strangers

Чуя думает, что это смешно. Смешно это все — и этот ублюдочный Дазай, улыбающийся всем более-менее доброжелательно и, кому надо, ласково; и эти ебучие подсохшие нарциссы, которые окровавленными комками стекают по белому кафелю; и даже сам Чуя кажется смешным, когда склоняется над раковиной в очередном приступе и выхаркивает цветы. Долго выхаркивает, натужно кашляя и хрипя, стараясь не заскулить от боли, когда мертвые стебли цепляются за ребра и легкие, проростая вверх, к свету. Чуе, когда он просыпается глубокими ночами, выплевывая лепестки, кажется, что нарциссы пустили корни по горлу. Еще немного — засохшие бутоны будут торчать изо рта так, что больше и не вздохнешь. Это, кажется Чуе после того, как ему удается притупить кашель, вытаскивая стебли, — те осыпаются в руках, и сухими хлопьями пачкают белую простынь — будет наилучшим выходом из ситуации, ведь Дазай его никогда не полюбит, а без этого важного «я тебя люблю» Накахаре не жить. Это происходит не сразу, не с первого взгляда, как любят рассказывать во многих сказках. Изначально их объединяла только ненависть — жгучая, сильная и, к сожалению, обоюдная. Вот только с годами Чуя понимает, что так уже давно не продолжается, — что вся ненависть с его стороны показушная, нереальная — и в семнадцать просыпается с удушьем. Нарциссы пускают свои корни внезапно, засыхая в ту же секунду, и Чуя думает, что сошел с ума, раз окровавленный лепесток бледных нарцисс все еще остается в его ладони и никуда не пропадает. Это не сон и не разыгравшееся воображение после хер знает какого бокала вина, потому что Чуя сегодня не пил. Это ханахаки. Чертовски необычная болезнь, которая заставляет безответно влюбленного человека медленно подыхать в муках, харкая разными цветами. В случае Чуи — засохшими нарциссами. Эти цветы, как позже выясняет Накахара, означают безответную любовь, а то, что они изначально засыхают еще находясь в легких, только подтверждает все догадки. Отвергает. Дазай его отвергает. И не примет. Чуе кажется, что лучше повеситься, чем услышать «мне все равно». ...Мори издевается. Чуе не нужно даже быть эспером, чтоб это понять — кто в здравом уме решит заново объединить давно распавшийся союз? Огай ведь знает, что, чем больше Чуя рядом с Осаму, тем больше его душит кашель. Тем больше стеблей вырастает и засыхает в легких. Тем больше цветов выходит из глотки несчастного. Огай лишь улыбается, прикрывая глаза. Думает о чем-то, пока парень с рыжими кудрями сжимает кулаки. Не ту жизнь хотел Чуя, совсем не ту. Он даже не хотел влюбляться, но кто и где его спросит, если любовь — та еще сука? — Надеюсь, ты все понял? — Да, босс. Чуя снимает шляпу, прижимая ее к сердцу, и кланяется чуть ли не до пола. Так надо, пускай колени и трясутся. Главное — согласится сейчас, а потом в двести шестой раз лечь под нож хирурга, чтоб извлечь разваливающиеся стебли. Это поддерживает несчастные легкие еще немного, еще чуть-чуть, и Чуя себе постоянно врет — несмотря на все, он все еще не чувствует себя живым. Главное сейчас — не налажать и к предателю не приближаться, тогда будут тебе шансы, чтоб Дазай не прознал. Хотя прознать-то, может, и не прознает, но подкалывать начнет прямо на поле. Самовлюбленный ублюдок. Пожалуйста, полюби меня сохрани мне жизнь. (Чуя перестает верить в Бога, когда проходя мимо Дазая, в глазах начинает читать «сдохни».) — Чуя-кун, — останавливают его прямо перед дверью, и Накахара надеется, что просто что-то забыл. Слышится тяжелый кашель с хрипцой, и Чуя руками вытаскивает склизкий серо-зеленый стебель, уничтожая его в руке. Ебучие нарциссы, Чуя возненавидел их спустя пару дней, выхаркивая кроме кровавых лепестков еще и проклятья. — Мне будет тебя не хватать. Чуе думает, что это смешно. Смешно это все — и те четыре года, пролетевшие в постоянных операциях, сухих цветах и «зачем ты, сука, ушел?»; и Дазай, который, если и догадывается, то ему абсолютно пле-вать; и сам Чуя выглядит смешно, наверное, с этой надеждой в глазах и кровавым мусором в раковине. Чуя ненавидит цветы, свою слабость и Дазая. ...Чуя хочет не вставать, или чтобы «Порча» сожрала его всего, но Осаму не позволяет такой роскоши. Он легонько треплет за плечо, мол, не тут и не сейчас, и даже не подхватывает вмиг обмякшего бывшего напарника, и Накахара против воли валится на проженную траву. В воздухе витает запах пороха, крови и ебучих приторных, но сгнивших нарциссов, и Чуя настолько устал, что не понимает — он только что выблевал целый куст цветов, или так сказалось действие темной магии? Дазай в любом случае выглядит совсем незаинтересованным, и Чуя пугается еще больше — во взгляде больше нет ненависти, слава Богу. Там нет ничего. Чуе так плохо, что он кашлять не может — тупо давится, задыхаясь вонючими цветами, и позволяет судьбе взять вверх. Огай знал, поэтому и прощался. Дазай не знал, поэтому и смотрит так безэмоционально, будто «вставай давай, не помираешь же». Но самоубийца слишком близко, не зная, и Чуя хочет молиться, не веря в Бога — «пожалуйста, скажи мне это». — Я люблю тебя, — хрипит Чуя, выхаркивая себе на подбородок кровь с цветами. Шансов ноль — так думает Накахара, но проблема лишь в том, что их никогда и не было. Дазаю все еще насрать, но, может быть, жаль терять такую машину для убийств. В любом случае, Накахара еще одна гарантия, что его не убьют раньше времени. Дазай садится на корточки перед заплаканным лицом и подпирает подбородок бинтованной рукой. — Правда? — Чуя лишь медленно моргает, будто бы это что-то решит. — Неожиданно. Кажется, что Дазай шутит, но нет, он даже не улыбается. Чуя хочет услышать «но я тебя тоже люблю» и посмеяться над шуткой, продлив себе жизнь хоть на еще чуть-чуть — на долго «до смерти», но не получается. — В любом случае мне все равно, — Дазай поднимается с корточек и отворачивается. — И не жаль. И совсем не обидно, правда. Давно бы так. Чуя впервые понимает, что такое «больно», и дело тут далеко не в удушающих цветах, чьи корни наметили себе в почву легкие, ребра и горло рыжеволосого. Больно — это когда человек, ради которого эти цветы так хотят наружу, смотрит на тебя так безэмоционально, не жалея и будто бы говоря «твои проблемы». Чуя хочет умереть со словами «прости» или в перестрелке — в звуке пуль и резкой тишины. Но никак не так. — Умирай, Чуя. До скорой встречи. Чуя думает, что это все смешно. Смешно это все — и эти ало-красные цветы, что некогда были белоснежными, словно соль или снег, и сейчас начинают прорастать еще быстрее сквозь легкие от «я тебя не люблю»; и этот Дазай, хотя он, вроде, и не виноват, что не любит (Накахаре противно, что даже сейчас он готов его оправдывать), но виноват, что так открыто ненавидит; и сам Чуя выглядит смешно, потому что почему-то отчаянно хрипит и хочет жить, хотя знал все с самого начала. Чуе смешно от своей собственной глупости, пока он в одиночестве отхаркивает, задыхаясь, пепел цветов и кровь — еще немного и все. Смешно. Да и страшно это, оказывается — умирать.