Рано или поздно этим бы все кончилось

      Мягкое утреннее солнце отражалось от окон домов, что окружили школу, скрывая учреждение от любопытных глаз.       На втором этаже в кабинете директора шел спор. Скорее не диалог, как должно было быть, а просто — монолог. Монолог замдиректора, которая почти кричала, уверенно доказывая то, что Михаил поднял руку на Данилу. И что довел его до слез, заставив упасть на колени. Ведь она зашла, и так уже было. А значит — первая пришедшая в голову версия становится единственной.       Выслушивая яркую речь своей правой руки, директриса стояла у окна. На ней был полностью черный костюм. Аккуратная фиолетовая оправа очков и ровные стрелки выделяли красивого оттенка глаза. Женщина стояла, задумавшись, рассматривая малиновый отсвет, наблюдала за тем, как он медленно растворяется, когда солнце, выходя из-за горизонта, сразу прячется за тучами.       Дарья Олеговна мягко остановила Арину Романовну и повернулась боком к окну, предложив Михаилу сказать что-нибудь в свою защиту. Она имела с ним хорошие связи, прекрасно понимая, что перед ней сейчас сидит один из лучших специалистов как минимум города. Она могла ему доверить почти все.       Психолог же говорил спокойно и по делу. Озвучил абсолютно другую версию. Не стал ничего отвергать. Истинная версия, как он считал, все равно возьмет свое. Его холодные бледные руки перебирали черную ручку, а взгляд опустился на лежащие перед ним бумаги. Пока отвечал на вопросы от директрисы, думал о том, заступится ли Данила за него или же испугается. Он прекрасно слышал, как замдиректора уговаривала подростка сказать то, что ей нужно. — Хорошо. — Женщина медленно подошла к столу и попросила секретаршу привести виновника торжества. — Раз мнения такие разные, я буду вынуждена спросить Кашина. — Доверять ему — глупо. — Хмыкнула замдиректора, — Почему какой-то мальчишка должен решать чью-то судьбу?       Сидящие посмотрели на директрису, которая задумалась, отведя глаза куда-то в сторону. — Во-первых, вы сами так рьяно защищаете этого «мальчишку». — Аккуратные пальцы с золотыми кольцами и дорогим маникюром нарисовали в воздухе кавычки, — Во-вторых, Даниле нет смысла врать. Вам выгодно будет выгнать Михаила Юрьевича, а ему будет удобно скинуть обвинения на вас и подпортить ваш авторитет. А Кашин нейтрален. — Дарья Олеговна улыбнулась, — Он ненавидит всех одинаково.       Подросток, сидящий в приемной, затягивал шнурки на разодранных кроссовках, которые были заклеены скотчем, думая о том, что стоило у Ильи забрать свои вещи раньше, чем он свалит в свою столицу до субботы. Дернув посильнее, он лишь хмыкнул и выкинул в мусорку оторванный шнурок. Наблюдавшая за рыжим секретарша не сдержалась и рассмеялась, кокетливо закрыв лицо рукой. — Ну, Даня, ну что же ты не аккуратный такой. Девушка, отпив из своей кружки горячий зеленый чай, продолжая наблюдать за сидящим, получила сообщение от директрисы. — Прошу, проходи. Госпожа Зарыковская тебя ждет.       Данила кивнул и пошел в кабинет. Закрыв за собой дверь, он шаркнул ногой по дорогому паркету. Побоялся расстаться с кроссовком, который без поддержки шнурка держался на тонком слое истертого скотча, а подошва угрожала отвалится полностью.       Он за прошедшие месяцы уже пару раз попадал к директрисе. И даже с матерью бывал. И с разбитой в кровь мордой бывал. Но при таких обстоятельствах — впервые в жизни. Ему очень нравился этот кабинет. Он очень просторный. Шкафы из темного дерева со стеклянными дверцами, внутри которых спрятаны бумаги, какие-то папки и несколько позолоченных статуэток. На стене, с левой стороны, между двумя шкафами, а так же на стене позади директрисы, были многочисленные благодарственные письма. Некоторые даже с подписями высших чинов. Вот — фотография с президентом. Вот — благодарственное письмо от министерства образования в Москве. Под черными рамками с бумагами на тумбе стояли награды, с виду похожие на медали. Он все пытался прочитать золотую табличку, которая рассказывала легенду появления данных артефактов, но шрифт слишком мелкий. Сам стол директрисы был достаточно громоздким. На нем помещались и два монитора, и клавиатура с приятной нежно фиолетовой подсветкой, и новенький макбук, несколько аккуратных папок с документами, и прочие важные вещи. К столу приставлен такого же оттенка «островок» на шесть мест по обе стороны. В этом кабинете, как он слышал, часто собиралась комиссия, которая решала что делать с неуспевающими учениками. По левую сторону от рыжего сидела замдиректора в своей привычной аляпистой одежде и зеленым платочком на шее. На ее лице была полная уверенность. По правую сторону, сложив руки на ноги, оперевшись спиной о белое кресло, сидел Михаил. В его тонких пальцах сияла дорогая черная ручка, которой он беззвучно щелкал. Судя по всему, манера что-то перебирать в руках — очень заразна. Он выглядел, как обычно, со своей привычной маской равнодушия и спокойствия. Перед подростком же, оперевшись руками о свою черную столешницу, стояла директриса, пристально рассматривая его. Данила опустил рукава худи, скрыв красные, еще свежие шрамы, и засунул руки в карманы. Правда, одна из них вывалилась, потому что карман так же, как и штанины, были разорваны. Где-то дыры от зубов собак, где-то длинные разрезы от ножа, которые оголяли кожу. Привычная черная кофта подростка была грязная. На ней можно было найти и следы бетонной крошки и песка, и прилипшие кусочки от свежего асфальта. На самой ткани так же имелись разрезы и следы от укусов, но они все были зашиты, где-то белыми нитками, а где-то красными, в тон надписи «Дикость». — Данила, а ты бы не хотел пошить себе форму нашей школы? Плечи твоей рубашки не заканчивались бы на локте, а штаны не были бы короткими. Да и обувь тебе лучше сменить. — Простите, уважаемая Дарья Олеговна, но у меня нет шестнадцати тысяч рублей, чтобы себе даже рубашку с одними брюками пошить. Красивую одежду вы придумали и сшили, госпожа Зарыковская, да вот цена — не очень. Дворовые собаки мягче кусают. У вас талант делать дорогие вещи. Так что моя одежда меня полностью устраивает.       Михаил отвел от стоящего взгляд, поправив на руке часы, которые скрывали еще видный след от веревки. Если зазеваться и не придержать рукава или воротник, то многие засосы и следы от зубов очень быстро станут достоянием общественности. — Ничего, государство даст тебе одежду. — Усмехнулась Арина Романовна, — Давайте побыстрее прогоним это рыжее… — Только назовите меня чудовищем, и я швырну в вас чем-нибудь. — Мило улыбнувшись сказал Данила, явно удивившись тому, что государство, которое только отбирает, решит ему что-то дать. — Спокойно, Данила Владимирович, тебя никто не собирается оскорблять. — Мягко прервала начинающуюся ссору директриса, — У меня к тебе еще будет разговор, так что давай сразу проясним ситуацию. Расскажи мне, пожалуйста, все то, что произошло на уроке. С самого начала.       Подросток опустил голову и пожал плечами. Директриса медленно прошла мимо психолога, подойдя к стоящему. Аромат ее духов перебивал сигаретно-алкогольную вонь рыжего. Она спросила его разрешения, после чего аккуратно оттянула ворот кофты, рассматривая несколько шрамов и засосы. Данила покраснел, отвернув голову от нее, и начал рассказ, слегка волнуясь: — Михаил Юрьевич пришел на урок весь в снегу, с чего мои одноклассники и начали ржать. Потом он вел урок, но мне все равно — я не слушал. Мой друг рассказал мне смешную шутку, и я не сдержался и засмеялся на весь класс. Учитель поднял меня и позвал к себе. — Он сделал паузу, поджав искусанные губы, чувствуя на себе тяжелый взгляд серых глаз директрисы, — Я подошел к нему, и он начал с меня что-то спрашивать. Мы такое даже не проходили, и я не знал, что ему ответить… Класс начал ржать, а Михаил Юрьевич рассмешил меня, из-за чего я завалился на пол от смеха. В этот момент вошла Арина Романовна увидела, как я плачу, весь покрасневший на коленях. Она упрекнула класс в том, что они смеются, и сделала выговор ему.       Он замолчал, спрятав руки за спиной и выпрямив больную спину. Михаил опустил голову, боясь посмотреть на директрису. Внешне он все так же выглядел абсолютно нейтрально. В мыслях появился страх. Страх того, что больше за него никто не заступится.Его нет смысла защищать, как это делает он. Психолог сжал бледные ледяные руки, которые были слегка влажными от пота, и посмотрел на свои посиневшие ногти. Сейчас, если Данила скажет о том, что след на его щеке остался из-за него, то ему точно уже не выбраться. Замдиректора в легкую перекричала его, а подросток лишь только закрепит ее слова. И лучшее, что его ждет — выговор с занесением в личное дело. Если же директриса решит, что такой поступок неприемлемый для столь престижного учреждения — она его уволит прямо сейчас.       Данила же молчал почти минуту, думая о том, что для него важнее. Его собственная шкура или судьба того, кто ему помогал.       «Лицемер» — не совсем верное слово, но это первое, что приходит на ум.       Михаил помогал ему, впрягался за него, вытаскивал из всех передряг, а, самое важное, закрывал глаза на все его косяки. Ему самому попадало за него не раз, не два, и не десять, за то время, пока они идут рядом. Но он не ругал его. А просто принял. Не говорил, что это плохие поступки. А говорил о том, что это просто есть.       Но, с другой стороны, его могли выпереть очень легко из школы. По щелчку пальцев директриса подпишет очередной документ, конечно же, не читая его. Подпишет бумагу, которую протянула ее правая рука — заместитель. Он уверен в том, что она никогда не читала то, что ей предлагают подписать.       Он решил, что останется в этой школе до конца. Будь он хорошим мальчиком, будь он достойным — он бы ни в коем случае не думал, а просто сказал сразу, что психолог был не виновен. Но его внутреннее состояние решило снова наплевать на чью-то судьбу. Он всегда боролся только за то, чтобы ему было хорошо. Действовал в угоду своим амбициям. Всегда ему было наплевать на тех, кто рядом. Этот раз не станет исключением.       Если его кто-то попросит о помощи — он дает только проблемы. Ему не нужны деньги, чтобы сделать кому-то плохо — он сделает плохо просто ради своего удовольствия.       «Лицемер» — не совсем верное слово, но это первое, что приходит на ум.       В любом случае у него была уверенность в том, что психолог выкрутится очень легко, и все будет хорошо. Его слова никогда ничего не решали. — Ну, Данила, — устало сказала Дарья Олеговна, усевшись в своем роскошном кресле, на котором висело нечто длинное и мягкое, — я не люблю ждать. Рассказывай историю до конца. — Как только Арина Романовна сказала о том, что в следующий раз Михаила Юрьевича будет ждать выговор, он меня ударил.       Михаил осторожно выдохнул, опустив голову. Едва заметно вздрогнул и закрыл рукой лицо. Внутреннее чувство его не подвело. В сердце кольнула очень сильная обида. Что его помощь была пустой. Ему хотелось встать и уйти, никогда больше не приходя сюда, но он пересилил себя, позволяя им выливать на себя ушат с помоями. Он ничего не говорил в свою защиту. Это было бессмысленно. Данила своими словами лишь закрепил мнение Арины Романовны. Теперь тот, кто должен был дать хотя бы капельку защиты в ответ, подписал его смертный приговор. Тонкая влажная и ледяная рука скользнула по бледной коже. — То есть, ты говоришь о том, что наш уважаемый психолог тебя ударил? — Да, Дарья Олеговна, — согласился со своими словами Данила, потерев за спиной запястье, — это сделал он.       Директриса молча выдохнула и посмотрела на сидящего по правую сторону от нее. Психолог выпрямил спину в своей черной рубашке, не выражая никаких эмоций, но явно побледнев. Смотрел на нее своим привычным взглядом полным спокойствия, но искренне боялся ее вердикта. — Тогда такой вопрос, — ее взгляд, подчеркнутый шикарным макияжем, снова остановился на стоящем, а руки аккуратно легли на черное лакированное дерево, — Михаил Юрьевич бил тебя раньше? Хоть как-то применял силу, быть может поднимал голос, чем-то кидался? — Нет, такое было впервые. Если бы он в меня посмел чем-нибудь кинуть, я бы его утопил.       Сидящие едва сдержали улыбки. Михаил немного расслабился, снова поправляя рукав рубашки, и выровнял сбившееся дыхание. Он что-нибудь придумает. И не из такого выкручивался. Директриса спокойно сказала, что замдиректора свободна, и жестом показала подростку занять место за столом. Когда дверь закрылась, Данила устроился в мягком кресле, рассматривая украшения на ухоженных руках дамы. Перевел взгляд на нее, засмотревшись на серые глаза, прослушав половину предложения, которое говорила Дарья Олеговна. — Какого ваше решение? — Аккуратно поинтересовался психолог, снова взяв в руку ручку. — Я должна отстранить вас от работы с Данилой, а по-хорошему — выгнать. Но конкретно сейчас — я не хочу этого делать. Все мы люди, все мы ошибаемся. Но просто так вам эта выходка с рук не сойдет.       Темноволосый кивнул, поджав губы. Его ругали за то, чего он не делал. Переведя взгляд, он посмотрел на Данилу, которому, судя по всему, было очень весело. На его лице красовалась немного глупая улыбка. Определенно — он гордился тем, что сделал. Михаил медленно закрыл глаза, отведя голову немного в бок. Было очень, очень больно. Но показать он этого не мог. — Данила, у меня для тебя очень мрачные новости. Я, если честно, не должна тебе их говорить. Этим обычно занимаются органы опеки, но я знала твою маму лично и взяла на себя такую ответственность… — Чего? — Удивился рыжий, услышав то, что про его мать сказали в прошедшем времени, — Вы сейчас о чем? — Послушай меня очень внимательно, Данила. Ты знал о том, что твоя мать попала в реанимацию? — Ну да. — Согласился подросток, пожав плечами, — У нее проблемы с сердцем, она, как напьется, часто там околачивается. А что такое? — Данила, твоя мать умерла позапрошлой ночью, так и не приходя в сознание.       Рыжий опустил голову и задумался, нахмурившись. Он уже слышал из ее уст о том, что умер его настоящий отец и это не вызвало никакой реакции внутри. Сейчас случилось тоже самое. Только маленький вздох радости о том, что одной проблемой меньше. Теперь его никто доебывать хотя бы не будет. — Ну ладно. — Спокойно сказал он, снова пожав плечами, — А что дальше со мной будет?       Директриса искренне удивилась такой реакции, но решила ничего не спрашивать. Михаил же внимательно наблюдал за тем, как рыжий на все реагировал. Он не сделал вид, что ему было все равно — ему действительно было все равно. Он не вздрогнул, на его лице не отразилась печаль. Ему как было никак, так и осталось никак. Нехороший признак. Данила и так не отличается особой любовью, но вот в безэмоциональности его уже не получится упрекнуть. На его пути попадались дети с похожими отношениями в семье, строившихся на криках и ссорах, но даже там в детях хоть на секунду, пробегала если не грусть, то как минимум радость. Но в его подчиненном эта деталь словно отсутствовала. Он только что узнал о том, что потерял последнего родного человека, но ему — все равно. Рыжий как сидел, качаясь на стуле, так и продолжил сидеть. Возможно, подумал Михаил, снова щелкнув ручкой, он потерял чувство, которое должно за это отвечать. И теперь у него может не стать сдерживающего фактора, чтобы навредить кому-то больше, чем просто «нанесение тяжких телесных». Теперь он сможет убить человека и никак на это не отреагировать. Переступит окровавленное тело и пойдет дальше.       Ему искренне стало страшно. — Если бы все сложилось нормально, то ты бы остался на воспитании отчима, и ничего бы не изменилось. — А, так я еще и этого ублюдка лишился. Так вообще хорошо. — Прервал ее Данила, — А в чем плохая новость-то? — На твоего отчима заведено уголовное дело. Он ведь избивал тебя. Ты можешь показать?       Данила кивнул и закатил рукав правой руки, протянув ее директрисе. Красные шрамы, почти несгибающиеся безымянный палец и мизинец и вечная слабость в руке. Если бы ему в то время не помог Михаил — следы были бы глубже и до сих пор бы гноились и очень медленно заживали. — Ага, я почти поверил. Семнадцать лет всем было абсолютно все равно на то, что со мной делали родители. Когда я ходил в садик, меня избивали. Когда я пошел в школу, в меня швырялись дневником, душили, орали, что я мразь. Когда я заканчивал начальную школу, мне переломали обе руки. Когда я был в средней школе, меня чуть не убили чертовы собутыльники тех мразей, которые звались моими родителями. Никого не волновало, что я прихожу в школу хромой и весь в синяках. Не волновало, когда я у всех искал помощи, начал побираться по домам. Когда в меня швырялись пустыми бутылками, ломали кости, угрожали расправой — всем было все равно. А сейчас они решили очнутся. О боже, мне же семнадцать! Вы что, вдруг ему сделали больно! — Он развел руками, — Да, черт возьми, мне столько раз делали больно, что я уже давно только и мечтаю, чтобы прекратить свои страдания смертью, а в шесть курить начал. Да, черт возьми! Очнулись, ты глянь. Прекрасное, блин, заявление! — Прошу, — остановил его Михаил Юрьевич, не дав слишком сильно повышать голос, — не надо. Сейчас тебе принесут документы, и ты их подпишешь. Пока идет расследование, то ты будешь дальше учиться тут, а жить сможешь дома. Месяц, возможно два, тебя никто не тронет. И я буду тебе помогать. Ты не останешься один при любом раскладе.       Данила хмыкнул, но все же согласился. Секретарша пришла с приличной стопкой бумаг и положила их перед подростком. Михаил отдал свою ручку, предупредив сидящего о том, чтобы он читал, прежде чем подписывал, а сам оперся о спинку кресла. Сейчас рыжему нужна его поддержка, даже если он ничего не чувствовал. Он не хотел учится на своих ошибках и снова протягивал руку тигру, который уже трижды его укусил.       Директриса наблюдала за тем, как Кашин, шмыгнув носом, молча расписывается, и осторожно спросила его: — Данила, а ты не знаешь, куда делась Варвара?       Рыжий медленно поднял голову, сжав ручку в руке, и посмотрел в серые глаза. — А я ей что, мать родная, чтобы знать, куда она пропала? Я ее последний раз видел на прошлой неделе, может и позже. Я в курсе, что она пропала так же, как и этот мальчик мажор, с которым мы бодались каждый день. Но я тут не причем, а скидывать на меня чужие грехи не надо, ладно? Я и так не идеальный, но мне хватает моих проблем.       Ручка скользила по бумаге. Он волновался, понимая, что известия добрались и до директрисы, так же, как и слухи. А если кто-то из его парней расскажет, даже маленькое предложение, хоть капельку информации проронит учителю, психологу, замдиректору или директору — его уже ничего не спасет. Можно уже приниматься подгибать пальцы, считая, сколько статей ему светит?       Рыжий перелистывал бумаги, читая документ, и сделал паузу, посмотрев на психолога. Михаил слегка приподнял брови, смотря на него с добротой. Опустив голову, он задумался о том, что будет делать с ним в эту ночь. Но потом надо бы найти другой дом на ночлег. Надоело ему валятся на лавандовых простынях с дрожащим хрупким телом. Надо найти что-то поудобнее и мягче.       Дождавшись, пока Миша проведет уроки и оденется, Данила пошел с ним домой. Сегодняшний день наверняка испортил отношение между ними. Но ему было относительно все равно. Люди вокруг него приходят и уходят. Разве что он не хотел бы лишаться теплой кровати и возможности в любой момент схватить темноволосого за руку и делать с ним все, что заблагорассудится.       Дверь беззвучно открылась. Данила бросил свои вещи, разулся, проходя в комнату. Михаил закрыл дверь, оперевшись о нее спиной, наблюдал за подростком, что укутался в одеяло и лег на пол. — Хочешь чего-нибудь? — Выпить хочу. — На выдохе сказал рыжий, подмяв под голову подушку, обнимая ее.       Психолог снял свою верхнюю одежду и достал из кухонного шкафчика бутылку с красным сухим. Взял два бокала, уселся рядом с лежащим, подложив себе мягкий плед. Данила наблюдал за тем, как его тонкие руки расстегивают рубашку. Как поблескивает при полумраке кулончик в виде журавля. Снял с себя худи, швырнув его в темноволосого, который сладко зевнул и громко рассмеялся. Миша мягко улыбнулся, снял с худых плеч рубашку, отложил ее, а на голое тело натянул кинутую тряпку. Поправил капюшон, вытащил руки из слишком длинных рукавов, наполняя оба бокала. Рыжий перевернулся на бок, молча закурил, поджав под себя ноги. — Что ты почувствовал, — спросил Данила, выдыхая дым через нос, и взял в правую руку бокал, — когда я сказал, что это был ты? Тебе было обидно?       Миша опустил голову, посмотрев в бокал, и сделал несколько глотков. Ежевичный привкус заставил его слегка улыбнуться. Сидящий рассматривал подростка, что выглядел скорее как агрессивно пьющая и курящая недовольная гусеница. — Не скажу, что это было так. Просто я почти сразу понял, когда Арина Романовна зашла в кабинет, что она заставила тебя передумать. Я понимаю, почему ты это сделал, и не могу тебя корить за это. Это твоя особенность. Так же как и нет смысла меня ругать в том, что я не эмоциональный, сижу с одинаковым выражением лица в любой ситуации и больше молчу, чем говорю. — Взяв тонкими пальцами бокал, он слегка сгорбился, — Я видел по твоему лицу, что ты уже принял решение не в мою пользу.       Рыжий за два глотка осушил бокал и налил себе еще. Затянулся сигаретой, обнимая снова подушку, стряхнув пепел в остатки вина на дне, попросив жестом налить себе еще. — Та ты вообще, как пластиковый. Эмоциональный диапазон, как у зубочистки. — С широкой улыбкой сказал Данила, отпив вина, — Я дольше высказываю эмоции, когда нахожу последний кусок хлеба, чтобы сделать себе бутерброд, а он, сука, плесневелый! Ух, я тогда готов разъебать все. Кстати, — Он подпер голову рукой, отложив бычок в пачку, — можно я кое о чем спрошу? Это, эм, очень серьезно. Вот как лично ты считаешь, как нужно говорить детям о смерти и стоит ли говорить вообще? Просто, — рыжий явно растерялся, собирая мысли в кучу, боясь рассказать чего-то лишнего, — моя мать просто кидала в меня фактом, так, мол, и так. Хотя Дарья Олеговна, сегодня, говоря о том, что эта корова умерла, ходила вокруг да около, словно боялась навредить. Вот твое — какое мнение? Ты же, типа, психолог, да еще и детский.       Миша выдохнул и задумался, проводя пальцем по кромке бокала. Эта тема поднималась на последних курсах, когда он уже получал свое образование. В памяти были еще живы лекции практикующего психолога, который высказывал свою точку зрения, которая была скорее личной, чем научно обоснованной. Патернализм у него явно стоял выше этики, а значит, многие слова ничем не подкреплялись. Но, с другой стороны, он побывал в различных заведениях, работал и общался с различными людьми, и у него сложилось свое мнение. — Я убежден, что стоит. Дети все-таки не идиоты, и скрыть от них что-то довольно сложно. Даже если родители решат что-то не говорить ребенку, как чаще всего это происходит в нашей волшебной стране, то дети очень тонко чувствуют происходящую вокруг ситуацию. Например, мама раньше при ребенке по телефону говорила, а теперь она уходит куда-то на кухню или в туалет, и ребенок сидит в комнате и представляет себе намного более страшные вещи, чем есть на самом деле. Другой вопрос в том, как это подавать. Все зависит от возраста, как по- мне, и его отношением к смерти. — Миша сделал паузу, задумавшись, и улыбнулся, когда Данила лег головой на его ноги, давая сложить на себя свои ледяные руки, — Думаю, стоит сказать мягко. Не акцентировать что вот взял и умер, а рассказать, что ушёл… Тут в чем загвоздка: или ребенок будет смерти дико бояться или может начать убивать.       Рыжий хмыкнул, и задумался, спросив: — Ну, первое еще понятно. А убивать-то, почему? — Смерть есть. Нужно исходить из контекста. Потому что если сказать, что смерть — обычное дело, значит можно убивать. Ведь получается, что жизнь ничего не стоит? Я считаю, что нужно стараться подать информацию в нейтральной форме. Нужно пояснить, что смерть — не всегда плохо. Что смерть естественна, а природа тому — идеальный пример. Та же смена времен года. Хотя, в то же время, следует упомянуть, чем убийство отличается от смерти, и что убивать, а значит, причинять вред — плохо. Ведь, одно дело, если к зиме трава пожухнет. Это естественный процесс. Если умерла от старости собака. Но если ты убил щенка — это не естественно. Нужно пояснить, что в любом случае всё живое стремится к жизни. А если, якобы, помочь человеку умереть — это убийство. — Он сделал паузу, допив свои остатки вина, и провел рукой по рыжим волосам, смотря в глаза подростку, — То есть, плавно мы переводим из отрицательного в положительное. При этом все прояснили и не расстроили ребенка. Очень удобно многое объяснять на природе им. Там всё есть, и, что самое приятное, — природа нейтральна. А нейтральная подача информации ребенку о сложных вещах — бесценно. Ведь ему решать тогда, как относиться к этому. Но так объясняют детям. Тебе, к примеру, уже поздно это объяснять. Ты свои выводы сделал. Бессмысленно утаивать от тебя информацию о том, что кто-то умер. Устоявшееся мнение уже тяжело пошатнуть.       Данила прикрыл глаза, устроившись поудобнее на ногах психолога. Тихо выдохнул, взяв его за руку. Переплел пальцы, проскользнув мягкими подушечками по выпирающим суставам на хрупкой руке. Провел большим пальцем по шраму на ладони, задумавшись о чем-то своем. Миша аккуратно налил себе еще немного, и посмотрел в глаза лежащему. — Хочешь спросить о чем-то, но боишься реакции? — Осторожно спросил он, проводя рукой по рыжим волосам, зарываясь в них рукой. — Ты считаешь меня мразью? Ведь я бил людей, вредил им, тебя подставлял. Меня беспокою только я сам. Что я ненавижу людей. Что я могу кому-то сильнее навредить, чем разбить лицо или переломать несколько костей. Ты считаешь, что я не достоин жизни?       Психолог мягко улыбнулся, и тихо высказал свое мнение: — Я никогда тебя таким не считал. Я не вижу в тебе врага. Я чувствую, на что ты способен, как и вижу причину, почему ты так делаешь. Я сохраняю нейтралитет не только потому, что от меня этого требует принцип независимости. Ты явно не мразь, не урод и не ублюдок. И не куча других слов, имеющих только отрицательное значение, которые мне запрещено говорить в слух. Конечно, иногда твои поступки ужасны, но и ты сам это прекрасно понимаешь. Я вижу причину, которую заложило в тебе твое окружение, само того, скорее всего, не осознавая. Представь себе весы. Цель весов в данном случае — равновесие. На одну чашу твои родители: мать, отец, да и отчим, положили очень много негатива. Ты мне сам рассказывал о том, как они вредили тебе, как в моральном, так и в физическом плане. И ты отвечаешь на этот негатив равной силой — так, как можешь. Этот негатив многие пытаются уравновесить своими «качествами», выражусь так. — Его голос был очень спокойным и тихим, и Данила слушал его внимательно, рассматривая его, — Как Лиза, как Варвара, как Илья, твои друзья, да и в конце концов я тоже пытаюсь это сделать. Многие несут только положительные качества, пытаясь затмить тот негатив, который скопился от твоих родителей. Но стараний недостаточно, просто потому, что сторона тех, кто подливает черноты у тебя преобладает. У нее и вложенное родителями, и Ильей, и твоими друзьями. То, что давала тебе Лиза, и что даем мы с Варварой просто тонет в этой черноте. В тебе слишком много ненависти, и любви просто было изначально недостаточно, чтобы уравновесить негатив. Поэтому ты вредишь всем, и я не сомневаюсь, что однажды негатив коснется дна, и ты кого-то убьешь. Ты просто не сможешь этого не сделать. Вечная чернота, которая сидит внутри тебя, в твоей душе и в мозгу- это результат всего того, что с тобой сделало общество. У меня язык не повернется назвать тебя мразью просто потому, что я знаю, почему это происходит. Ты жертва, Данила, жертва общества. А общество никогда не признает монстров, которых само же создало.       Он аккуратно вытер потекшую по щеке слезу и наклонился к Даниле, который закрыл руками лицо. Рыжий покачал отрицательно головой, всхлипнув, и посмотрел психологу в глаза. — Я смогу тебе помочь, Данила. Твои действия стоят на крепком фундаменте из ненависти к окружающему миру, к людям, к себе в целом и к родителям в частности. У моих действий к тебе — уверенная мотивация помочь. Не переделать тебя, не изменить тебя насильно. Я помогаю тебе. Я смогу однажды затмить этот негатив в твоей душе. — Он снова вытер рукой быстро текущие слезы, и дал Даниле крепко себя обнять, — Но это не произойдет быстро. Это вопрос времени. Очень длинного, скорее всего. Я борюсь против всего твоего негативного опыта, а он копился в тебе годами. С самого детства ты лишился любви, получая только вред. Ты рос в очень тяжелых условиях. Это опыт всей твоей жизни. — Рыжий уткнулся носом в шею, перестав захлебываться, и просто закрыл глаза, давая слезам стекать по его лицу, капая на бледную кожу Миши, — Я сделаю все, чтобы помочь тебе. Просто потому, что я могу это сделать. Просто потому, что ты важен мне. Просто потому, что я, — он сделал паузу и прижался к подростку, — потому что я люблю тебя, Данила. И я не смогу наблюдать за тем, как ты медленно погибаешь. — Я… — Рыжий растерялся, сжимая хрупкую шею руками и всхлипнул, — … я тоже тебя люблю, Миша. Я благодарен тебе за то, что ты мне помогаешь, даже не смотря на то, кем я являюсь и что я делаю. Ко мне никто никогда так не относился. Я никогда, правда, не ощущал этого чувства. Что я под защитой. Что мне в любой момент помогут. Что я — не один. И что я в любой момент могу придти к тебе, и ты снова закроешь глаза на все то, что я делал, и поможешь мне. Могу я тебя спросить кое о чем? — Он лег обратно, крепко сжав хрупкую руку, — А если бы ты узнал о том, — голос Дани очень сильно дрожал, хоть он немного и успокоился, — что я убил кого-то? Что бы ты сделал? Случайно или нет. Ты бы сдал меня полиции? Или кому-то посерьезнее?       Психолог задумался, вытерев влажную кожу подростка мягкой тканью рукава. Его страх снова прокрался в душу, хоть он и не стал этого показывать. Сейчас Данила был очень уязвим. Если он расплакался, значит дело очень плохо, и он дал коснуться своей души, доверившись полностью. Но у таких вопросов всегда была вероятность того, что спрашивают не просто так. Был возможен такой исход событий, что подросток уже сделал то, о чем спрашивает, и пытается понять, стоит ли рассказывать это ему или нет. Но в это Миша упорно не хотел верить. И решил высказать свое мнение, заодно немного обезопасив себя от опасного исхода событий. — Вопрос о так называемой конфиденциальности? Очень скользкая тема, Данила, правда. У меня хоть и сложилось свое мнение в твоем конкретном случае, но все психологи и психиатры до сих пор разводят баталии об этом. Ее еще иногда называют разглашение врачебной тайны. Интимные сведения, которые стали известными работникам в процессе терапии человека. Подумай сам, тут у всего две стороны медали. Палка о двух концах — то, что может повлечь за собой как положительные, так и отрицательные последствия. Ведь конфиденциальность в традиционном понимании подразумевает неразглашение о подопечном, сохранение тайны болезни практически во всех случаях. Но в противном случае, если этой пресловутой конфиденциальности не будет, то к психиатрам, психологам добровольно не станут общаться, так как делал это ты, или, если это будет вынужденное обращение, будут скрываться многие сведения. — Психолог потер переносицу и укрыл голые плечи Данилы одеялом, придержав бутылку, давая ему выпить вина, и тем самым успокоиться окончательно, — Ты уж извини, что я говорю про больных, про болезни и так далее. По закону — ты мой пациент. У тебя есть некоторые отклонения, которые имеют одно определение — болезнь. — Когда лежащий кивнул, внимательно его слушая, он продолжил, — Проблема в том, что больной в некоторых случаях со своим заболеванием или отклонением может представлять общественную опасность. Пытаться совершить преступление против близких родственников, знакомых, врачей или общества в целом, а психологи или психиатры могут быть ограничены рамками врачебной тайны от того, чтобы предотвратить преступление. Раньше это решалось одним способом, сейчас — абсолютно другим. — О чем ты? — С интересом спросил рыжий, осушив бутылку до дна и отставив ее. — Раньше подобная проблема решалась в пользу общества. То есть, тайнами больного или пациента жертвовали в интересах «здоровой части людей». Интересы народа ставились выше запрета раскрывать секреты, которые психолог или психиатр мог узнать из общения с пациентом или больным. Сейчас в обществе просто поставили ограничение. В нашей волшебной стране только иногда вынуждают раскрывать тайны тех, кто тебе доверился. Сюда, к примеру, относятся случаи непосредственной опасности для окружающих. — Ты должен будешь сказать о том, что я кого-то убью? — Подытожил подросток.       Миша тихо выдохнул и посмотрел ему в глаза. Он прекрасно понимал, что если согласится с выводом, то может моментально перерубить тонкие нити налаженной связи. Но если этого не сказать, то он встанет перед выбором того, что делать с полученной информацией. Ведь Данила доверится ему и расскажет, что его руки испачканы в чьей-то крови. Но сможет ли психолог жить дальше с мыслью о том, что общается, любит и спит с тем, кто убил человека, а возможно и не одного — он не знает.       Он словно стоял перед выбором, который разделит его историю на два разных пусти.       Это будет иметь последствия… — Я должен об этом рассказать директрисе, а та передаст информацию в правоохранительные органы. Они заведут дело, расследуют все, и, если выяснится, что ты это сделал — то тебя посадят. — Он наклонился к нему, и едва слышно сказал на ухо, сжав в руке его рыжие волосы. — Но я не обязан этого делать. И я не сделаю этого даже под страхом того, что меня самого посадят за это.       Данила закрыл глаза и улыбнулся, спокойно выдохнув. Ему стало гораздо легче. Знать, что у него есть человек, которому он сможет признаться во всем и не получить порицания и угрозы быть отданным на растерзание властям — одно из лучших чувств в мире. — Тогда я не скажу о том, что ты каждую ночь спишь с несовершеннолетним. И что даешь всем ложные показания. И что скрываешь от всех то, что я причастен к многим проблемам. И я обещаю тебе, что не сделаю никому больно. И тебе в особенности. И что не навру тебе.       Рыжий поднялся с него и почти сразу же прижал к полу, начав целовать. Ухватился за черные волосы, запуская руку под кофту и проводя пальцами по выпирающим ребрам. Он первый раз в жизни был счастлив, что выбрал нужного человека, которому можно довериться. И с которым можно было делать все, что угодно. И который будет верить в его ложь. Даже когда он будет врать, смотря в глаза.       Подростку понравилось то, что он подчинил себе взрослого окрепшего человека. Застегнул собственными руками на его шее ошейник и сделал его своей собачонкой. Которая будет помогать ему, но не будет ничего ждать в ответ. — Только прошу, — простонав прошептал Миша, почувствовав, как острые зубы подростка оставляют на его коже следы, — мне завтра две смены вести. Оставляй синяки там, где я смогу их скрыть. Иначе я тебя сам покусаю.       Они провели всю ночь вместе. Выравнивая дыхание, Данила аккуратно слез с кровати, пытаясь не разбудить только что уснувшего Мишу. Пригладил теплой рукой его растрепанные волосы и сел перед рабочим столом. Отодвинул наваленные кучей документы, роясь в ящичках. Достал из рядом стоящей сумки ноутбук, сразу же отложив его в сторону, и выудил кошелек. Поднявшись, дошел до своей куртки. Бросил десять штук купюр разного номинала в карман, одну дебетовую карту бросил во внутренний отдел, где лежал пистолет, а вторую спрятал в заднем кармане штанов. Отшвырнув резко опустевший кошелек с двадцатью бумажными рублями, вытащил из ящика свое награбленное добро.       Украшения, айфоны, наушники, ножичек — все тут же сунул по карманам, после чего уселся на полу у холодильника, открыв вторую бутылку с вином. Быстро избавился от всего, что наворовал, заломив за многое достаточно высокую цену. Завтра у него прибавится денег в кошельке. Они ему еще пригодятся.       Достав знакомую черно-белую дебетовую карточку с буковкой «А», в виде логотипа банка, он быстро набрал реквизиты, рассматривая билеты на поезд. Забил и номер паспорта. Его ждали две пересадки, после чего он будет свободен.       Ему тут больше нечего ловить. Он просто уйдет, никому ничего не сказав. Осталось только разобраться с документами и свалить. В понедельник он уедет, а уже в среду, он уверен, про него уже все забудут. У него слишком давно лежал план действий, а удобного случая не подворачивалось. Данила прекрасно понимал, что мог оступится в любом из своих действий, и полиция уже могла найти один из трупов, или же сразу все. Или его могут однажды заложить его соплеменники. Сдать может даже Илья. Он сейчас не защищен ни от кого. Есть те, которые в угоду своей шкуре готовы сдать главаря. Он сам навредил, чтобы спасти себя. Тут стало слишком опасно жить и тянуть за собой настолько большой и тяжелый груз из пяти и более трупов. Пора отправляться дальше. Залечь на дно в незнакомом огромном городе с семью миллионами людей — будет лучшим решением. Если его нашли среди одного миллиона, то стоит прыгнуть выше. Если его найдут и в Петербурге, тогда он побежит, пригибаясь, в Москву.       Правда, пока он держится за спиной Миши, на него не наставляют оружие. Пока он с ним, он будет в безопасности. Но, как только он выйдет из-под его опеки, его уже будут ждать. И, как только он повернется спиной, бросившись бежать, сразу начнут стрелять. Это единственное, что его держало в городе, где он родился. Но, если он останется тут, — его найдут быстрее.       Закончив все свои дела, рыжий положил чужую вещицу обратно в сумку, после чего нырнул в кровать, под теплое одеяло, давая Мише положить голову на свое плечо, приобняв.       С утра они вместе пошли в школу. Рыжий сидел на уроках, как всегда бездельничая, и думал о том, что обсуждалось прошлой ночью. Избавился от всех улик, оставив при себе свой ножичек, чужой паспорт, пистолет, кучу денег. Михаил же, пока вел уроки, думал только том, как хочется поспать, и как он устал повторять одно и тоже каждые сорок минут. От классной руководительницы снова узнал о том, что Варвара уже несколько дней не появляется на уроках, хоть и никогда не прогуливала. Дозвонился, по ее просьбе, до матери, узнав о том, что девчушка и дома не появлялась. Обещала придти до восьми часов, но, когда женщина вернулась со смены, то поняла, что дочь так и не пришла. Это было одной из самых плохих новостей, которые только можно было узнать. Да и, к тому же, Варвара в последний раз, когда он выслушивал ее на консультации после уроков, призналась в том, что готова ради Данилы на все. И если тот решится на что-то большее, чем один случайный поцелуй, то она бросится ему в ноги.       К рыжему же подошел его соплеменник, что учился в девятом классе. Кудрявый, слегка прихрамывающий парень сел рядом с главарем, что обгладывал куриную кость, пальцем перемешивая пюре с подливой. — Че случилось? — Спросил Данила, заметив уверенный взгляд парня, — Ты чего такой борзый? — Инфа есть, браток. Ой, не понравится она тебе. Бабу знаешь, кудрявая такая, низкая?       Рыжий скривился, выплюнув хрящ, и облизнул кость, уставившись со злобой на смеющихся пятиклашек, которые почти сразу же замолчали, продолжая хлебать суп. — Это которая? Алинка чтоль? У которой еще кабинет на первом этаже. Она еще экономику читает. Вон, сидит рядом с этим психопатом. — Он указал на другой конец столовой. — Да. — Кивнул кудрявый и снял очки, протирая их об форму школы, — Так вот, эта баба видела тебя, когда ты со своей телкой целовался. — Он наклонился к главарю, — Ну, которую мы еще ебнули.       Данила откинул кость на край тарелки, и взялся за вторую часть голени, молча продолжая наедаться. Через несколько минут, выплюнув еще одну невкусную часть на пол, он тихо спросил: — Ты уверен в этом? — Вроде да.       Подросток усмехнулся и кивнул: — Вроде да — сойдет. Насколько я помню, то Кулич ночью съебался в свой Москвабад. Инфа откуда? Или ты из шестерки, которая даже девке свой хуй в рот не может засунуть, превратился в нормального человека?       Кудрявый хмыкнул, засунув руки в карманы штанов, и сгорбился, уставившись на учительский стол, куда смотрел и рыжий. За столом, накрытым темно-синей скатертью обедала директриса, переговариваясь с учителями по математике, географии, русскому языку. Михаил с Алиной и Русланом сидели чуть поодаль от педагогического состава, и в дискуссии, судя по всему, не участвовали. Дарья Олеговна считала, что если она обедает той же самой едой, которую едят ее ученики, и сидит с ними в одной столовой, то это может как-то помочь. Будто все сразу ей доверять будут и перестанут бояться. Данила облизнул жирные пальцы и внимательно наблюдал за тем, как психолог аккуратно вилкой с ножом разделяет кусочек красной рыбы. При должной внимательности можно увидеть все его засосы и синяки. Да и следы на запястье тоже, при одном неловком повороте, становились достоянием общественности. — А настолько я помню — мы кучка агрессивных детей, которые суют нос куда не надо, делают то, что не надо, и убивают людей. — Упрекнул его сидящий.       Данила кивнул, и, дождавшись, пока директриса с большей частью педагогического состава отвернется, размахнулся и швырнул голую куриную кость через два стола, попав точно в стакан с компотом к пятикласснице. Девочка тут же обернулась, и обиженно нахмурилась, пока рыжий заливался смехом. — Кашин! — Крикнула учительница по алгебре, которая заметила его выходку, — А ну перестань.       Сидящие подростки еле сдерживали смех, опустив головы. Данила прекрасно заметил, как Миша закрыл рукой рот, скрыв улыбку от сидящих. — Бля, ладно. Я серьезно, — кивнул собеседнику рыжий, — откуда инфа? — У меня в этот момент парни мимо проходили. И они видели, как эта училка остановилась, заметив тебя с этой девкой. Я тебе отвечаю — правда.       Данила улыбнулся, посмотрев на друга. — Базазируешь прям? — Конечно. Просто, если она видела это, и если до нее дошли слушки, что гуляют по школе, ну, о том, что эта девка пропала — то нам пиздец. Ну нам — в меньшей степени. Тебе в основном. Но я тебе этого не говорил. Поступай так, как считаешь нужным. — Ладно, спасибо.       Девятиклассник вылез из-за стола и побежал на урок, услышав звонок. Большая часть учителей тоже разошлась. Данила же, не найдя по близости вилок и ложек, закатал рукав худи, и зачерпнул прямо рукой пюре, отправив его в рот. Все, кто видели его в этот момент, едва сдержали порыв выплюнуть все, что было во рту, обратно в тарелку. Алина указала Мише на то, как рыжий облизывает белую керамику, пытаясь не запачкать волосы. Психолог не сдержался и рассмеялся, чем очень удивил Дарью Олеговну. — Помоги мальчику. — Смеясь, сказал психолог, — А то будешь вести уроки одна.       Учительница, взяла вилку с ложкой, и села рядом с Данилой. Вытерла его руки салфеткой, и в правую руку вложила вилку, гордо на него посмотрев. — Давай будем учиться есть. Это стол — за ним едят. Это стул — на нем сидят. Ложка — для жидких блюд, а вилка — для остальных.       Данила рассмеялся, и кивнул. — Бля, ну спасибо. Охуеть инфа. Я прямо чувствую, как стал умнее. Где вы раньше были?!       Девушка улыбнулась, и похлопала его по плечу. — Из-за тебя Миша чуть не подавился. Теперь Зарыковская думает, что он — настоящий человек. Но мы-то с тобой знаем, — она кивнула, наклонившись к нему, — что это не так. Пожалуйста, не позорь нас. Я так вкусно поела. Давай ты поешь как нормальный человек, а не свиняка? И мы с тобой — на ты. Дошло?       Рыжий кивнул, и поблагодарил ее, когда она отдала еще одну порцию. Девушка вернулась обратно за стол, продолжая обедать.       Расправившись с едой, вытерев руки об край худи, он подошел к расписанию. Сейчас его задачей было только одно — решить, что делать с возможным свидетелем. И вариант был одним. И стоит его применить сегодня — иначе вся их афера слишком быстро развалится. Он не за тем строил свою «Подпольную Империю», чтобы одно неловкое высказывание поставило под сомнение все его существование. Правда, придется дождаться вечера.       Данила выбрался из чужой машины, закрыв дверь, тут же натянул на голову капюшон худи. На часах было двадцать два часа. Играясь с зажигалкой, он медленно пошел мимо голых кустов. Летом они служили живой изгородью, разделяющей территорию парковки и школьной территории от шестиполосной оживленной дороги. Бросив считать оставшиеся сигареты в пачке, рыжий щелкнул зажигалкой, осветив на несколько секунд свое лицо. Под глазами парня были все те же синяки, которые казались почти черными из-за двух дней без сна. Все дни медленно слились в один, и он почти потерял ход своих мыслей. Но пытался поддерживать здравое состояние, подбадривая организм энергетиками. Подросток прошел по парковке и остановился у газели, спрятавшись за ней. Медленно выдохнул дым в сторону, оперевшись теплой рукой о холодную белую поверхность машины, стряхнув с нее слой снега.       На улице стояла полная тишина и темнота. Дорога полностью пустовала. На асфальте переливались наледи, освещаемыми оранжево-желтыми фонарями. Стоящий хмыкнул, осматривая горящие окна на лицевом фасаде школы. Ярко освещались окна гардероба на первом этаже, на втором — окна кабинета директрисы и кабинет географии, а на третьем, с левой стороны, в самом конце, горел свет в кабинете психолога. Через десять минут он погас. Подросток нахмурился, застегивая куртку, и спрятал замерзающие руки в рукава, продолжая ждать виновницу торжества. Под его привычными громоздкими кроссовками хрустел снег.       Открыв дверь, Михаил дождался, пока Алина выйдет, после чего протянул ей руку, за которую девушка ухватилась. Учителя медленно спустились с крыльца и пошли домой. Данила затянул шнурки на худи, чтобы капюшон не сваливался, и согнулся, внимательно следя за ними. У него не было никакой гарантии, что девушка уже не рассказала его секрет, из-за которого сегодня лишится жизни. И он боялся, что погубит такую красавицу зря. Нужно придумать что-то еще.       Алина закурила, засунув руку в карман пальто друга, и сказала, опустив голову: — Все равно, знаешь, я не уверенна в этом всем. Это все похоже на безумное чаепитие! Так и смотри, что подбежит к тебе кролик, вручит половину кружки и нальет крепкий чай. — Все будет хорошо, Алина. Доверься мне. Дети рады с тобой работать, и за время летнего лагеря тебя не убьют. Тебе же нужны деньги, и много.       Девушка кивнула, и выдохнула дым. Учителя обогнули дом, выйдя на освещенный участок у дороги. Дошли до остановки. Алина присела на корточки, и принялась завязывать шнурок на своем зимнем сапоге. — Я все лежу и думаю по ночам о том, может мне и не сдалась эта Москва? Может быть это все зря. Мать же мне сказала, что в столице счастья не найдешь.       Михаил пожал плечами, подняв воротник пальто и спрятал замерзшие руки в карманы. — В какой-то степени, мы сейчас тоже в столице. Ничего не бойся — я буду рядом с тобой. — Ага, вот только нынешние дети, особенно такие как Данила, могут нас с одного толчка убить. А на тебя сейчас даже чихнуть страшно. — Она выпрямилась и посмотрела на дорогу, заметив медленно поворачивающий автобус, — Миша, поесть тебе надо нормально, да жить тоже. Ты с этими дикими детьми совсем убьешь себя. — Я и так прихожу домой, тут же падаю, не раздеваясь, в кровать, а потом снова иду на работу. Возможно — ты права. Но сейчас только ноябрь заканчивается. Мы с тобой выдохнем только в июле. И то, ты хотя бы из города уедешь на июль–август, а я-то нет. Сидеть мне тут до конца своих дней.       Девушка рассмеялась и крепко обняла психолога, прижавшись к нему. Миша улыбнулся ей. — Не долго тебе осталось. Будь осторожнее. — До вторника. — Кивнул стоящий, поправив на подруге шарф.       Алина сделала секундную паузу и, слегка привстав, поцеловала Мишу в щеку. Темноволосый заинтересованно посмотрел на нее. Со стороны это выглядело явно не по-дружески. Тем не менее оба стоящих остались довольны. Девушка широко улыбнулась, обхватив психолога за шею руками, повиснув на нем, после чего сказала: — До понедельника. Не брошу я тебя на растерзание пятиклассникам.       Психолог мягко кивнул, слегка согнувшись к ней, обхватив за талию. Алина отбила ему пять, после чего забралась в полупустой автобус, который медленно остановился, раскрыв двери. Миша пошел дальше, опустив голову.       Данила перепрыгнул сугроб и запрыгнул в салон. Он прекрасно знал этот маршрут. Сорок пятый едет медленно, через весь город — от одного края до другого больше двух с половиной часов пути. Мимо трех больниц, пяти школ, трех торговых центров. Мимо остановок, кривых домов на окраине и гордых новостроек в новых районах, теснящих лес, окружающий город. По мосту, делящим город на районы. Конец его пути у вокзала. Он прекрасно знал этот маршрут, просто потому что часто катался на нем с Лизой. Воспоминания, не важно какие, действительно оставляют после себя только боль.       Отдав несколько звонких монет кондукторше, рыжий сел на задние сиденья, оперевшись руками о спинку спереди. С его кроссовок капала грязь, собираясь в лужу. Подросток внимательно следил за девушкой, которая стояла на небольшой площадке в центре автобуса, в наушниках, встав спиной к дверям, а лицом к большому панорамному окну. Она ему нравилась. Он не хотел бы ее убивать. У него нет выбора. Она видела их. Она могла все рассказать.       Это был последний маршрут автобуса. На часах — двадцать три часа сорок восемь минут. Это будет ее последняя поездка. Данила любил думать об этом. О том, что человек даже не знает, что завтра не проснется.       Можно провести аналог с «Мафией». Он всегда вытягивал карту мафии. Всегда протягивал руку, указывая на сидящих в круге. Поджав безымянный палец и мизинец, вытягивает указательный и средний, сделав импровизированный пистолет. Сидящие дрожат, закрыв руками глаза. Большой зал, люди сидящие на полу с бледными руками, защищающие их от тайны своего убийцы. Вокруг него всегда одни жертвы. Лиза, Женя, его девушка, его друзья, Варвара. Они пали от его рук. Вот тихий и всегда спокойный голос ведущего говорит: «Мафия, делай свой выбор». И он делает выбор. Улыбаясь, снова вытягивает руку, указывая на Алину. Остается один на один со своей жертвой ровно до слов ведущего: «Мафия сделала свой выбор. Город просыпается.»       Автобус поехал по кольцу. Сонные люди, сидящие на сиденьях пошатнулись. Алина крепко ухватилась за поручень, облизывая накрашенные губы, всматриваясь в освещенные улицы. Чем дальше от центра — тем меньше фонарей будет по улицам. Где-то тут полностью погруженные в средневековье районы. Перекосившиеся дома эпохи первой застройки города при царе горохе. Двери мягко раскрылись. Девушка вышла из автобуса, и остановилась у остановки. Данила спустился со ступенек, спрятал лицо под шарфом, а волосы под капюшоном, выйдя на улицу. Автобус закрыл двери и медленно поехал дальше, на свою конечную остановку. На часах — полночь.       Учительница снова закурила и пошла по тротуару у дороги. Преследователю повезло — она не из тех, кто постоянно оглядывается, боясь слежки. Он не хотел ее убивать. Она очень ему нравилась. Своим чудным характером. Пониманием ситуаций, приятной внешностью и отношением ко всему. У него была вероятность, что она ничего не рассказала. И была вероятность, что рассказала. Он бы промолчал на ее месте. Услышав то, что одна девочка пропала, и поняв, что ты видела ее с одним мальчиком, шанс рассказать и промолчать примерно пятьдесят на пятьдесят.       Данила шел в метре от нее, расстегнув куртку. Алина свернула с дороги, проходя мимо двух близко стоящих девятиэтажек, и пошла налево. Аккуратно обогнула скользкий участок, включив на смартфоне фонарик. В проезде и дворах не было света. Шесть подъездов не освещались. Стояла полная тьма и на парковке, рядом с большой детской площадкой, занесенной снегом. Это ему только на руку.       Девушка прошла мимо машин, размахивая ключами, едва слышно напевая знакомую Даниле песню. Рыжий улыбнулся, расстегивая внутренний карман. Его ресницы начали слипаться. Теплый пар от дыхания оставлял белые следы инея на шарфе и ресницах вместе с прядками рыжих волос. Она поднялась по ступенькам и открыла железную дверь. Подросток проскользнул следом, и судя по всему она этого даже не почувствовала. Остановилась на площадке у лифта, копаясь в телефоне. Рыжий кусал губы, рассматривая ее, вдыхая аромат ее духов. Когда двери открылись и Алина вошла, он зашел следом. Девушка сказала номер этажа, и кивнула, когда рядом стоящий нажал на кнопку, не отвлекаясь от белого экрана, с кем-то переписываясь. Когда лифт остановился, она вышла и сжала в руке ключи, наконец спрятав смартфон вместе с наушниками в карман штанов.       Данила достал пистолет и прижал его к девушке, крепко сжав холодный металл в руке. Алина замерла, почувствовав это, подняв руки. — Открывай дверь.       Его приказной тон слегка напугал стоящую. Она быстро открыла дверь, и аккуратно вошла внутрь. Данила толкнул ее, подставив подножку, захлопнув за собой дверь и закрыв замок. Ключи, оставленные в замке, упали на пол площадки, оставшись за дверью. Алина перевернулась с живота на спину и в шоке уставилась на него. Рыжий опустил оружие, медленно стянул шарф, оголяя лицо со слабой улыбкой. — Кашин? Ты чего?       Он усмехнулся, и снова направил на нее пистолет. — Раздевайся. — Довольно скалясь, прошептал он, — Ночевать будем. И да, он боевой. Стрелять я умею. Шевелись!       Девушка поднялась с пола и быстро сняла с себя шарф с курткой. Подросток махнул оружием, указывая на свитер с рубашкой. Алина медленно пошла спиной по коридору, стягивая большой темно-зеленый свитер. Внимательно следила за его взглядом, рассчитывая то, сможет ли достать смартфон. — Зачем ты наставил на меня оружие? — Осторожно спросила она, сворачивая в зал, — Что я тебе сделала? — Не торопись. Садись на пол. У тебя есть что-нибудь выпить?       Она кивнула и расслабилась, когда он спрятал пистолет. Медленно опустилась в центре гостиной на колени, сев перед ним. Подросток подошел к ней, включив свет, присев на корточки, тут же схватив за горло. — Нет, не надо. — Вымолила она, — Успокойся. Я ведь тебе ничего не сделала.       Рыжий сжал пальцы на ее шее и посмотрел в ее карие глаза. У нее на лице красовались веснушки. Аккуратные стрелки подводили глаза. Помада глубокого красного цвета сияла на пухлых губах. Ее взгляд почти не выражал страха. Только щеки слегка покраснели. — Я, знаешь ли, очень ревнив. И то, что ты целовалась с моим психологом, уважения тебе не добавляет. Миша — мой мальчик. Твое счастье, что я тебе это почти простил. Почему ты полезла на него?       Алина удивилась, смотря в его зелено-голубые глаза, после чего тихо сказала: — Мы с ним близкие друзья. Да и не целовала я его толком… А с каких пор он — твой?       Данила сел удобнее, вытащил из заднего кармана нож-бабочку и в одно движение раскрыл его. — С конца октября. — Гордо сказал подросток, отпустив руку, — Я с ним сплю. И он — мой. Тебе это ясно? — Тогда что ты забыл у меня, раз он твой?       Учительница потерла шею прохладной рукой, и отшатнулась от него, когда он потянулся к ней. Подросток отложил нож, прижал ее к полу, начав жадно целовать. Ухватился за мягкие вьющиеся каштановые волосы, слегка дернув за прядку когда она попыталась его скинуть. Отстранившись через пару минут, облизнул губы, смотря в глаза. — Я хочу тебя. — Его голос был очень тихим, — С ним уже не так интересно. У меня очень давно не было настоящей девушки. — Даже не знаю почему так сложилось. — Саркастично ответила она, за что получила крепкий удар по щеке, — Ах ты мразь! А я тебя — не хочу. — У меня есть пистолет и нож. — Довольно сказал рыжий. — Если бы этого было достаточно — ты бы сейчас спал с пятью девками одновременно. Но сейчас, почему-то, ты сидишь на мне. Пиздец, а ты тяжелый.       Данила рассмеялся, после чего зажал ей рот рукой, осматривая гостиную. Дотянулся до валяющегося на полу свитера и сжал его, наклонившись к ней, тихо спросив: — Ты кому-то сказала о том, что видела меня с Варварой?       Лежащая задумалась, смотря на него. Сделала паузу в минуту, вспоминая весь сегодняшний день, после чего спросила в ответ: — А что? Миша не ревнивый. — Услышав, как подросток зарычал, словно зверь, сказала, — Ладно, спокойно. Нет, я никому ничего не сказала.       Рыжий облегченно выдохнул, кивнув. Ему стало гораздо легче. Но он решил не останавливаться на достигнутом, занявшись своей прихотью. Он был ласков с ней. Не делал больно, и не давал кричать, крепко зажимая рот рукой. Замирал, когда чувствовал, как ее ногти скользят по его голой спине. Почти два часа был с ней. Жадно целовался, проводил руками по телу. Наслаждался ей. Когда его силы начали иссякать, он оставил ее лежать на полу. Руки девушки он крепко связал за спиной, а сам поднялся с пола, облизывая свои покрасневшие губы. Застегнув штаны, Данила молча пошел на кухню. Достал из холодильника открытую зеленую бутылку с гордым оленем. Прихватив свой пустой портфель, он сел рядом с хозяйкой квартиры.       Алина открыла глаза, посмотрев на него, после чего тихо спросила: — За что?       Подросток щелкнул зажигалкой, закурив, и выдохнул дым. Поджал ногу, сделав один глоток прямо с горла. Вся его шея была расцарапана так же, как и спина, где-то красовались красные пятна, которые скоро станут синяками. На покрытой шрамами груди сияли капельки пота. Рыжий поправил растрепанные волосы, снова затянувшись, отрицательно покачав головой. — Я давно на тебя засматривался. Понравилась ты мне. И то, что у тебя даже слезы не потекли, — он аккуратно провел пальцем по покрасневшей щеке, — говорит мне о том, что я не сделал тебе больно. Когда я первый раз затащил Мишу в койку, то он был под сильными транквилизаторами, которые были в вине. И тогда я поиздевался над ним всласть. Рыдал очень громко. — На его лице появилась улыбка. — Зачем ты сделал ему больно?       Данила сделал уже два глотка и отставил бутылку. Придвинулся ближе, смотря на красивое лицо девушки, любуясь ей, словно картиной. Прекрасная, почти идеальная красота. Да и татуировки, украшающие ее тело, тоже нравились ему. — Потому что захотел. Мы с ним явно не на равных. Он, судя по всему, серьезно думал, что если я поддался ему, то это навсегда. — Я слышала от него, как ты опустил его перед Зарыковской. Нахуя? Он же защищает тебя. — Мне так захотелось. — Гордо повторил он, — То что он меня защищает, кормит и заботится обо мне, даже дает над собой так издеваться — не дает ему никакого блата. Мне поставили условие — либо он, либо я. У нас тут игра на выживание, а не дружеская встреча. Мне поебать что с ним будет. Нет, — он взял в руки нож, и принялся играться с ним, — никто не спорит о том, что, будь я нормальным человеком — я бы сделал по-другому. Конечно! Я бы сразу побежал его спасать, и мне было бы все равно на последствия для себя. Но нет — меня всегда заботит только моя личная выгода. Я буду врать в угоду своим амбициям. — А если бы условия не было — как бы ты поступил? Ты бы за него заступился?       Алина приподняла голову, перевернувшись на бок. Данила подложил ей свою худи, и дал сделать затяжку от своей сигареты. Отложил нож, улыбнувшись лежащей, он провел рукой по мягким волосам, от которых очень приятно пахло какими-то цветами. — Думаю да. — Рыжий пожал плечами, — Он мне нравится. Но не настолько, чтобы перебить такую соблазнительную цену. — А ты — лицемер. — Сказала с улыбкой девушка, смотря ему в глаза.       Подросток счастливо улыбнулся согласившись. Докурив в тишине, он потушил сигарету, отбросив бычок на пол. Девушка тем временем дотянулась связанными руками до ножа и аккуратно принялась разрезать путы. — К чему ты спросил про Варвару? — Ты видела меня, когда я целовался с ней. Ты — стала свидетелем. Поэтому я здесь. Ты слишком много знаешь. — Спокойно ответил он, — Я убил ее той ночью. Рядом со мной ты наверняка заметила черную машину с московскими номерами. Я ее придушил, чтобы она потеряла сознание. Закинул в багажник, увез за город. Дал своим шакалам изнасиловать ее, а потом убил. Охотничьим ножом проломил ребра, перерезал вены. Она до последнего плакала и боялась. И все шептала о том, что любит меня.       Данила шумно выдохнул, уперев взгляд в паркет. Отрицательно мотнул головой, прогоняя собственные мысли. Снова взял пачку и снова закурил. Алина освободила руки, потерла больные запястья, зажав нож в руке. — Об этом никто не знает. — Спокойно продолжил Данила, опустив руку с сигаретой, — Не будь ты в ту ночь на том месте — я бы оставил тебя в покое и никогда бы не тронул. Так же никто не знает о том, что я приказал шакалам убить Алехина, его бабу и его друзей. Ты — первая. — Почему ты мне это говоришь, если боишься того, что об этом кто-то узнает?       Подросток поднял голову, посмотрев ей в глаза. Сделал затяжку, медленно выдохнул дым через нос и сказал: — А ты об этом никому не расскажешь. Но убивать я тебя не хочу. Ты очень красивая. Твои веснушки мне нравятся. И твой приятный голос. Видишь, — он развел руками, — я тебя напугал и боевым пистолетом, и острым ножом, но никак тебе не навредил. Я поступлю иначе. Пускай мне нравится убивать. И я однажды, скорее всего, даже сяду за это — сейчас я не убью тебя. Расслабься.       Он уселся удобнее и достал из портфеля стеклянную баночку с кучей разнообразных мелких таблеток, показав ее девушке. Под стеклом были и белые, и желтые, и красные, и синие таблетки. А сверху наклейка, на которой неаккуратным почерком выведено: «47f». — Что это?       Рыжий шикнул на нее, открыв склянку, высыпал в руку около десяти таблеток, после чего отправил их в бутылку с алкоголем. — Запрещенный на территории страны синтетический транквилизатор. Его же и Миша пил. Ты выпьешь это, я сделаю все, что хочу, и через два часа уйду. Ты останешься жива, будешь в полном сознании на следующее утро. Можешь не бояться — он выпил такую же дозу. — А в чем подвох? — Поинтересовалась лежащая, перевернувшись обратно на спину.       Подросток бросил баночку обратно в портфель, и сел на девушку сверху. Притянув к себе, приобнял и аккуратно задрал ей голову, посмотрев в карие глаза с легкой улыбкой. — Ты никому ничего не сможешь рассказать. Ты просто не вспомнишь того, что с тобой было. Как запой — только последствия чуть тяжелее. Если ты будешь отпираться, — он поцеловал ее, и поднес бутылку к пухлым губам, — я тебя убью.       Алина кивнула, и приоткрыла рот. Сжав руку, набрала в рот алкоголь. Данила наклонился к ней, аккуратно слизнув капельку. Девушка брыкнулась, сбросив его с себя, одной ногой наступила на его правую руку, а второй махнула ножом, распоров тянущуюся к ней левую. Рыжий завыл, прижав к себе распоротую конечность. Кровь быстро потекла по бледной коже.       Алина выплюнула ядовитую жидкость на лежащего, и сделала еще одну глубокую рану, распоров подростку кожу на плече. Пока он захлебывался от боли, закрыв раны, девушка схватила его смартфон, швырнув нож куда подальше. Быстро набрала номер Миши. Данила пересилил себя, поднявшись на ноги. Напал на нее сзади, выхватив дорогую ворованную игрушку, и сбросил вызов, вжав ее в стену. — Так, значит?! — Рыча просил рыжий, сжав в руке ее волосы, — Ну ты и сука. — Да пошел ты!       Она его оттолкнула, и попыталась ударить, но он схватил ее за запястье, ловко заведя руку за спину, согнул девушку заставив силой упасть на колени. Алина завыла, выгибаясь от боли. — Нет, нет, — рассмеялся подросток, — я так просто не дамся. Не на того напала! — Даже если ты меня убьешь — Миша почувствует неладное. Он поймет, что со мной что-то случилось! — Взвыла она. — Заткнись! — Крикнул он, ударив ее головой об пол, — Завали свое ебало!       Девушка завыла от боли, и почувствовала, как на ее голую спину капает его горячая липкая кровь. Данила с силой поднял ее с пола, дотащил до ванной, бросив ее туда. Снова уселся сверху, и вжал в ледяное дно, включив воду. Лежащая отпиралась, ударив его кулаком, но рыжий продолжал свои действия, щурясь от жуткой боли в руках. Вода быстро наполняла чугунную ванную. Схватив девушку за волосы, он принялся ее топить. Она уперла руки в его шею, отпираясь из последних сил. Захлебывалась горячей водой, раздирая ногтями его шею и лицо, хотя это и не помогало. Данила раскрыл ей рот, давая наглотаться водой. Она почувствовала жуткое жжение, когда вода потекла по дыхательным путям. Резкая боль заставила ее сделать глубокий вдох, давая воде быстрее оказаться в легких. Через несколько секунд руки девушки обессиленные упали. Она перестала сопротивляться. Он убрал руки с ее шеи, и замер, рассматривая лежащую.       Алина слегка выгнулась, приоткрыв рот с обкусанными губами. Ее карие глаза были открыты. Подросток сделал секундную паузу, наклонившись к ней, и аккуратно закрыл накрашенные глаза. Его кровь капала в воду, окрашивая ее. — Будь ты не настолько глупой — была бы живой.       Он поджал губы, задумавшись. Сердце в груди заходилось в бешеном темпе. Разодранная и порезанная кожа сильно покраснела, принося невыносимую боль. Он перестал ее чувствовать. Провел трясущейся рукой по синеющей коже, и поцеловал пухлые губы. Она больше не ответит ему поцелуем.       Отпрянув, он закрыл окровавленными руками лицо и завыл. — Сука, — прижавшись головой к холодной кафельной плитке прошептал он, — ну я и мразь…       Он не хотел ее убивать. Она заставил его это сделать. Эта смерть была напрасной. Она просто разозлила его, а он, дурак, не смог остановится. Это было зря! И все равно, зная, что она уже мертва — полез целоваться!       Ему стало противного самому от себя. Не удивительно, что нормальные люди его избегали. Он мразь. Он ничтожество. И только сейчас, эта глупая неоправданная смерть надломила его сознание. Уверенность в том, что он убивает, потому что надо. Потому что кто-то ему мешает. Кто-то бесит его.       Проблемы не в людях вокруг, а в нем самом.       Самое грустное — всего этого можно было бы избежать.       Ведь Михаил его предупреждал об этом еще в самую первую встречу.       Его бросило в истерику. Он выбрался из ванной, схватил бутылку и швырнул ее в стенку. Разбил еще несколько хрупких вещей. Злясь на самого себя, он выл, словно умирающая собака. Вскрикнул, рухнув на колени в коридоре. Глаза покраснели и заслезились. Сжав опухшими слабыми пальцами свои рыжие волосы, Данила всхлипнул, уткнув лицо в мокрый пол. Он упал, обессилив. Поджал ноги в мокрых штанах, и завыл. Закрывшись руками, подросток уснул на полу, истекая кровью.       Михаил, проснувшись с утра, посмотрел сонным взглядом на экран, удивившись пропущенному звонку с неизвестного номера в два часа ночи. Перевернувшись в кровати на бок, он натянул одеяло на голову, прячась от холода в квартире. Ему так не хотелось никуда вставать. Проспал еще пару часов, до того, как в худой руке зазвонил смартфон. Откашлявшись, он принял вызов, не открывая глаз. Но звон продолжился. Открыв глаза, лежащий понял, что звонил будильник. — Ну и ладно. — С сонной улыбкой сказал он, выбираясь с кровати.       Когда он пришел в школу, то почти сразу же наткнулся на директрису. Она вылавливала со своим заместителем школьников, которые пришли без сменки, не в форме, забыли дневник, и уже готовились ловить тех, кто опаздывал на урок. Стоящая подошла к психологу, когда тот расписывался в журнале прихода. — Михаил Юрьевич, вы случайно не знаете, где Алина Даниловна? — А что такое? — Удивился он, расстегивая пальто, — У нее же уроки только во вторник… Или расписание опять поменяли? — Да, поменяли. — Недовольно сказала Дарья Олеговна, скрестив руки на груди, — Вы пришли вовремя, а вот она уже два урока пропустила. — Я могу взять оба класса, и провести совместный урок. — Пожал плечами стоящий. — Хорошо, но все же предупредите ее о случившемся. А если она все же соизволит придти — отправьте ко мне в кабинет.       Михаил кивнул, и подошел к расписанию, с интересом его изучая. Набрал Алине, посмотрев на запястье. На часах было без десяти одиннадцать. Не дозвонившись ни первый раз, ни второй, он решил после уроков проведать ее. Если она снова пьет — то стоит ей сказать о том, чтобы заканчивала. Сняв с шеи шарф, он отправился в ее кабинет, взяв ключи.       Резкий звон разбудил Данилу со второго раза. Подросток открыл глаза, сначала испугался того, что ничего не видит, но после додумался убрать руку с лица. Медленно сел на пол, и осмотрел пространство вокруг. — Ебаный в рот…       Медленно поднявшись, он уставился на собственное израненное тело. Раны хоть были и очень глубокими, но не болели — что было как минимум странно. Просто общая слабость и легкая тошнота. Бывало и хуже. Он аккуратно вошел в ванную, и уставился на тело в воде. Задумавшись, опустил руку в ледяную воду, и расстегнул серебряную цепочку. Вытерев подвеску от воды, он улыбнулся, увидев знакомую форму журавлика в виде оригами. Перевернув ее, он посмотрел на начертанные цифры «22/11». — Прошу прощения, — спокойно сказал он, снова запустив руку в воду, и снял кольцо, — но это я заберу себе.       Почесав разодранную ногтями шею, поднял с пола окровавленный нож, и вымыл его в воде. Медленно обработал раны, усевшись на борт ванной. Вся его одежда была испачкана в крови — на светлых штанах слишком сильно выделялись пятна крови. Он поднялся и пошел в спальню. Найдя в большом шкафу одежду себе по размеру, подросток переоделся. Надел серую футболку, пахнущую приятным ароматом. Искренне порадовался тому, что Алина носила мужскую одежду, которая ей была слишком большой. Смел в свой портфель ноутбук, множество различных украшений. Вытащил смартфон, достал из нее симкарту. Разломив ее, швырнул кусочки пластика в воду к телу, а игрушку бросил следом к технике. Порылся в куртке, и вытащил красивый черный кошелек и паспорт. Усевшись на полу в коридоре, завязывая свои громоздкие кроссовки, он закурил, рассматривая фотографию в паспорте. Недолго думая, сунул его во внутренний карман куртки к пистолету и другому чужому паспорту, вытащив украденную дебетовку. Прошелся в грязной уличной обуви по квартире, забрав еще несколько дорогих вещиц. Швырнул в портфель и две полных бутылки с алкоголем. Вывалил из холодильника готовую еду. Уселся в полной тишине за черный обеденный стол. Включив музыку, качая в такт головой, наелся до отвала. Выпил несколько кружек кофе, стоя на застекленном балконе и любуясь утренним пейзажем города, сонно потирая глаза. Застегнул куртку, завязал шарф и подошел обратно к телу. Присев на бортик, выдрал лист из учебника по экономике, быстро выводя неаккуратные буквы. «В моей смерти прошу винить только Цыркунова».       Усмехнувшись, Данила вонзил кухонный нож в бледную руку, и натянул на голову капюшон. Оставив записку у раковины, бросил сверху дебетовую карточку, которую украл у психолога. Быстро завязал на втором кроссовке шнурок, и вышел из дома. Захлопнув за собой дверь подросток пошел к остановке. Добрался до школы, промерзнув насквозь. Ввалившись весь в снегу, он быстрым шагом пошел по первому этажу, посмотрев на время на айфоне. Увидев нужный кабинет, он прошелся дальше, и постучался в одну из дверей, после чего вошел. Рыжий прошелся в грязной обуви и куртке к Михаилу, что стоял у доски и что-то писал, и наклонился к нему. Подростка абсолютно не смущала полная тишина и шестьдесят с лишним семиклассников, внимательно наблюдавшими за ним. — Данила? — Удивился психолог, опустив руку с мелом, не дописав слово, — Ты чего пришел? — Помощь нужна. — Прошептал он, наклонившись к темноволосому, — Очень срочно. — Что случилось? — Миша внимательно посмотрел на его расцарапанное лицо, и достал из кармана ключи от своего кабинета, — Ладно, иди ко мне. Я сейчас приду.       Десятиклассник кивнул, забрав протянутую связку, и пошел в кабинет. Отставил портфель, в котором зазвенели бутылки, встав у батареи, согревая замерзшее тело. Закрыл рукой лицо, пытаясь понять чем может быть вызвана такая слабость. Психолог пришел через пятнадцать минут, и подошел к подростку. Аккуратно расстегнул его куртку снова спросил, только теперь в полный голос: — Что случилось? — Подрался неудачно. — Сказал подросток, сняв свою черную худи, вместе с курткой, — Обработай раны. Я умру сейчас от боли.       Миша посмотрел на его футболку, которая показалась ему удивительно знакомой, и снял ее, почти сразу отшатнувшись. Данила опустил голову, тяжело дыша. Его мелко трясло от боли и холода. Стоящий аккуратно снял тряпки, которые сдерживали кровотечение. Повернув подростка спиной, он провел рукой по многочисленным царапинам, и пошел за аптечкой. Рыжий уселся на подоконник, и снова подпер голову рукой, тихо выдохнув. Ему очень сильно хотелось напиться, но он боялся это сделать. Сейчас его организм слишком слаб, и он прекрасно знал, что если напьется, то велик шанс никогда не проснуться. — Кто тебя так?       Тонкие руки аккуратно залили гель в раны. Миша крепко перебинтовал и распоротую руку, и плечо. Прижавшись к нему, он почувствовал едва уловимый аромат женских духов, и нахмурился. Пахло все тем же приятным, но крайне знакомым ароматом. Слегка древесный, с оттенками ежевики, бергамота и ветивера. — Вредные дети. — Отстранено сказал Данила, заметив необычную реакцию психолога, — Ты чего? — От тебя пахнет… — Он задумался, — … духами Алины. — Повернув голову, он посмотрел на лежащую рядом футболку, — И ты одет в ее вещь.       Миша сделал шаг назад, опустив руки, и замер. В разрезе его черной рубашки виднелся точно такой же кулон в виде оригами на такой же серебряной цепочке. — Ты чего удумал? — Подросток слез с подоконника и поднял его голову, смотря в глаза, — Ты чего, Миша?       Психолог молча смотрел на него. Его дыхание было спокойным, а на лице — все то же полное спокойствие. — Ты весь в царапинах, но они от ногтей. От тебя пахнет как от нее… — Едва слышно прошептал он, — Ты с ней переспал?       Рыжий поджал губы, и отвел взгляд. Миша аккуратно убрал его руку от себя. Выпрямившись, он застегнул верхние пуговицы рубашки, после чего взял лежащий на столе журнал. Вовремя сделал паузу, не дав дыханию сбиться, а рукам задрожать. — Прости. — Сказал Данила, смотря в пол, — Я не думал, что это тебя обидит. — Все хорошо. — Спокойно ответил Михаил, прижав к себе журнал, и пожал плечами, — Я рад, что ты начал нормально общаться с людьми. — Он слегка улыбнулся, посмотрев на подростка, который в упор смотрел на него, — Только в следующий раз, если решишь этим передо мной похвастаться, то хотя бы дождись перемены. А раны на тебе кто оставил? — На гопников нарвался. — Тихо сказал рыжий, не поднимая головы, — Слабоват я стал. Не могу против троих выстоять. И не надо думать, — вдруг сказал он, — что если я тебе однажды признался в любви, то не могу посмотреть еще на кого-то. Тебе пора перестать быть таким наивным, любовь моя.       Психолог молча кивнул, и открыл дверь. Заметил стоящий у дивана набитый портфель, но все же решил вернуться обратно к детям. Спустившись вниз, он зашел в один из туалетов, убрал из рук журнал и прижался к стене, закрыв ледяными тонкими руками лицо. Медленно съехав по стене, он крепко закрыл глаза, глубоко задышав. У него затряслись руки. Тонкие сухие губы поджались от дрожи.       Всхлипнув, он раскрыл глаза, давая слезам потечь по скулам, капая на черную рубашку. Поджав худые ноги, он сидел, беззвучно заливаясь слезами. Эта измена слишком больно ударила по нему. Вытирая влажные следы, он мелко дрожал, отказываясь в это верить. Данила обещал ему быть рядом. Поклялся, что любит и не сделает больно.       Вытирая рукавами рубашки слезы, сидящий опустил голову. В тот вечер Данила ему обещал, что будет максимально честным. Что его руки никого не касались. Он не хотел верить в то, что происходит. Что подросток мог кому-то навредить. Что те документы и вещи, которые он нашел у него — были у него не просто так. Что подросток врал в глаза. Что его смешали с грязью прямо перед лицом директрисы. Что предали. Поджав ноги, он всхлипнул. Неужели он против него? Неужели он во всем был виноват? Неужели не смог помочь, как бы не пытался? Неужели это его рук дело?       Всему виной лишь он.       Резко сделав глубокий вдох, он закинул голову, смотря в потолок. Ему крайне хотелось услышать мнение Алины. На его подопечном были слишком серьезные следы. Да и синяки на шее от ее рук — явно не от удовольствия остались. Но он не хотел еще больше себя разочаровывать сегодня. Умывшись ледяной водой, он привел себя в порядок, и пошел обратно к детям. Пока вел уроки, его все не покидала мысль о том, что все не так хорошо, как кажется с первого взгляда.