g.a.t.d.

      Проснулся я, как обычно, где-то в районе шести утра из-за очередного кошмара. И это совершенно неудивительно, плохие сны снятся мне практически каждую ночь, а частенько бывает и такое, что за одну ночь я их вижу чаще, чем многие люди за месяц. Раздражает ли меня это? Да. Пугают ли они меня? Конечно. Делаю ли я что-то, чтобы от них избавиться? Нет. Может, моя проблема в том, что я не знаю, что можно с ними сделать. Или я просто не хочу. Все же, они мне нравятся, все они выглядят, как хорошие фильмы; там действительно присутствует сюжет; все довольно реалистичное. Там, хоть что-то со мной происходит, хоть кому-то не наплевать на меня, в отличие от реальной жизни.              Я поднялся на кровати, опуская свои ноги на холодный паркет, пока теплое одеяло все еще грело мои бедра. И все эти мысли опять начали крутиться в моей голове. Ну, конечно же, они там присутствуют постоянно, я не могу от них избавиться, не могу просто так выключить свой мозг и отдохнуть. Такое чувство, будто всем людям в мире раздали инструкции, как контролировать себя и перестать обдумывать каждую мельчайшую деталь, разбирая все свои недостатки, а мне нет. Единственное, что возвращает меня в реальность, — боль. Даже не думайте осуждать меня, потому что я и сам с этим прекрасно справляюсь.              Я не занимаюсь этим постоянно. Просто иногда все становится настолько невыносимым, что я начинаю ненавидеть себя в разы сильней, чем обычно, и вот тогда я так сильно злюсь на себя, что мне буквально хочется вырвать свои волосы, или взять огромный острый нож и со всей силы ударить им себя в лицо или живот. Это такая ненависть к самому себе, которую я никогда не испытывал к кому-то другому. Все мои ноги, руки — и даже местами — живот покрыты разноцветными синяками, которые я сам оставляю на себе, потому что только так я умею вымещать свою злость. Раньше я еще и ошпаривал себя кипятком, но это не совсем практично. Думаете, эти мои действия жалкие? Не настолько, как следующее.              Порезы. Вот что действительно возвращает меня в реальность. Ненадолго, конечно, но все же. Лезвий у меня нет, так что обхожусь я своим карманным ножиком, который постоянно приходится точить. Он небольшой, а лезвие довольно тонкое. И чтобы сделать глубокий и большой порез мне нужно наклонить его вперед и очень сильно вдавить в кожу. И самые жестокие раны получаются тогда, когда я настолько зол, что не контролирую себя. Вот откуда на моем предплечье появился длинный и широкий рубец красного цвета. Он все еще красный. Хотя ему уже год (порез я сделал прошлой осенью). Может, это из-за того, что за все время (а заживал он несколько месяцев) я ни разу не промыл его антисептиком, потому как ну, а смысл вообще промывать раны, если ты не хочешь жить? Так хоть есть надежда на заражение крови.              Да, я ненавижу себя настолько, что причиняю себе физическую боль, но из-за этого я начинаю еще больше презирать самого себя, так что я правда не знаю, как разорвать этот замкнутый круг. Да, можно было бы резануть чуть глубже и все, все страдания бы прекратились. Но вот только есть одна загвоздка. Я слабак и трус. Не думаю, что я когда-то смогу достаточно сильно надавить на лезвие, чтобы полностью перерезать вену, а не просто задеть ее. Я все еще не убил себя по одной простой причине — мне не хватает уверенности в себе. Всегда этот противный голосок тревоги нашептывает мне все эти «а что, если…», что сдерживает меня во всем. Что, если там недостаточно высоко и ты только покалечишься, а не умрешь? Что, если здесь недостаточно таблеток? Что, если будет недостаточно глубоко? Что, если кто-то успеет спасти тебя? Именно поэтому я все еще здесь. Надеюсь, когда-то я наберусь уверенности.              А сейчас я просто потянулся за серым ножиком, который покоился на моем письменном столе, сильно сжимая его в своей левой ладони, пока приятная температура металла охлаждала мою кожу. Закатав свои широкие пижамные штаны до верхней части бедра, я обнажил свою ногу, на которой с сильным контрастом виднелись розовые и красные шрамы и более-менее свежие порезы на очень бледной коже. Проблема в том, что они не болят, каким бы глубоким ни был порез, они совершенно не болят, только немного печет, не доставляя мне никакого дискомфорта. Опустив тонкое лезвие между двумя практически зажившими царапинами, я медленно провел ножом, вдавливая его в плоть. Никакой боли, всего пара капель крови, которые опять напомнили мне о том, какой же я убогий. Вместо того чтобы как-то решать свои надуманные проблемы, я сижу тут и жалуюсь. Вместо того чтобы становиться лучше, я жалею себя. Порез. Еще один порез, который я уже сделал не медленно, а резко, от чего теперь потекли настоящие струйки крови, которые окрасили не только мою кожу и лезвие ножа, а еще и паркет. Размазав кровь своей ладонью, я оставил еще несколько разрезов, тупо всматриваясь в эти красные полоски. Так я сидел где-то десять минут.              После чего, поднявшись со своей кровати, я направился прямиком в ванную, чтобы хоть немного прихорошиться к школе, все еще продолжая заниматься самобичеванием. Почистив зубы, я так и остался стоять напротив зеркала с мокрыми губами и подбородком, оглядывая свое отражение: взлохмаченные кудрявые волосы, слегка покрасневшие глаза, вокруг которых залегли темные круги, вся кожа лица была какого-то сероватого оттенка, а губы были довольно-таки сухими, что выглядело ужасно. Я опустил свои покрытые тонкими порезами и уже зажившими шрамами руки на край умывальника, наклоняясь к зеркалу на стене.              — Я так сильно тебя ненавижу, — обозленно прошептал я, на этом омерзительном лице отчетливо читалась ненависть. — Всем было бы намного легче, если бы ты и вовсе не рождался, — на глазах опять начали наворачиваться слезы, которые так и норовили обжечь веки от того, что я пытался сдержать их, не хотелось больше чувствовать соленые реки на своих щеках.              Еще раз умывшись, я быстро переоделся, поднял свой уже несколько дней нетронутый портфель с пола у входной двери, я вышел из квартиры, отправляясь в школу.              Спустя полчаса я уже продвигался мимо школьных парт и своих одноклассников, которые не обращали на меня совершенно никакого внимания. Я направлялся к свободной парте в конце класса, понимая, что точно не могу сесть возле кого-то, потому что, скорее всего, места там уже забиты для их друзей, или хотя бы знакомых, но точно не для меня, ведь я ни с кем здесь не общаюсь. Они просто ведут себя так, будто меня не существует. Но в этом есть и моя вина — я ведь сам не делаю никаким попыток подружиться с ними, боясь отказа.              Так что я просто одиноко сидел на стуле, слушая разговоры людей вокруг меня и надеясь, что этот день очень быстро пролетит, потому что именно здесь я начинаю испытывать самоненависть в два раза сильней.              Вышел из этого здания я в три часа дня, мысленно облегченно вздыхая от того, что сегодня мне больше никуда не нужно идти, ведь работы у меня сегодня нет, так что я могу запереться в квартире и продолжать избегать общения с людьми. Мне нравилась эта перспектива.              Но тут ко мне подлетел не кто иной, как сам Фил Лестер. Сегодня он был одет в привычные синие кроссовки, черные штаны, которые не сильно облегали его ноги, но все равно как-то слишком уж хорошо подчеркивали их. И голубая рубашка без рукавов была слегка натянута на его широких плечах. Черная челка опять-таки была зачесана назад и на лице пробивалась еле заметная щетина. И в этот раз на парне были очки для зрения. Ладно, я должен признать, что этот парень довольно-таки привлекательный.              — Привет, Дэн. Пройдемся? — спросил он, взмахнув рукой в каком-то неопределенном направлении. Я ничего не ответил, только кивнул и направился вместе с ним вниз по улице.              — Я много думал о твоем случае и вижу, что ты практически завален своими проблемами, которые нависают друг над другом. Но в центре располагается твой страх перед людьми. Не уверен, осмысленно ли это. Однако ты не только боишься самовыражаться, ты даже не хочешь высказывать свои желания — ты не хочешь идти против воли других и отказывать им. А этот страх отказа действует и в обратном отношении, то есть, ты сам боишься услышать отказ других людей. Это, должно быть, чертовски сильно портит твою жизнь.              Фил все разглагольствовал, а я даже не собирался его перебирать, я все слушал и задумчиво кивал, поражаясь тому, насколько же он прав.              — Короче, ты еще даже и не жил ради себя самого, ты слишком много делал ради других из-за страха возможной реакции на твой отказ. Так что первые задания, которые я буду тебе давать, будут для того, чтобы приучить тебя бороться со своими страхами и уметь выражать несогласие, осмелиться спорить и выражать собственные желания, чтобы достигать того, что тебе нужно. И плюс, я научу тебя переубеждать людей, чтобы достичь желаемого. Потом я подведу тебя к тому, что ты осмелишься экспериментировать, реализовывать идеи и конкретизировать мечты. Я сорву с тебя это клеймо, которое угнетает тебя, хотя ты этого и не осознаешь, ты и не видишь, как оно тебя загоняет в могилу. Я освобожу тебя от этого, чтобы ты смог жить — и жить на полную!              Наконец-то он прекратил свою тираду, потому что, честно говоря, под конец я даже уже перестал соображать, что он мне пытается донести.              — Ты звучишь, как психолог, — грустно усмехнулся я, — где ты этого понабрался?              — А ты что, со многими психологами общался? — уже в который раз проигнорировал он мой вопрос.              И, на самом деле, я никогда не разговаривал с психологом. Так что, возможно, я и неправ, потому что я понятия не имею, как ведут себя настоящие люди с таким образованием. Я тоже решил проигнорировать его вопрос, потому что ведь несправедливо, что я на все его вопросы отвечаю, а сам о нем ничего не знаю.              — И что, я буду обязан выполнять все, что ты мне скажешь, чтобы улучшить свою жизнь?              — А ты думаешь, что-то изменится, если ты и дальше продолжишь жить своей привычной никчемной жизнью? — фыркнул парень. — Ты уже и так видишь, куда тебя привел твой способ жиз…              — Вот уж спасибо. Так приятно слышать это, — закатил я глаза.              — Да ладно тебе, я пытаюсь быть откровенным с тобой. И кстати, только столкнувшись с реальностью, ты увидишь, что она не такая уж и страшная, что ты сможешь себе позволить то, чего не можешь сейчас. Я хочу изменить твое отношение к жизненным ситуациям. Вчера, когда я слушал тебя, я был крайне удивлен, что ты постоянно принимаешь роль жертвы.              — Роль жертвы?              — Это выражение, которое описывает способ самопозиционирования. Он обозначает то, что люди живут, как попадет, делают, что скажут и просто плывут по течению так, будто от них здесь ничего не зависит.              — Не думаю, что я такой, — нахмурился я, не в состоянии отвечать ему большими предложениями.              — Конечно, ты ведь не можешь этого увидеть, но ты часто ставишь себя в позицию жертвы, когда ты говоришь слова типа: «У меня нет шансов», «Все произошло не так, как я хотел», «Мне было бы лучше, если бы…» Во время рассказа о себе, ты часто говорил что-то типа «еще хуже» или «жаль», «да все равно», но ты говорил это не из мудрости и правильного восприятия ситуации, ты говорил это с сожалением. Это покорное восприятие ситуации, ты даже иногда сам говоришь, что это не твой выбор.              — Ну…ладно, выглядит так, будто я и вправду подсознательно выбрал такую роль… Но, если судить объективно, у меня изначально было меньше шансов на старте моей жизни. Жаль, но намного легче быть счастливым, если ты родился в удобной среде, в которой есть все, что пожелаешь.              — О-о, прекрати, — протянул парень возле меня, — это все такие глупости!              — Вовсе нет! Все социологи говорят, что дети, которые выросли в счастливых семьях, имеют больше возможности на лучшее образование, а это значит, что их профессии намного лучше.              — Ты так примитивно мыслишь…              — Ты что, опять меня оскорбляешь? Что это за тактика такая?              — …счастье ведь здесь не причем. Ты можешь быть и несчастным с прекрасной работой. Здесь больше несправедливость заключается в любви и образовании, которые ребенок получает от родителей; именно от этого и зависит будущее счастье.              — Хочешь сказать, что во всех проблемах детей виноваты родители?              — Именно. Ведь они с самого зачатия влияют на психическое состояние ребенка. Ты знал, что ребенок может иметь депрессию и подсознательное желание умереть только от того, что родители его не хотели? Или даже если они просто хотели ребенка другого пола.              — Это бред, — уже настал мой черед фыркать.              — Нет, это наука. Знаешь, как может проявляться подсознательное желание умереть? Неуклюжестью. Дитя даже может и не знать, что оно было нежеланным, но все равно постоянно будет обо что-то ударяться, падать, и тому подобное. Вот насколько сильное влияние родителей на их чадо. А это только начало. Ведь большинство наших страхов тоже навеяны родителями. Я, кстати, заметил, что ты не смотришь в глаза людям, когда с ними говоришь.              — Да? И как ты это объяснишь? Здесь тоже мои родители постарались? Никто ведь меня не бил за то, что я смотрю им в глаза.              — Ты рассказывал, что всем на тебя все равно, что твоя мать с самого детства не обращала на тебя должного внимания, — все продолжал Фил. — С этого замечания можно сделать вывод, что ты не привык, когда люди слушают тебя, ты можешь легко выражать свое мнение только тогда, когда на тебя никто не смотрит, но как только у вас с твоим собеседником происходит контакт глаза в глаза — ты сразу же теряешься, запинаешься, не можешь сконцентрироваться.              Я замолчал, понимая, что этот парень скорее прав, потому это действительно сильно похоже на меня. Я уже не мог насмехаться над ним, ведь осознавал, что это все серьезно.              — Дэн…              — Что?              — Дэн, жертвы не бывают счастливыми. Слышишь? Не бывают.              — Ну, ладно, и что мне делать? Потому что если это еще и подсознательно, то я понятия не имею, как это контролировать.              — Как по мне, лучше научиться вести себя по-другому. Ведь если для тебя становиться жертвой — наилучший вариант, то это потому, что ты не знаешь других.              Мы остановились возле небольшой толпы людей.              — Ты вчера сказал, что неприятности преследуют тебя даже в мелочах. Ты сказал, что когда ты покупал багет, то тебе попался подгорелый, хотя ты такое не любишь. Ты ведь с легкостью мог попросить у продавщицы другой, но почему-то этого не сделал.              — Да, конечно, но я не хотел беспокоить ее, за мной стояла целая очередь.              — Она потратит на это всего пару секунд. Ты лучше будешь есть то, что тебе не нравится, нежели отберешь у женщины пару секунд! Нет. Правда в том, что ты не хочешь с ней спорить, ты боишься, что люди о тебе плохо подумают, что ты им не понравишься.              — Ну, возможно.              — Ну да, когда умрешь, на твоей надгробной плите напишут: «Ничего не достиг, никогда не имел желаемого, зато все считали меня добрым». Прекрасно. Но ничего. Мы это изменим, — улыбнулся Фил, облокачиваясь на мое плечо. — Мы стоим возле пекарни, так чего ты сейчас желаешь?              — Ничего.              — Чудесно. Так, сейчас заходишь, просишь хлеб, пирожное или еще что. А когда тебе его дадут — из-за чего-то отказываешься и просишь что-то другое. Потом опять отказываешься и так несколько раз, а потом отвечаешь, что ничего не будешь брать и уходишь.              У меня от этого немного даже засосало под ложечкой, а к лицу прилил жар. Несколько секунд я совершенно ничего не мог сказать.              — Я не смогу этого сделать.              — Сможешь, убедишься ты в этом через несколько минут.              — Это выше моих сил!              — Не обманывай себя! Ты сможешь, — твердо заверил меня парень, вглядываясь своими голубыми глазами в мои.              После этого Лестер буквально затолкнул меня в пекарню, прикрывая за мной входную дверь. Я обернулся, в надежде увидеть доброе лицо Фила за мной, но его там не оказалось, он стоял у окна и даже не пытался скрыть того факта, что он просто наблюдал за мной. Я нервно поправил свою одежду, осматривая забитое помещение. Превосходно. Все эти люди теперь возненавидят меня. Хорошо. Сердце мое билось намного сильней, чем обычно, ладони вспотели, а я, кажется, забыл, как разговаривать.              Я встал в очередь так, будто она была на эшафот. Ощущение было таким, будто меня сейчас вырвет. И все мои надежды на то, что, возможно, именно сейчас в магазине не будет других людей, рухнули, когда за мной уже встали несколько человек. Продавщица громко повторяла заказ кассирше, которая уже принимала оплату, пока ее коллега уже обслуживала следующего посетителя.              И тут, к сожалению, подошел мой черед, я сглотнул ком в горле, пытаясь озвучить свой заказ:              — Багет, пожалуйста.              — Багет для парня, — громко промолвила женщина.              — Дес… — начало было кассирша, пока ее коллега уже обращалась к девушке позади меня.              — Нет, извините, можно мне не подгоревший хлеб? — заставил я себя произнести это.              — Мне булочку с шоколадом.              — Держите, булочка с шоколадом для девушки и багет для парня, — сказала продавщица, подавая хлебобулочные изделия нам обоим одновременно. — Следующий?              — Хлеб для тостов нарежьте, пожалуйста.              — Извините, я все-таки возьму хлеб с кунжутом, — опять встрял я, но мой голос заглушила машина для нарезки.              — Дальше?              — Эй, извините, — опять начал я, чувствуя себя крайне неудобно, потому что казалось, что я здесь только мешаюсь у всех под ногами, и никто не обращает на меня внимания, — можно мне хлеб с кунжутом?              — Хлеб с кунжутом и багет для парня! Чего желаете дальше?              — Два хлеба, — уже третий человек делал свой заказ, пока я тут собирался с мыслями, чтобы продолжить эту задумку.              Я уже хотел было сдаться и либо уйти прямо сейчас, либо купить уже этот хлеб и поскорей смыться отсюда, чтобы больше не позориться. Я обернулся к окну, встречаясь взглядом с проницательными глазами Фила, который в свою очередь подбадривающе поднял больше пальца вверх, намекая мне продолжать. Я не хотел еще больше позориться перед парнем, не хотелось бы, чтобы еще и он разочаровался во мне, чтобы он узнал, насколько же я слаб.              — Простите, — опять обратился я к женщине за стойкой, — я передумал. Я все-таки возьму только половину багета.              — Парень, определись ты уже со своим заказом, — пробурчала женщина, нарезая мой багет.              Мое лицо горело, я уже даже вспотел, но все равно не дернулся с места.              — Что-то еще? — подозрительно оглядела меня продавщица.              — Слушайте, я правда извиняюсь, я знаю, что это раздражает, но хлеб для тостов. Думаю, что мне нужно только это.              Она уже смотрела на меня так, будто сейчас выгонит меня отсюда паршивой метлой. Вздохнув, она развернулась, потянувшись за хлебом для тостов.              — Постойте, остановитесь, я решил…              — Да? — зло бросила женщина.              — Я…ничего не возьму, я наконец решил. Благодарю. Извините.              Я моментально развернулся и быстро ретировался из хлебной, опустив голову, чтобы не видеть обозленную на меня очередь. Отлично, теперь есть еще одно место в этом городе, в которое я больше никогда не сунусь. Только я выбежал за дверь, как ко мне подошел Фил, издавая легкие смешки.              — Ты такой красный, будто на солнце обгорел, — удовлетворенно заметил он.              — Не смешно.              — Ладно, но я горжусь тобой! Видишь? Ты смог это сделать. Да, ты, конечно, чуть копыта не отбросил, но сделал ведь! Зуб даю, через несколько недель ты сможешь с легкостью это делать, не думая, что ты бы лучше убил себя, нежели вот здесь стоял.              — Да, и что дальше мне нужно делать?              — Ближайшим временем ты будешь посещать как минимум три разных магазина каждый день, и дважды будешь просить поменять свой заказ. Ничего сложного.              И по сравнению с тем, что я только что пережил, это задание казалось довольно легким.              — И как долго мне нужно будет этим заниматься?              — Пока для тебя это не станет привычным, и тебе не нужно будет прикладывать усилий.              После этого он мне подмигнул и легкой походкой пошел прочь. Я все еще понятия не имею, что это за человек и почему он решил помогать мне. А помогает ли он мне вообще? Откуда мне знать, что это не странный розыгрыш, или какой-то эксперимент?