vendra el calor/тепло придет

Пою песни, которые мне запрещали петь. Кричу слова, которые мне запрещали говорить.

      Луна озарила светом стоящий на обочине фургон темно-зеленого цвета с черными полосами, проходящими вдоль всей машины марки Volkswagen. На лобовом стекле мирно покачиваются флаги разных стран и меньшинств, ярким пятном выделяясь в старом сером салоне. Здесь играет приятная музыка испанской инди-рок-группы Miss Caffeina, что так любит слушать хозяин, который сейчас постукивает татуированным пальцем в ритм по столу. На коже аккуратно выведена буква 'A', которая вместе с остальными буквами на пальцах собирается в фразу 'AMOR FATI' — своеобразная философия. На запястье блистают браслеты из бисера и плетеные из нитей мулине и атласных лент фенечки; где-то мелькают даже яркие перья и маленькие камни.       Волосы прекрасного пастельно-розового цвета, пряди заплетены в маленькие косички, а на лбу повязка желтая не позволяет волосам лезть в глаза. Легкая рубашка из натуральной вискозы с цветочным принтом расстегнута на три пуговицы, позволяет увидеть ключицы. Она заправлена в светлые свободные джинсы с множеством дыр: какие-то сделаны по задумке дизайнера, а какие-то самим хозяином по неосторожности или желанию. Ногти накрашены светлым розовым лаком, просто потому, что так захотелось самому Юнги. Он не спешит выслушивать возмущения и упреки окружающих, часто игнорирует их желчные слова и мусор, вылетающий изо рта, ведь, скорее всего, он их никогда не увидит больше, потому что не задерживается на одном месте больше недели.       Он любит свой старый фургон, на котором ездит вот уже восьмой год. Именно тогда, в переломный момент бензина в огонь подлила смерть любимого деда, который передал свое огромное наследство внуку: большое поместье за пределами города и огромное количество денег на банковском счету. Именно тогда, в переломный момент люди, рассчитывающие на наследство или хотя бы его часть, показали свое истинное, прогнившее алчностью, лицо. Они резко невзлюбили «прекрасного, милого мальчика Юнги», с которым постоянно возился дед.       В очередной раз смотря на ссоры и перепалки, искрящиеся злостью глаза и задетое самолюбие, Юнги почувствовал, как ненависть поглощала, затягивала в вонючее болото мизантропии и топило с головой. — Давным-давно Бог повесился в старой забытой квартирке в Йоидо, — шептала милая девчушка с рыжими волосами, что яркой вспышкой выделялись среди бетонных коробок, напичканных на каждом шагу в финансовом и банковском центре Сеула. Тогда мысли о самоуничтожении покинули юного парня, влюбившегося в карие глаза по щелчку пальцев. Под чарующим звёздным небом и луной целовались он и она.       Когда он узнал, что его первая любовь оказалась шлюхой, работающей в квартале красных фонарей, он думал лишь о том, что она очень красива, когда улыбается пухлыми губами, перемазанными дешевой красной помадой. Даже угрюмым утром, помятый и пахнущий потом после секса с ней, Юнги любил синее небо, проходя мимо резвящихся детей и бездомных, укрытых газетными листами. Будущее будет светлым, думал он.       Темная осенняя ночь казалась бесконечной под дымом марихуаны, когда громкие слова шепотом звучали в просторной спальне, иногда прерываясь на липкие поцелуи. Юнги чувствовал, что эта комната — центр вселенной и Земля вращается вокруг солнца только для них, но и счастью приходит конец когда-то. Деревянная дверь открывается внезапно, когда потрёпанное платье девушки задирается и показывает черные трусики с бантами и молочные бедра. Разозлённый отец пришел сегодня с работы пораньше, к чему совсем не был готов юноша. Косяк выскользнул из дрожащих пальцев, красные глаза в шоке распахнулись — отделенный от них бетонной стеной мир с сиреной ворвался внутрь вселенной в лице человека, чьи надежды на сына разлетелись острыми осколками по всей комнате.       Юнги стоит на выжженном поле. Нет, на самом деле, он всего лишь сидит на своей кровати в ночи, но ощущения именно такие. Вчерашний день стал для него личным Апокалипсисом, сожрал душу и смысл существования, что крылся в девичьем теле. Ее увели, вышвырнули из квартиры словно надоедливую собачонку, а Юнги только кричал «не трогайте!».       Больше он ее не видел никогда. Мир, в котором ее нет, холодный и неприятный. Белые снежинки кружатся за стеклом, а Юнги желает, чтобы зимний холод позволил слезам замерзнуть.       Глупое сердце ребенка любит всегда так сильно, но вот ему уже семнадцать и рыжая для него не больше, чем пройденный и позорный этап, где он позволил себе влюбиться в шлюху. Что касается Юнги, то он только и делал, что по инерции выполнял свои школьные обязанности и смотрел в небо с крыш зданий. В ранние семнадцать отец основательно взялся за воспитание сына и все повторял: — Мир вертится по закону «съешь или будь съеден».       Но, эта пропитанная гнилью идеология, которой пользуется современное общество, вызывала насмешку и жгучую ненависть. Пусть все катятся к черту, подумал тогда Юнги и улизнул из школы, покрытый пылью и потом. Это был его день рождения, в который он не получил ни одного поздравления, даже «заботливый» отец забыл о нем, поглощенный бумагами и любовницами.       Ему исполнилось восемнадцать десятого марта. Март — начало всех начал говорят, вот Юнги и решил снять все деньги и погрузить их в огромный чемодан, обклеенный наклейками. Холодным вечером он уже летел на самолете в Мексику — страну, которую выбрал просто ткнув пальцем в карту. Его первой покупкой в чужой стране стал небольшой фургон темно-зеленого цвета с черными полосами, проходящими вдоль всей машины марки Volkswagen. Теперь здесь играет рок-н-ролл, витает запах марихуаны вместе с новой жизнью.       Он бросил все: вещей не взял и не оповестил отца, пропал бесследно, искал ли он его — неизвестно, но так и не нашел, раз сейчас, в свои двадцать пять, Юнги расслабленно сидит в родном фургоне и млеет под песни Miss Caffeina.

Я думал было умереть оттого, что на пристани чайки кричали. Они качались на волнах и исчезали. Схватите прошлое моё и улетите прочь. Я думал было умереть оттого, что на [мой] день рождения абрикосы расцвели. Если прикорну в тени их листвы, интересно, смогу ли вместе с мёртвыми жуками почвой стать? Мятные конфеты. Маяк в рыболовецком порту. Изношенный арочный мост. Брошенный велосипед. В деревянном здании станции перед печкой — душа, что не может отправиться в путь. Сегодня в точности напоминает вчера. Чтобы изменить завтра, нужно изменить и сегодняшний день. Я понимаю, понимаю это, но…. Я думал было умереть оттого, что моё сердце стало пустым. Плачу над тем, чего не хватает мне, оттого, наверняка, что быть заполненным хочу.

☮☮☮

      На окраине города компанию молчаливому парню составляют только кактусы и голос вокалиста; здесь никого нет, но Юнги не привык жаловаться на одиночество, кутающее его в свой теплый кокон, где нет людей и возможность пораниться сводится к минимуму.       Сегодня угасает очередная неделя, проведенная в городе Толука-де-Лердо. А Юнги только горько улыбнется и помашет рукой месту, что когда-то приняло его и укрыло от небоскребов и жилых домов, похожих на надгробия, которые были безжалостно поставлены на бывшем поле битвы, цветами заполоненном. Даже в самые ранние дни, всхлипывая и прижимая к себе свою гниющую жизнь, он пытался избежать неизбежной судьбы именно здесь, сидя в своем новеньком фургоне на окраине Толуки.       Заполненный воспоминаниями Юнги, как только в путь собрался, увидел чью-то тень. Человек, по дороге бредущий, покачивался из стороны в сторону, готовился угодить в кусты, если бы не вовремя подоспевший к нему парень. Мин что-то несвязно бормочет по-английски, а натыкается на чистую корейскую речь, вызывающую ступор. Тяжелое наспиртованное тело держать трудно, но Юнги прикладывает все усилия чтобы довести его до своего фургона и уложить на потрепанный годами диван. Он мог бы оставить его «отдыхать» в канаве, забыть и поехать прочь, вот только совесть — маленький нравственный ориентир, не позволяющий сбиться с пути — единственное качество, оставшееся у него, не позволяло. Пальцы то и дело соскальзывают и не позволяют удержать незнакомца за грязную толстовку, от нее пахнет потом и алкоголем, и, кажется, рвотой. Мин хмурится в отвращении и кидает взгляд на выведенную черными буквами надпись на одежде «new generation», а от нее на дикий смех пробирает стоит только посмотреть на измученное лицо нового поколения, которое еле сдерживается чтобы не откинуться на месте. Юнги чувствует себя черствым уродом, когда начинает в действительности тихо посмеиваться, а парень поднимает на него свои туманные глаза со слипшимися ресницами и не понимает, почему тот лыбится.       Старенький фургон отчаянно стонет, когда в него вваливаются два тела, где одно из них падает на диван в свободном полете. Юнги осматривает свои труды и только вздыхает, небрежно проводя по непослушной челке. Незнакомец даже взглядом не удостоил своего спасителя, вытянулся на диване, да так, что ноги свисали. — Нет, так не пойдет, — выдал Мин после нескольких секунд молчания. — Диван промнешь к чертовой матери, а он уже не молодой, — он развел руками и принялся стягивать мычащего парня на пол. Незнакомец был явно не согласен с таким положением дел, руки выдергивал, когда Юнги за них хватался, локтями толкался в порывах злости, постоянно отвернуться пытался, но и Мин был упрямым до жути. Он вздохнул и собрал последние силы на финальный рывок, чтобы крепко вцепиться в одежду парня и потащить вниз, но тонкое запястье в миг сдавили до боли и короткого вскрика сквозь зубы. У парня, несмотря на алкоголь в крови и усталость, была очень крепкая хватка и большая ладонь с длинными пальцами, которые без труда окольцевали запястье Юнги полностью. Он хмуро смотрел на скривившегося Мина полуприкрытыми глазами и не торопился разжимать пальцы даже когда Юнги остервенело дергал руку в сторону и просил отпустить. Просил отпустить и задыхался от мурашек и искр, принизивших кожу. — Да убери ты от меня свои клешни, — бесился парень и вцепился в чужую руку, пытаясь снять ее с себя. Но, прежде чем он успел приложить хоть капельку усилий, незнакомец приподнялся и грубо оттолкнул его в сторону, подальше от себя, чтобы не мешал и не раздражал. Юнги ударился позвоночником прямо о маленькую белую столешницу, сдерживая эмоции и сдавленно выдыхая. От резкого столкновения с острым углом чашка с недопитым зеленым чаем слетела вниз, провожаемая полным боли взглядом. Холодная жидкость попала на ковер и мягкое сиденье, оставляя мокрый след. Мин схватился за голову и оглядел спящее новое поколение, которое находилось в фургоне всего несколько минут, но принесло огромные неприятности. Юнги твердо решил, что с наступлением утра выгонит его вон, а пока что нужно повесить сушиться мягкую сидушку и забить косяк.

☮☮☮

      В десять утра у магнитолы есть один слушатель, медленно поедающий шоколад. Он подпирает голову рукой, но она то и дело соскальзывает вниз, а раздраженные светом и коноплей глаза непроизвольно закрываются. Парень совершенно не знал, чем себя занять, но и лечь спать не мог из-за присутствия чужого человека в своей обители, вот и оставалось только созерцать рассвет и умиротворенное лицо незнакомца, который, в отличие от хозяина фургона, чувствовал себя очень даже хорошо, обняв одну из множества мягких подушек и слюнявив ее. Он, кстати, лежал на диване в обуви с которой сыпались грязь и песок, когда во сне парень переворачивался и двигал ногами. Мин смотрел на это поджав губы и представляя, как вышвырнет его отсюда и приведет любимый диван в порядок.       Стоило ему только прикрыть глаза и предательски задремать, раздался глухой стон. Мин дернулся и резко поднялся на ноги, уставившись на незнакомца, который жмурился от утреннего солнца, залившего фургон светом через небольшие окна. Парень приподнялся на локтях и осматривался, в смятении водя взглядом по фургону, пока не остановился на хозяине и внезапно усмехнулся. — Что с твоими волосами? — улыбка не сходила с наглого лица. — А что с ними не так? — парень смутился от внимательного взгляда и непроизвольно потянулся к розовым прядям, проводя и проверяя их на наличие казусов. — Они похожи на сладкую вату, так бы и съел, — выдал незнакомец и для достоверности клацнул зубами, довольный реакцией на свою реплику. Юнги приподнял бровь и только покачал головой, выдыхая. Что это за чертово недоразумение? Он выглядел чересчур самодовольным, уверенным и наглым, находясь в чужом месте и перед человеком, который добродушно принял пьяное тело у себя. Начал говорить какую-то ерунду вместо благодарности, после которой он должен был пристыженно убежать прочь. — Меня Чонгук зовут, — начал парень, расслабленно откидываясь на мягкую подушку и подкладывая руки под голову. — Очень приятно, Чонгук, но не мог бы ты свалить отсюда? — в голосе чувствовались нотки нетерпения пополам со злостью, когда Юнги указывал на открытую дверь фургона, которую пришлось открыть холодной ночью из-за отвратительного запаха перегара — самого гадкого на свете. — Хочу себе такие же косички, заплетешь? — после недолгого молчания выдал Чон. Он не сводил глаз с причёски парня, пропуская открытую просьбу уйти и недовольный взгляд. Юнги даже рот открыл от чужой реплики и такого атипичного знакомства. Чонгук отталкивал, но Мин соврет, если скажет, что это совсем не влечет и не заинтересовывает, придавая их общению изюминку. Ему становится стыдно за такие дурацкие мысли, оправдывающие хамское поведение, но выстроенные годами стены одиночества вокруг себя заставляют проявлять интерес и радоваться даже такому собеседнику, и не важно, что он загадил любимый диван, когда просит заплести косички. — Ты правда хочешь? — с недоверием и предвкушением спрашивает Юнги, не скрывая огромного, внезапно появившегося желания прикоснуться к чужим прядям. — Нет, на самом деле, — флегматично пожимает плечами Чон и смеется, наблюдая за мгновенной реакцией. Юнги от чего-то заливается краской, а от этого сильнее раздражается и повышает голос, когда снова просит пойти отсюда прочь. За взвинченным состоянием он и сам не замечает своей усталости, быстро подаваясь вперед и намереваясь схватить Чонгука за грязную одежду и попытаться доказать всю серьезность своей просьбы. Мин не замечает, как цепляется носком кроссовка за какой-то выступ и запинается, теряет координацию. В глазах мутнеет, тело наливается свинцом, а голова начинает кружиться; Юнги слепо пытается зацепиться пальцами хоть за что-то, старается не упасть и не удариться головой, но все происходит настолько быстро, что он не успевает очухаться, как оказывается окольцован чужими руками. Чонгук держит крепко: прижимается со спины и не позволяет завалиться на бок, пока у Мина чернота перед глазами и карусель в голове не пройдет.       Человеческое тепло рядом чертовски пьянит и так сильно нравится Юнги, что он еще несколько секунд стоит с закрытыми глазами и нахмуренными бровями — изображает. Запах, конечно, совсем не радует, но кто Мин такой, чтобы жаловаться? Он ничего не может с собой поделать, ему очень нравятся людские прикосновения к своей тончайшей коже, на которой даже небольшая приложенная сила превращается в цветы — синяки. Его запястье, кстати, уже начинает расцветать. — Все, хватит, — еле слышно говорит Юнги и легонько отталкивает человека от себя, когда избавляется от его рук на своем теле. Настроение и агрессия резко слетели вниз, обнажая усталость и причину несчастья.       Одиночество. Лежа на диване в фургоне или на кровати в дешевом мотеле, пахнущей плесенью, он грезит о конце света. Люди не могут прожить в одиночестве, в этом нет сомнений. Одиночество.       Юнги кажется, что он наблюдает чей-то сон и не чувствует, что живет. Раньше он думал, что счастье — это когда ничего плохого не случается, и надеялся, что если спрячется в темном месте, то его никто не найдет. Но вот одна проблема: он потерял из вида самого себя. Дни изнашивались, менялись места и люди, но не было ничего, заставляющего сердце биться в агонии. Кому известно, что одиночество душит в свои двадцать пять, когда поздно вечером или в красные дни календаря остаешься в наполненном тоской фургоне и наблюдаешь через стекло на салюты или пары счастливые, мимо проходящие? Желание найти своего человека достигло апогея, а одиночество душило с новой силой. Иногда сотни бумажек и исписанных тетрадей после посещения очередного нового места хочется выкинуть к чертовой матери в огонь багряный, выйти на улицу в парк и сесть на лавочку, ждать чуда или подарка небесного, почувствовать себя ребенком. Искать того самого человека и пробовать себя в отношениях с первым встречным. Глупо и безвольно, находясь в отчаянии. — У нас с тобой, похоже, ничего не выйдет, — снова и снова повторял Юнги и получал совершенно разное: поблескивающие в глазах слезы, облегчение, радость или разбитые сердца. Уезжая и растаптывая влюбленное сердце, Мин чувствовал себя чудовищем за то, что не смог полюбить в ответ. Ему лучше холодными ночами промерзать до костей, чем быть с нелюбимым. — Ты погрустнел, — задумчиво протянул Чон, пытаясь заглянуть в чужие глаза. Резкая смена настроения несомненно пугала и обезоруживала. — Неужели и правда расстроился из-за этих глупых косичек? Да используй хоть все мои волосы, только не стой с таким лицом. — Тебе бы сначала помыться, пьяница, а не прически наводить, — Юнги несмело улыбается, не может держать эмоции в себе. Чонгук одними только словами разгоняет тучи над головой, не позволяет в трясину апатии провалиться. — Ты далеко отсюда живешь? — спросил Мин, подходя к водительскому месту, чтобы поехать туда, куда скажет Чон. — Не нужно никуда ехать, — в его голосе неожиданно прозвучали стальные нотки. — Но в моем фургоне негде мыться, — несмело оповестил Юнги, с недоумением смотря на Чонгука, который снова опустился на многострадальный диван и зарылся пальцами в грязные волосы. Мин чувствовал растерянность, не мог понять, почему такой безобидный вопрос за мгновение переменил состояние Чонгука. Казалось, что это задело его за живое. — Тебя что-то тревожит? Поделись со мной, если хочешь, — мягко предложил Юнги. Его не на шутку напугала такая бурная реакция.       Чон вздохнул. А что ему, собственно, рассказывать? Может про то, что он чертов гей и отец с криками и проклятьями вышвырнул его из дома из-за этого? Чон усмехнулся, когда представил, как сидящий чуть поодаль от него парень сморщится в отвращении и вежливо попросит уйти.       Сколько Чон себя помнит, он никогда не относился к своей ориентации как к чему-то неправильному и приводящему к вопросам «а почему я такой?». Он с легкостью принял свое влечение к людям собственного пола, никогда не стеснялся говорить об этом, но сейчас все поменялось. Поменялось очень быстро и кардинально.       Перед глазами до сих пор стоит сцена, как отец собирает всю большую семью за одним столом. Чонгук очень любил подобные уютные семейные вечера, но в тот день, лишь взглянув на отца, Чон понял — что-то случилось. А случилась его собственная ориентация, которая ни на шутку напугала главу семьи, который всю жизнь сына уже распланировал от и до. В тот день Чонгук почувствовал себя лишь пешкой на чёрно-белой доске; брошенной собакой, которая надоела хозяину, когда все ополчились против него и смиренно кивали головой на слова мужчины, говорящего о том, что он не потерпит «такого» сына, и пусть он лучше уходит прочь, чем позорит честь семьи и не приносит ей никакой пользы. Но Чон слышал в его словах только узость взглядов и веретено стереотипов, смотрел в глаза матери, брата или кого угодно, ожидая поддержки и здравого смысла.       Стоило ему только высказать недовольство, как он оказался за порогом. Отец на самом деле грубо взял его за ткань темно-зеленой футболки и выкинул за порог, громко хлопнув дверью. И правда, как самое настоящее надоевшее животное. Когда любимая семья отвергает тебя, остается мало причин жить. — Пусть мое остается со мной, — настоял Чон. Он не привык говорить людям о тревожащих его проблемах или чувствах, предпочитая оставлять личное при себе. — А что насчет тебя? — Насчет меня? — вполголоса пробормотал Юнги, смотря на Чона, который с интересом водил взглядом по фургону, задерживался на мелочах, напичканных на каждом углу. Юнги, перед тем как уехать в другое место, всегда прихватывал с собой несколько красивых побрякушек, как некую память. — Ты живешь здесь все время? — на вопрос парня Мин только один раз качнул головой, не переставая мять в пальцах цветастую пышку от лимонного леденца. — Тесновато. — Я принадлежу к субкультуре хиппи, — Юнги не понимал, почему так сильно волновался, внезапно вываливая на голову Чона самую важную правду своей жизни. Еще будучи совсем юным, Мин отличался от своих сверстников твердыми личными убеждениями в несправедливости общественных правил.       Слова отца, его идеология жизни и девиз «съешь или будь съеден» посеяли в душе Юнги семена протеста, со временем взошедшие и расцветшие прекрасными цветами, которые он теперь вплетает в волосы. Стремление к свободе привело к тому, что он бросил все и уехал из родной страны, и за столько лет ни разу не вернулся туда, жил в своем собственном маленьком мирке — фургоне, уделял время саморазвитию и любимому творчеству. — Прекрасный человек, пропагандирующий свою философию и не боящийся осуждения, — завороженно проговорил Чон, и Юнги может поспорить, что видел в его глазах блеснувшие звезды. — Прекрасный человек, терпимо относящийся к наркотикам и спонтанному сексу, — он изогнул бровь и странно улыбнулся, задумчиво смотря перед собой. Его восхищение сменилось смятением. — А длинные волосы ты у меня видишь? Или кого-то кроме нас в этом фургоне? — начал Юнги, когда понял, к чему клонит Чонгук. — Пацифизм, борьба против войн и любого насилия — основной аспект идеологии хиппи, которому я следую уже очень давно, а все вторичное индивидуально. — Но все-таки- — У меня нет никого, если это тебя так волнует. — Тогда что насчет наркоты? — Курю коноплю и только. Редко, — даже сейчас, говоря это, Юнги дико волнуется и боится реакции со стороны Чонгука. А почему он вообще, блять, переживает о его мнении? Они знакомы всего ничего и совсем скоро расстанутся, не вспомнят друг друга больше никогда. Юнги в замешательстве от своих же чувств.       Он начинает рвать пышку на маленькие кусочки, когда Чон спрашивает его имя. Внутри разрывается что-то тоже, когда Юнги отвечает.

☮☮☮

      Из фургона громко играет песня Maroon 5. На окраине города стоит тихий мотель; неоновая красная вывеска весело мигает, окрашивает темноту и серый асфальт в алый цвет. Юнги чувствует себя отчего-то безумно счастливым, пока двигает руками в такт музыке и ждет Чонгука. Они решили заехать сюда чтобы принять душ и двигаться дальше вместе. Эта спонтанная мысль возникла в голове Юнги, и он ее озвучил, никак не ожидая, что Чон согласится без раздумий. Холодная вода освежила тело и голову, но легкость внутри никак не связана с этим, она связана с человеком, что сейчас громко хлопнул тяжелой дверью и пританцовывая направился к фургону. — Baby I'm preying on you tonight, — подпевает Чонгук и хитро улыбается, останавливается совсем рядом с Юнги и пританцовывает, продолжая петь. — Hunt you down, eat you alive.

Just like animals, animals, like animals.

      Юнги чувствует, как в груди взрываются планеты и по коже бегут мурашки, стоит только посмотреть в наполненные счастьем глаза Чона. Он широко улыбается и продолжает петь, не отводя взгляда, а Мин не может держать уголки губ на месте. Ему совершенно не стыдно ощущать на себе взгляды проходящих мимо людей, они здесь только вдвоем — находят в глазах друг друга космос и смысл, продолжают активно двигать руками и телом, подпевать вокалисту и становиться с каждой секундой ближе. Юнги пропускает тот момент, когда между ними не остается сантиметров, а теплые руки Чона опускаются на талию. Мин слышит только сменившуюся песню — легкую и медленную, она заставляет бушующее море внутри успокоиться и превратиться в тихий близ. Чужое движение усмиряет, и Юнги, не думая, окольцовывает крепкую шею парня руками. Они медленно двигают бедрами в такт, растворяются в моменте и взрываются, умирают и возрождаются. — When I put my lips on you, — пропевает несколько раз Чонгук бархатным голосом; его улыбка меркнет, а взгляд становится чересчур темным и таким интимным, он дарит его только Юнги. Эти слова не кажутся обычным текстом песни, который Чон бездумно шепчет, стоит ему только прикоснуться к желанным и блестящим от слюны губам, когда в песне звучит яркий припев.

Когда я прикасаюсь к тебе губами, Я чувствую, как по моей спине пробегает дрожь.

      И теперь ничего не существует вокруг них. Приливной волной эмоции захлестывают с головой и Мин не может сдержать хрустальные капельки слез. Он не плачет, нет, просто внутри фейерверки всех цветов радуги вспыхивают, ломают кости и органы, их не может сдержать грудная клетка или тонкая кожа, они через очи вытекают. Юнги чувствует, как дышать перестает на мгновение и мгновение длится бесконечно долго, пока Чонгук прижимает к себе крепко и губы дрожащие покусывает. Он медленно проводит по ним языком и разомкнуть просит, чтобы почувствовать еще ближе и еще ярче. А Мин теряется и слабеет, когда чувствует, как горячий язык по зубам проходится и нёбо ласкает; он цепляется за Чонгука как за самую важную ценность в этой ебаной жизни.       За пределами их мира давно играет совершенно другая песня, но в голове беспрерывно повторяются строчки из песни, пропетые голосом Чонгука, и Мин уверен, что не сможет слушать эти две песни Maroon 5 без разрывающих сердце воспоминаний, ведь теперь, при каждом прослушивании, ведро ледяной воды на голову обеспечено, и лава по венам течь будет.       Юнги отстраняется, ему не хватает воздуха, он утыкается взглядом в шею Чона и боится поднять взгляд, облизывает губы. Мысли судорожно бегают в голове и никак не могут собраться вместе, Мин даже отпрянуть от Чонгука не может, так и держится за его шею, запахом чистого тела и мятного геля для душа дышит.       А Чон просто наслаждается моментом, его не страшит будущее. Хочется только поставить время на паузу и постоять так еще несколько часов без перерыва, потому что Юнги в его руках, и это кажется очень правильным, словно он там, где нужно, словно он дома. Чонгук не вдается в подробности того, что чувствует сейчас, любовь ли это с первого взгляда, ему просто хорошо сейчас, а это главное. После самого ужасного дня своей жизни он и предположить не мог, что совсем скоро будет до головокружения счастлив.       Оторваться от друг друга их заставляет неожиданно появившийся слишком близко пьяный мужчина, недовольный происходящим. У него в руках открытая бутылка пива и туманные глаза, а собственное опьянение лишь подначивает сказать парочку противных слов и добавить в конце «устроили тут порнуху, убирайтесь вон!». Юнги заметил, как искривилось лицо Чона и в последний момент одернул того за руку, прося безмолвно уйти отсюда. Такая незначительная неприятность не имеет права портить созданное настроение и атмосферу, поэтому Чонгук глубоко вдохнул и взял Юнги за руку, чтобы увести его в фургон.

Вырвись из мутного потока разочарований. Луч света проливается с пасмурных небес. И в тот самый миг Дождь остановился.