнув дым, — Ты знал, что так случится.       Миша закрыл руками лицо, встав спиной к сидящему. Рыжий затянулся сигаретой, выдохнув тонкую струйку дыма, рассматривая его. Черная вода плескалась за ограждением. Медленно начал падать снег. Полная тишина. Темное небо, ни единого источника света, кроме убывающей луны. — Я не хотел в это верить. Я надеялся, что ты мне не врешь. Зачем ты навредил Дарье Олеговне? — Потому что эта сука сама виновата. Я бы и ее заместителя ебнул, прямо так, прямо в школе, но ее счастье — она не попалась мне под руку. — Настанет день, когда меня рядом не будет. — Тихо сказал Миша, смотря больными глазами вперед себя, — Тебе придется защищать себя. Не так, как ты делаешь это сейчас. Этот мир не любит тебя, и ты чувствуешь это. Не позволяй никому говорить, кто ты. Даже мне. Я скажу то, что должен. — Он развернулся, и подошел к Даниле, — Ты ведь не понимаешь своего положения. Тебе кажется, что это все игра. Но пойми, ты убил человека. Ты должен получить наказание.       Подросток улыбнулся и расстегнул куртку. Выбросил сигарету, прикрыв глаза, расстегнул внутренний карман. Мотнул головой, убрав непослушные рыжие пряди, и вытащил боевой пистолет. Миша тут же сделал шаг назад, а Данила слез со скамейки, снимая оружие с предохранителя. — Ты не сделаешь этого. Ты обещал мне, что не сдашь меня.       Темноволосый медленно шел спиной вперед, наблюдая за тем, как его израненные пальцы приводят пистолет в боеготовность. Данила медленно приходил в бешенство. — Ты обещал мне.       Он резко вытянул руку, выстрелив рядом с психологом. Мраморное ограждение треснуло, несколько кусков упали в воду. Темноволосый вздрогнул, замерев, и смотря на него. В воздухе появился тонкий запах пороха. Птицы, испугавшиеся выстрела, разлетелись. Поднявшийся ветер погнал волны по воде. — Я не могу молчать. Ты убил человека. Ты не сделал ошибку. Не оступился. Ты специально убивал их. Обдумывал это. — Все эти доходяги не считаются за людей. Ты ведь расскажешь про меня, просто потому, что я, самый близкий твой человек, перед которым ты смог показать свои чувства, оказался всего лишь эгоистом, манипулятором и лицемером. Что, — вскрикнул он, — больно это осознавать?! Почувствуй это всей душой! — Закричал он, — Почувствуй, блять! Подумай, почему сейчас я сейчас такой? В чем, блять, моя проблема?!       Миша вздрогнул, когда пистолет в руке сжался. У него было слишком много мыслей в голове, и он упорно убирал ту, которая шепчет ему о том, что это его последняя ночь. — Лиза, да? — Тихо прошептал Миша, подняв руки, когда рыжий наставил на него пистолет, — Это она тебя предала. — Да, она. Представляешь, — усмехнулся он, весь покраснев, — как было мне весело, когда она издевалась надо мной. Да, такой двухметровый, злой как собака, да еще и бездомный. А потом она и изменила мне. Опозорила перед всеми. Ха, ха! — Вскрикнул он, — Кашина шлюха обманула, давайте поржем над ним. Я промолчал. Я ничего тогда не сказал. Сделал вид, что не видел этого. Мне пришлось стать еще злее. Мне пришлось это сделать. Я столкнул ее под поезд. И знаешь, в тот момент, когда она умерла, мне стало так легче. Я не плакал. Мне не было страшно. Мне было так хорошо. Для меня мое первое убийство стало отдушиной. Я понял, что принося боль людям, мне становится легче. Когда все заливаются слезами, мне становится легче. Я не хотел убивать Алину. Я бы дал ей несколько таблеток, и она очнулась бы через пару дней живой и здоровой. Она была очень красивой девочкой. Она мне очень понравилась. Она не плакала, я не сделал ей больно. В отличии, — он сделал паузу, широко улыбнувшись, — от тебя. Твои слезы меня только раззадоривают. Со временем убийство перестает быть просто насилием или преступлением похоти. Оно становится твоей одержимостью, тогда как жертва — вечной и неделимой частью тебя, а место, где она упокоилась — святилищем, которое всегда будет манить к себе. Я буду всегда отыгрываться на тех, кто слабее психологически. И будет твое счастье, если ты, в отличии от девяти человек за моей спиной, — пистолет прижался ко лбу, отодвинув черные пряди волос, — выживешь в этой гонке.       Миша посмотрел ему в глаза, чувствуя холод металла. Все мысли, в этот момент, словно растворились в черноте ночи. Больше ничего не беспокоило и не болело. Словно под уравнением длиной в двадцать шесть лет чиркнули ручкой, готовясь написать итог. В этот момент он понимал, что из этого конфликта не выйти обоим живыми. Выйдет кто-то один. Было страшно. Дыхание замедлилось. Палец с посиневшей костяшкой лег на спусковой крючок.       Данила тоже боялся, хоть и скалился во все свои зубы. Да и поза его не выдавала. Руки не тряслись больше, чем нужно. Дыхание ровное. Словно все происходило так же, как и всегда. Для него не было ничего нового. Он уже убивал того, кто его любил. Варвара не вызвала у него никаких чувств внутри, даже когда признавалась в любви, плакала и боялась. Дело было не в самом процессе убийства. Для него все было привычным. Два действия. Вот ты есть. Щелк. И вот, тебя уже нет. Дело было в жертве. В его глазах. В личности. В противостоянии. Они сейчас были равны, как бы он не старался перевесить весы в свою сторону. Пистолет был лишь знаком равно. Было боязно его убивать. Он знает как это произойдет. Было боязно с ним прощаться. Со столь хорошим человеком. — Тебя что-то беспокоит? — Тихо спросил Миша, видя, как рыжий поджимает губы, — Кто был тем, с кем тебе изменила Лиза? И почему ты выбрал именно эту школу. Она далеко от твоего дома. — Я выбрал эту школу, потому что меня сюда тянуло. Я знал, что мне тут место, но не знал почему. Но причина была не в этом. Тут учился тот, с кем она мне изменила. — Его спокойный голос резко изменился, превратившись в дикое рычание, — Этот ублюдок мажор. Алехин приперся в мою бывшую школу, видите ли за важными делами. Они стояли с Лизой на первом этаже и целовались. Так страстно она его целовала, будто пыталась сразу забеременеть от него через поцелуй. Малолетняя шкура. Она знала, как я на это отреагирую. Она хотела вызвать у меня ревность. Вызвала. Теперь она мертва. И он мертв. И все их друзья по обе стороны баррикад. Я избавился от всех, кто вызывал во мне какие-то чувства. Кто провоцировал меня на них. Я не позволю каким-то ебучим чувствам затмить во мне злобу. Злость то, что делает меня живым.       Воротник пальто слегка дрожал под сильным ветром. Психолог выпрямил спину, не отводя взгляд от зелено-голубых глаз, что смотрели в ответ со злобой. Он решил вести тонкую игру, расшатывая его настроение из стороны в сторону. И когда Данила опустит оружие, то сделает все, чтобы не дать никому из них двоих навредить. Появился риск, что если он не убьет его, то решит, что если не его самого, то не будет и проблем, с ним связанных. — Ничего ты не хотел. Ты не хотел отомстить за свою гордость. У тебя было одно желание — попробовать убить. Почувствовать, какого это. — Голос психолога стал серьезнее, — Ты думал, что ты щенок, который случайно перегрыз глотку хозяину, что случайно наступил на него. Но это не так. Данила, ты дикое голодное животное. Ты волк, который притворился домашней собакой, чтобы войти в доверие, а потом расквитаться со всеми. Распробовать вкус чужой крови. — Ну, а сам-то ты, Михаил Юрьевич. — Данила хмыкнул, не отрицая, но и не соглашаясь с выдвинутыми обвинениями, — Ты вроде на вид холодная и равнодушная кукла, а что в душе? Неужели ты не хотел бы меня убить, зная, что я убил и изнасиловал твою лучшую подругу. Что я лишил тебя работы, и что из-за меня ты сядешь. Ведь, если ты расскажешь обо всем полиции, то я расскажу о том, что ты спал со мной против моей воли. — Я человек, Данила. — Холодно ответил стоящий. — Я психолог, и у меня есть задача. Останавливать таких, как ты. У меня нет цели навредить всем. Я не считаю положительные эмоции своим недостатком. Я не стремлюсь уничтожить жизни тех, кто вокруг меня. Я существую, чтобы помогать. А ты не человек. Дикий голодный зверь. У меня, в отличии от тебя, есть цель в жизни. Облагородить жизнь всех, до кого я смогу дотянуться. Помогать, даже себе во вред. — Он чувствовал, как Данила злится, но продолжал держать холодный рассудительный тон, — Тебе еще очень далеко до этого понимания. — И ничего у тебя не екнуло, когда ты говорил о том, что любишь меня. Какая же это любовь и забота, уважаемый психолог, если ты готов в любой момент приравнять меня к бездомной дворняге.       Нужно было сбавить тон, иначе ситуация могла стать необратимой. — А у тебя? Когда ты убивал тех, кто дорожил тобой. Кто любил тебя.       Данила опустил оружие, тихо выдохнув. — Я удушил в себе сожаление. Это делает меня слабым. Я не выживу, если буду всем сожалеть. Я ничего не чувствовал, когда убивал любого из них. Я переступлю холодное тело, что не дожило до утра, и пойду дальше. Страх смерти лишний для меня. Если перестанешь ее бояться, то чужая жизнь не будет ничего стоить. Ты слабак, Миша. Знаешь почему? Потому что ты — боишься смерти. Ты сожалеешь о каждом убитом. — Он улыбнулся, — Я выше тебя. Я не испытываю эмоций. Я лучше. Ты ведь, боишься смерти, Михаил Юрьевич?       Психолог стоял, не делая никаких движений, просто молча наблюдая за тем, как Данилу качает в обе стороны эмоционального диапазона. — Меня нельзя убить, Данила. Я не живой. — Он хмыкнул, — Я просто фарфоровая кукла с нейтральным лицом. — Что будет, если я спущу курок? А? Разве ничего? — Продолжая улыбаться, спросил рыжий, — Пустота? Или великий суд? Быть может высшие? Или ты встретишь всех своих друзей и обретешь истинное спокойствие? Ответь мне.       Миша на несколько секунд задумался, не отводя взгляд. Данила вымотался эмоционально, и улыбка была слишком натянутой. Если он все правильно оценил, значит победа на его стороне.       Едва слышно где-то заскрипел снег. Несколько людей спрятались за деревьями. Это Илья и его свора пришла посмотреть на шоу, которое должно продолжатся. Только ведущий должен быть один. Детишки попрятались в тенях, наблюдая с улыбками, за драмой. — Ты не сможешь убить меня. Если ты не применил оружие в первые пятнадцать минут столкновения, — тонкие пальцы коснулись оружия, отводя его в сторону, — то больше не применишь его никогда. Ты провоцируешь меня на реакцию. На дальнейшие действия. Но я тебя разочарую. После смерти будет то, что ты выбрал сам лично для себя. Для каждого есть свой персональный ад и рай. Для меня будет ничего. Я выбрал свою сторону. А ты убиваешь, но боишься сам стать жертвой.       Психолог отвел полностью пистолет в сторону и сделал шаг ближе. Данила наклонился к нему, проведя левой рукой по волосам. У него не было сил с ним спорить. Он жутко устал, но не знал почему. Подросток мягко поцеловал Мишу, когда тот приобнял его за шею. Правая рука крепко сжимала пистолет, не расслабляя хватку. Мягкий поцелуй расслабил напряжение. — Тогда ответь мне, — тихо шепнул рыжий, схватив психолога за шею, — откуда мне знать, что ты не сделаешь меня жертвой. — Я никогда никому не врежу. — Резко ответил Миша, — Я призван помочь тебе, а не навредить.       Подросток улыбнулся, и кивнул. — Кроме тех случаев… -… Когда ты сам решил навредить всем. Тогда я не стану тебя защищать. Я не покрываю убийц, какие бы хорошие в душе они не были. Ты убил человека, и ты — поплатишься за это. Каждая смерть, которая случилась по твоему приказу, по твоему жесту, благодаря твоим действиям и рукам — будет на тебе. Ты получишь расплату за каждого, кто погиб или получил малейший вред из-за тебя. Лиза. Трое детей, которых ты поджог. Евгений. Трое его друзей. Его девушка. Твоя мать. Варвара. Ее мать. Алина. Илья. Дарья Олеговна. Я дал тебе обещание, что не предам тебя, и никому не расскажу о твоих поступках, если ты сделал это случайно, или если общий вред не настолько сильный. Но ты смел всех на своем пути, оставив лишь только кровавое море. Я обещал тебе, что не брошу тебя, насколько бы ты плохим не был. А стоило бы, как это сделали твои родители. Так же, как сделала это Лиза, изменив тебе. Так же, как сделала это Алина, не поддавшись тебе. Они понимали, что ты — ошибка. Что ты бесполезен. Что ты приносишь только боль. Тяжелую и невыносимую боль. — Он сделал паузу, смотря в покрасневшие глаза, — Мне стоило тоже понять это. Понять это сразу, как только мне тебя показали. — Повисла мертвая тишина, и Миша тихо выдохнул, собираясь с мыслями, говоря то, что давно хотел сказать, — Если бы мне дали выбор — вернуться в прошлое и изменить что-то, я бы изменил только одну вещь. — Он заметил, как рука Данилы задрожала, выдерживая паузу, перешагивая через себя, чтобы сказать то, что говорить таким как он просто нельзя, — Я бы никогда в жизни не согласился тебе помогать. Я бы никогда в жизни не заговорил с тобой. Ты дикий зверь. Ты не человек. И никогда им не был. Животное, что никогда не приспособится жить в обществе.       Данила всхлипнул, закрыв глаза. Закрыл руками лицо, пошатнувшись. Слышать эти слова от Миши было невероятно тяжело. Ему словно открыли глаза. Его организм медленно затрясся, а слезы бесконтрольно текли по лицу. Слабость. Жуткая боль. Словно ошибка в коде. С него сдернули пелену, не позволяющую видеть правду.       Его нужно было убить.       Он не хотел этого делать.       У него не было выбора. Он животное, у которого есть только одна возможность не выдать себя. Не дать обществу прознать о чудовище внутри. Безмолвное чудовище, жаждущее смерти и крови.       Его нужно было убить.       Он знал слишком много.       Миша медленно открыл глаза, замерев.       Данила убрал руки от лица.       Истерика переламывала его напополам. Он не мог этого сделать. Он просто не мог.       Его нужно было убить.       Он не хотел этого делать.       Время словно остановилось. Деревья перестали качаться под сильным ветром. На циферблате, спрятанным под сапфировое стекло, сменилась дата. Полночь. Вода успокоилась. Затихли подростки, попрятавшиеся в темноте. Стих ветер. Остановился снег, падающий с черного неба. Слезы, текущие по веснушчатым щекам, от услышанной правды, замерли на мягком изгибе. Тонкие губы поджались. — Ты прав, — признался Данила, — я животное. Я чудовище. И ты делаешь меня слабым.       Он резко вытянул руку, сжав в пальцах пистолет, и нажал на курок. Пуля пробила череп. Громкий звук выстрела заставил всех вздрогнуть. Кровь потекла по лбу, пачкая волосы, стекая по переносице, проходясь по тонким губам, капая на снег. Черные глаза медленно закатились, закрывшись веками. Миша сделал последний вздох, закинув голову, и упал на снег. Данила опустил пистолет, тихо выдохнув, смотря на лежащее тело. — Ты просто должен умереть. Я не мог поступить иначе.       Психолог лежал раскинув руки. Снег медленно засыпал его пальто большими хлопьями. За ограждением с шумом ударилась вода об бетон. Сознание медленно покидало тело. Сердце остановилось, перестав перекачивать кровь.       Рыжий серийный убийца дописал под широкой чертой итог двадцати шести лет жизни. Пускай эта смерть переломила его самого — ему станет это уроком. Таким уроком, который невозможно прогулять.       Итог показался Мише самым спокойным. Быстрая смерть без мучений. Он сдался почти сразу же, не хватаясь за жизнь. Черная полоса, наконец, закончилась.       Он был благодарен Даниле, что тот прекратил эту ужасную жизнь, за которую больше не было смысла хвататься.       Искренне благодарен, что засомневался, первый раз в жизни, прежде чем убить.       Значит его жизнь чего-то значила для этого рыжего злодея. Это его личная похвала. Горькие слезы собственного убийцы.       Где-то вдалеке послышался вой сирен. Кто-то из подростков рассказал о стрельбе на набережной.       Данила натянул свой портфель обратно на плечи, и вытер пистолет от отпечатков, вложив его в тонкую руку, крепко зажав рукоять посиневшими пальцами. Вытащил из пальто паспорт психолога, и расстегнул воротник. Нырнул ледяными руками под рубашку, расстегнув цепочку с журавликом в виде оригами.       Наклонившись к лежащему, он жадно поцеловал его. Схватил за черные волосы, наслаждаясь поцелуем с привкусом крови. Этот рассвет он встретит в полном одиночестве. — Покойся с миром, моя любовь. Я не мог поступить иначе. Я люблю тебя, Миша, каким бы животным я не был. Ты показал мне, что я живой. И что любовь, это не всегда плохо. — Тихо прошептал он, облизывая с бледного лица кровь, — Спасибо за все, любимый.       Прихватив его сумку с документами, он повесил ее на плечо, и бросился бежать. Быстро вытирал текущие слезы, захлебываясь от боли в груди.       Добежал до вокзала, проскочил мимо постов охраны, прижимая куртку к себе. Побежал к нужному вагону. Протянул знакомой проводнице свой паспорт и билет, измазанный кровью. Молча поблагодарил ее, и забрался внутрь. Прошел по пустому коридору, зайдя во второе купе, и закрыл за собой дверь. Рухнул на застеленную кровать с дорогими одеялами.       Сжав в трясущихся руках свой окровавленный паспорт, заплакал. Заплакал от жуткой усталости и боли. Боли за то, что предал того, кто ему доверял. Эта смерть не столько навредила Мише, сколько навредила ему самому. Его трясло и ломало. Хотелось только плакать. Все четыре дня в дороге просто плакать, заливаясь горькими слезами. И молчать, перебегая из одного поезда в другой.       Выйдя в столице Урала, подойдет к высокому парню с именем Руслан, у которого запрет на передвижение вне Волшебной Страны. Протянет ему свой паспорт, и скажет о том, что хочет по всем базам данных стать мертвым. Изменит несколько цифр в официальном документе, и прыгнет дальше. В путь.       Наблюдая за растворяющимся за окном пейзажем, молча откроет паспорт, смотря на бледную фарфоровую куклу, что заставила его почувствовать себя живым.       Он действительно был благодарен ему.       Он не хотел его убивать.       Ему пришлось это сделать.       С нового понедельника, в новом месяце, войдет в школу в Северной столице. Протянет директрисе документы, изображая полное безразличие. — Я знаю, — тихо говорит женщина тридцати пяти лет, переписывая данные нового-старого паспорта, — что у тебя были проблемы в прошлой школе. В десятом классе, особенно в середине года, будет тяжело интегрироваться в уже сплоченное сообщество. Но ты не бойся, Данила. — Она поднимает голову, поправив очки на переносице, — Первое время тебе будет помогать наш школьный психолог. Один из лучших в городе, если не в стране.       Подросток улыбается, с благодарностью кивнув, и переводит взгляд на своего нового помощника, что стоит прижавшись спиной к стеклянному шкафу. — Данила Владимирович, буду рад вам помочь. — Просто так, потому что можете? — С улыбкой спрашивает подросток, сложив на стол перед собой руки в синяках. — Потому что могу.

Ровно год спустя с момента смерти

      Тихое кладбище на пятнадцатом километре. Свежий снег под ногами. Заброшенная могила в самом краю, с перекошенным крестом. Тихо пройдя по узким дорожкам, Данила натянул на рыжие волосы капюшон, прячась от сильного ветра.       На влажных, от слез, щеках, были все те же веснушки. Все те же обкусанные в кровь губы. Покрасневшие глаза, с зелено-голубой радужкой. Равнодушная маска на лице. Привычные бело-бирюзовые кроссовки. Черная худи на замерзшем теле. — Хотелось бы мне снова увидеть твой взгляд. — Тихо говорит Данила, упав на колени перед могилой, — Хотелось бы снова почувствовав холод твоих тонких хрупких рук. Хотелось бы мне почувствовать тепло твоего тела. Твои тихие приятные стоны. Твою красивую счастливую улыбку. — Голос дрожит, а в руках лежит большой красивый венок из цветов, обмотанный черной траурной лентой с золотой окантовкой, — Протягивать руку к тебе, и в любой момент знать, что ты рядом. Что ты сможешь защитить меня. Мне очень плохо без тебя. Моей крови не хватает сил, чтобы идти по телу. Мне так хочется видеть рядом с собой тебя. Не считать тебя своим прошлым. Это твои любимые цветы. Лаванда. Твой любимый цвет. Я хотел бы услышать благодарность от тебя. Находить тебя рядом с собой по утрам. — Венок аккуратно ложится на голую промерзшую землю, — Я надеюсь, что ты счастлив, — заплакал он, уткнувшись лицом в землю могилы, — потому что я — точно нет. Я хотел бы доживать свою жизнь рядом с тобой. Но тебя нет рядом. — Слезы падают на землю, растворяясь в ней, — Ты лежишь тут. Тебе очень холодно. Твои руки как всегда замерзшие. На тебе все такая же равнодушная маска. Но я знаю, что ты — живой. Твоя кожа очень мягкая, а волосы пахнут цветами. Твой голос такой приятный. А в душе у тебя цветы. Огромный цветущий сад. Мне так тебя не хватает. Я не могу жить без тебя. Я так хочу посмотреть на тебя. Ты ведь такой красивый. Я не хочу жить в одиночку. Мне больно просыпаться по утрам. Вчера у меня закончились причины жить. Петербург стал моей могилой. Он убил меня окончательно. Я, — он громко всхлипнул, доставая из кармана куртки пистолет, — Я не могу без тебя. Без своего смеха. Без твоего тепла в душе. Ты ждал меня по вечерам. Ты любил меня до последнего. А я люблю тебя. Я не желаю жить без тебя. Я хочу держать твою руку, и чувствовать себя счастливым. Знать, что пока ты рядом, мне ничего не страшно. Я лишь притворялся диким. Я преклоняю перед тобой свою голову. Я вверяю свою гнилую душу тебе. Я люблю тебя, Миша. Ты прекрасен, как ночное небо. Я хотел бы увидеть, услышать тебя. Сжимать твою руку. Улыбаться тебе. Крепко прижиматься к тебе. Поить тебя, прижимая к себе. Ты был моим счастьем. Только благодаря тебе я жил. И я ведь даже не понимал этого. Я люблю тебя. И прошу тебя простить то, что я с тобой сделал. Если в жизни и было счастье, то только с тобой, поверь. Мой мальчик. Моя любовь.       Крепкая правая рука с татуировкой сжала в руке пистолет. Он снял с себя куртку, оставшись в одной футболке. Лег на голую землю могилы, прижавшись к нему. Положил голову на лавандовый венок, горько заплакав. Закрыл глаза, замерев. — Я не желаю жить без тебя. И видеть только тебя рядом. Спасибо тебе за все, любимый Миша. Прости меня за ту боль, которую я тебе причинил.       Предохранитель беззвучно щелкнул. Покрасневшие глаза медленно закрылись. Данила задержал дыхание, приставив пистолет к виску, и едва заметно улыбнулся, сжав левой рукой горсть промерзшей земли.       Рано или поздно, тихо вздохнул он, этим бы все кончилось.       Любому убийце придет раскаяние.       И он был искренне ему благодарен.       Ведь вот ты есть, сжимаешь руку того, кого любишь ты, и кто любит тебя в ответ.       Щелк.       И вот вас уже нет.