Дитя Ши

«Привет, дневник, мой верный молчаливый друг. Кажется, я продолжаю возвращаться сюда только из-за Гвен…»

      Риваль уже давно не проводит целые дни и ночи дома: сбегает, бежит далеко в чащу, там, где стоит совершенно другой дом, на берегу озера, словно вырезанный из дерева. Убегает туда, где ждет его единственная, из-за чего ещё приезжает сюда каждый год: его Гвен.       У неё глаза черные, в которых золотые искры сияют, и волосы шелковые, что на ночной небосвод похожи. Описывать её человеческим языком – это изводить слова в пыль.       У Гвен голос такой же, как у всех фей – бархатный и обволакивающий, почти гипнотический. Риваль не помнит фей, но иногда думает, что это волшебство: ведь он не может отвести от неё взгляда. У Гвен есть крылья, которые он не видит, и магия, в которую не верит.       А ещё Гвен любит его больше, чем он может себе представить.

«Кажется, кто-то из нас точно сходит с ума. Гвен говорит о каких-то пикси, и с какой-то глупой улыбкой зовёт смотреть на драконов, которые уже подросли. Какие драконы? Наверное, она начиталась сказок...»

      Тысячелетний лес хранит воспоминания, и Риваль невольно вспоминает их последнюю встречу. Это было ночью. Они вдвоем лежали на сырой траве и считали звезды – это было не впервые. Гвен, похоже, ночь нравилась больше, чем светлый день. Да и сама она была больше похожа на ночную бабочку, а не на солнечную птичку.       Ривалю хотелось, чтобы эти часы, задолго до рассвета, застыли навсегда, но всегда приходило солнце, и тогда Гвен вела его обратно из запредельного края – только вот что был он запредельным, знала только она одна.       И вот однажды Гвен завела этот глупый разговор про драконов. Лис и сейчас помнит, как она поднялась на локте, заглянула в глаза пронзительно и начала говорить.       Гвен просит вспомнить, как один храбрый рыцарь спас ребенка от трёх злых драконов, а девочка вдруг оказалась волшебницей. Риваль смеется.       - Я тоже читал эту сказку.

«Здесь очень плохо: не знаю, что привлекало меня здесь все эти годы. Лес очень старый, готов уже развалиться. Да и я готов всё лето сидеть за учебниками, чем здесь – оставленный на растерзания диким зверям! Не понимаю, что деду так нравится здесь…»

      Путь к деревянному дому далек, если не летишь на кельпи и Лес обижен за неверие, но Риваль этого не замечает. Он идёт по запаху на сырость, к озеру, что даже в самый жаркий полдень не прогревается так, чтобы можно было войти, ощутить прохладу, но не боятся заболеть.       Гвен, как всегда, сидит у кромки: русалки жалуются, что Риваль их не видит, а самим им скучно – но исчезают с его приходом, и теперь лишь Гвен сидит у кромки, вплетая в свои косы васильки, и два бродячих пса, так похожие на тех, кто дедов дом сторожат, мирно спят за её спиной. Гвен говорит, стараясь не смотреть на него, хоть отчаянно хочется заглянуть в родные глаза, золотом сияющие.        - Пообещай мне, что не сойдёшь с этой поляны, не уйдёшь из моих гостей. До заката. Более не прошу.       Риваль – забыл, но Гвендолин ещё помнит. Сегодня – последний день, завтра ему уже быть дома, радуясь привычной жизни – до следующего лета, которого не случится. Гвен говорит властно, почти жестоко: голос не звенит лесным ручьем, а звучит бурей. Он хотел позвать её в город с собой, но слова застывают в горле. Риваль хочет перевести всё в шутку, но не выходит. Ему страшно.       Риваль срывается с места и бежит к деду, а Гвен не может его остановить.

«Дед говорит, что этим летом во мне не осталось даже капельки волшебства. Всё-таки он от одиночества сошел с ума. Сегодня я сниму этот глупый амулет. Не знаю, зачем носил его всё эти годы…»

      Слова деда звучат набатом, но в сердце отклика не находят: поздно. Он лишь качнёт головой и пойдет дальше, надеясь совершить желаемое: выйти за пределы Леса. Вернутся домой до срока.       Лес ставит подножки и словно насмехается над ним, ставит подножки и ветками заслоняет путь, а амулет горит и жжется… Риваль вдруг кричит – его словно обдает огнём – и, полный невыразимой злости, срывает его с белоснежной шеи, втаптывает в землю.       Тотчас же вокруг словно теплее и ярче стало, и Лис вдруг окружен стал десятками огней, что сияли ярче, чем звёзды в небе. Они закружили-завлекли, и гнаться за собой заставили удивленного, раззадоренного, точно в детстве, Риваля.       И бежал он, словно за Ку Ши однажды, бежал, и Лес вдруг останавливать его не стал в сумасшедшей погоне. Бежал туда, куда бежать нельзя было, бежал за теми, от кого дед хранить клялся.       Обманули его Ши: граница была впереди, та самая, за которую заступать нельзя было, раззадорили мальчишку, и выбежал он, Границу переступил. Гейс нарушил, ведь Солнце еще не упало в объятья ночи, ещё в полудне сияя.       И вдруг память к нему вернулась о детстве счастливом: о Ку Ши, с которыми наперегонки бежал, о русалках, которым косы заплетал, о драконах, от которых Гвен защитить пытался. …О черной фее из далёкого детства, что так пугала его.       Пронзительный взгляд, что жег спину его с детства самого, до встречи с Гвен, вернулся, принёс боль, отчаяние. Поднял глаза на женщину, что перед ним стояла – всё та же, что и шестнадцать лет назад, и только синяки стали темней и гуще под глазами чёрными, точно ночь безлунная. Риваль вдруг бросается к Границе, к Гвендолин – последней его связи с прошлым. И натыкается на преграду, что прочнее, нежели кирпичная стена. Лес не прощает нарушивших гейс.       Гвендолин шла до Границы медленно, переступая голыми ступнями, перетянутыми ярко-красными, почти осенними, почти кровавыми, босоножками из листьев и трав. Ступала чуть боясь: не видела Границы, и всё ждала, когда воздух сожмёт горло, словно чья-то невидимая, неслышная рука, горящая огнём осенним. Оставалась за Границей. В одиночестве. Там, где ему, когда-то Дитя Ши, больше нет хода.       Теперь Риваль уже смотрит пронзительно и вдруг кричит громко, желая объяснение получить, но ничего слушать не желая. И потому Фея молчит, в дикой грусти, в невыразимом отчаянии. Они были вместе шесть долгих лет, шесть кратких лет играли и мечтали не расставаться никогда, но лишь сейчас чужой и страшной вдруг показалась.       Гвендолин смотрит, не отрывая глаз. Столетия проходили мимо неё, никогда не задерживаясь, лишь сейчас время замедлило ход, лишь сейчас, когда Лиса встретила. С тех пор, со времени пищащего свертка в колыбели, прошло больше шестнадцати лет. И многое изменилось. Слишком многое.        - В тебе кровь бессмертных эльфов. – наконец тихо начинает она, и голос струится, словно снежная лавина в далёких горах, - Ты отказался от этого сам, предпочтя туманному миру жестокость мира смертных. Ты запомнишь каждую лисью тропу, что успел пройти, каждую крупицу волшебства, которое потерял. Это был твой выбор. Теперь этот Лес не примет тебя. Уже никогда.       Риваль не принимает, Риваль не хочет принять такой ответ и всё стучит, стучит то деревьям, так некстати ставшими Границей уже давно сбитыми в мясо костяшками пальцев.       Будь Гвен там – или Риваль по другую сторону – фея легко исцелила бы его. Но теперь двери, за которыми сокрылось волшебство, закрыты на замки. Феи и Ши, мэрроу и русалки, оборотни и Ку Ши, драконы проходят сквозь воспоминания, но вокруг лишь обычный серый мир, и ничего кроме. На глазах появляются слёзы.       Гвендолин делает шаг навстречу, уже чувствуя огненные касания на коже. Лес не даст ей уйти, не даст с тем же рвением, с каким не пустит Риваля обратно. Не даст, пока кто-то из Внешнего мира не возьмёт её за руку, проведя сквозь Границу, отказавшись от Сида.       Утирает слёзы, что светятся волшебства остатками, раны заживляя. Кричит эгоистично: «Пусти меня, глупый Лес!», да только сработало бы это раньше, но не сейчас. Гвендолин думает, что там, снаружи, его не ждёт никто, никто не любит. А здесь – сидхе рады, рады принять… Юноша поворачивается, уйти собравшись, и плачет теперь уже фея. И лишь тогда вспоминает. Глупо и эгоистично, но попробовать!        - Я зову тебя в свой край, Дитя Ши, - произносит на грани слышимости, и руку поднимает, протягивает. Лес не против, Лес легко выпускает руку за Границу свою, и Риваль хватается, словно за соломинку спасительную, бежит внутрь, и снова искра сияет ярким золотом, волшебством переливаясь. Он обнимает Гвен, обнимает крепко и благодарно, и фэйри с Ши малолетними хоровод вокруг них заводят, заводят свою дивную песнь. Теперь он с теми, кому был предназначен с рождения, теперь один из них. Они теперь, рук не размыкая, уходят вглубь – там, где дом истинный для Фей, фэйри и Ши.       Уходят в Сид, страну Сидхе.       Вместе.