Брат его

Карна въехал в Анга-Прадэш вскоре после полудня. Его не встречали, как бывало в Хастинапуре, когда прибывали цари, но это стало скорее облегчением: торжественные приветствия при том, что на самом деле он был сослан сюда за чудовищное преступление, стали бы злой и жестокой насмешкой. Колесница неторопливо ехала по улице, позади шагали воины, которых в последний момент отрядил с ним один из помощников Бхишмы. Совсем небольшой отряд, да и тот нужный лишь как дань традиции: с любым из врагов Карна справился бы сам. Прохожие глазели на них и удивлённо переговаривались, Карна едва замечал их праздное любопытство. Его одолевали мысли о том, что же теперь делать. Боль и гневное отчаяние, которые Карна принёс с погребального костра царицы Кунти, перегорели, остался лишь холодный пепел обречённости. Что бы ни случилось в будущем, какие победы ни ждали бы его и Дурьодхану, ничто не могло отменить совершённого греха. Карна знал, что любое его достижение теперь будет иметь горький привкус пепла. Однако это не значило, что он больше не должен ничего делать. Он по-прежнему исполнял приказы Дурьодханы, а ещё, так или иначе, был царём. Цари же несли бремя обязанностей, которые нельзя перекладывать на чужие плечи. Следовало ли Карне браться за исполнение этих обязанностей, если в любой момент Дурьодхана мог решить, что нуждается в нём, и призвать? Или же не стоило мешать человеку, который правил Анга-Прадэш по воле великого Бхишмы уже не первый год? В любом случае ему нужно провести необходимые ритуалы. Но всё остальное: суд, налоги, запасы, торговля, множество других вещей, о которых говорили министр Видура и принц Юдхиштхира? Шпили царского дворца вздымались впереди над крышами городских домов, а Карна по-прежнему не определился, что будет правильным. Он очень не хотел совершить ещё одну ошибку. Занятый очередным кругом бесплодных размышлений, он не сразу услышал шум, а услышав, приказал вознице подъехать ближе. Во дворе перед одним из домов собрался народ. Толпа бормотала с возбуждённым любопытством, а над общим гулом отчётливо слышались женские крики. – Это несправедливо! Несправедливо! Это ложь! Вы все лжёте! Пара воинов вышла вперёд, раздвигая перед колесницей народ. Скоро Карна увидел, как двое слуг пытаются свести по ступеням невысокую полную женщину во вдовьем покрывале. Та кричала и рвалась обратно. У дверей в здание стояли несколько раздосадованных мужчин, один в ожерельи судьи, остальные – не то землевладельцы, не то торговцы. Дородный господин с окладистой бородой стыдливо прятал глаза и что-то тихо быстро говорил судье, часто кланяясь. – Что происходит? – спросил Карна, и его вопрос прозвучал неожиданно громко, вклинившись между двумя выкриками женщины. Десятки взглядов устремились на него, на краткий миг напомнив толпу на арене в Хастинапуре. Карна тряхнул головой, заново ощущая тяжесть царской короны, и наваждение схлынуло. – Кто ты, господин? – удивлённо спросил судья, делая несколько шагов вперёд. – Я – Карна, сын Адирадхи. Милостью Дхритараштры, царя Хастинапура, и его сына, принца Дурьодханы, я – новый царь Анга-Прадэш. Изумлённый вздох пронёсся над толпой, глаза судьи заметно округлились. Люди зашептались, разом отхлынув от его колесницы в стороны. – Но о прибытии царя не объявляли... Моё почтение. Судья поклонился, и народ вокруг последовал его примеру. – Так что происходит? – повторил Карна и посмотрел на вдову, которую, забывшись, отпустили слуги. – Почему ты кричала? Женщина крупно вздрогнула и вдруг бросилась к колеснице. Воины вскинули было оружие, но Карна успел бросить: «Не нужно». – Справедливости! – завопила вдова, падая прямо на землю рядом с колесом и протягивая руки к его ногам. – Если ты вправду царь, я требую справедливости! Они хотят убить моего сына! Карна рвано вдохнул, ощутив боль в груди и услышав безмолвный рёв огня за спиной. Вы убили моих сыновей! – Малати, прекрати! – со стоном вскричал дородный господин, разговаривавший с судьёй, и тоже заспешил вниз. – Прости, царь, она не в себе. Я заберу её... – Кто хочет убить твоего сына? – спросил Карна, смутно чувствуя, что голос звучит как-то не так. Господин на ступенях споткнулся и замер. – Дядя моего мужа. Его брат! – вдова ткнула пальцем в его сторону. – Малати... – Да! – почти взвизгнула она. – Твой брат, отец Нанда, твой родной брат! Ради твоего дома, и твоего золота, и твоих шелков! Он отравил моего сына, моего Мазуда, и только чудом не до смерти! Он отравит всех моих сыновей, он заберёт мою дочь в рабство, чтобы всё досталось его детям, а ты ничего не хочешь делать! О, царь, умоляю тебя, снизойди к мольбам всеми брошенной несчастной! Будь справедлив! – Малати, не надо... – Хватит, женщина, – вмешался судья. – Ты нарушаешь закон, пытаясь говорить с нами через голову отца твоего мужа. Какая непочтительность! Тебя саму следует... – Ты лжёшь. Слова упали с губ Карны, словно мельничный жёрнов, и придавили всех. Он стиснул кулаки и впился взглядом в судью, который вдруг заговорил голосом Шакуни, царя Гандхара. – Ты лжёшь. Нет закона, который запрещал бы потребовать справедливости и получить её. В повисшей тишине судья открыл и закрыл рот, а Карна повернулся к господину Нанду. – Почему ты отказываешь своей дочери? Матери твоих внуков? Просто матери, у которой отнимают сына?! Разметав золу безнадёжности, в нём ревущим пламенем взметнулся гнев. Тем самым пламенем, что пожрало детей царицы Кунти и её саму. Нанду задрожал, крупно сглотнул и вытер со лба пот трясущейся рукой. – Но... Но, царь... – Потому что он боится! Потому что он пойдёт на что угодно, лишь бы никто из соседей не болтал, что его брат – убийца! Он готов отдать своих внуков и гореть в аду, только бы не слышать дурной молвы! – крикнула Малати. – О, царь!.. Лицо Нанду жалко сморщилось. Карна смотрел на эту вдову и, хотя она не походила на царицу Кунти ничем, кроме, может, обведённых сурьмой тёмных глаз, видел вместо неё – ту, другую, которую он оставил гореть и слышать и видеть, как горят её сыновья. – Как вы смеете?! – бросил он в лицо Нанду, судье и всем собравшимся. – По какому закону вы оставили без защиты вдову с детьми, забыли про родственный долг и позволили прорастать семени братоубийства?! Кто позволил вам?! Слова рванулись из Карны, так, как должны были тогда, несколько недель назад, во время обсуждения ягьи Дурьодханы. Поздно, поздно, слишком поздно, но Карна не мог остановиться. Он говорил, обличая жестокую неправедность судьи, и трусливого господина Нанду, и его подлого брата, и всех собравшихся, а на самом деле себя, принца Дурьодхану и царя Шакуни. – ...и только смерти заслуживает тот, кто осмеливается отнять у матери её ребёнка! Карна перевёл дух, ожидая протестующих криков, ожидая, что все вокруг опять не пожелают слушать его. Спрячутся за ровными строчками бессмысленного закона и потребуют молчать. Только спустя некоторое время он понял, что вокруг стоит гробовая тишина. Потом раздался тихий и дрожащий вопрос судьи: – Но царь, разве справедливо отдавать приказ о казни, ведь даже лекарь не нашёл признаков отравления? Приказ о казни? О какой казни? Карна обвёл их взглядом. «...и только смерти заслуживает тот...» – всплыли в его разуме собственные слова. Люди таращились на него, ожидая ответа, и ни один не смел подать голос. Карна выдохнул, посмотрел вниз, на Малати, которая всё ещё сидела на земле, цепляясь за край его одежды. – Это обман, – простонала она, поймав его взгляд. – Лекарь врёт! Я не верю ему, я знаю, кто его нашёл – убийца Навин его нашёл! Карна снова повернулся к судье. – Сейчас мои воины возьмут эту женщину и её детей во дворец. Придворный лекарь осмотрит ребёнка. Если отравления не было, я решу, как наказать за клевету. Если же было... – на миг он заколебался, но его сердце изнывало от тяжести совершённого греха, и Карна жёстко закончил: – Злодей понесёт наказание, а ты, попустительствующий преступлению и отказавший в помощи отчаявшейся матери, разделишь его. И, возможно, ему самому следовало присоединиться к ним. Судья побелел, словно покрылся известью, господин Нанду застонал и осел на ступени. Карна склонился к Малати, помогая ей подняться. – Покажи воинам, где твои сыновья, и ступайте во дворец, – сказал он, подавая знак сопровождавшим его людям. Пол-удара сердца Карна почти ждал, что они воспротивятся, начнут спорить. Но, как уже не в первый раз за последние дни, глава отряда лишь поклонился и повернулся к остальным, выбирая тех, кто пойдёт исполнять приказ. Выдохнув, Карна ободряюще улыбнулся Малати: – Всё будет хорошо. Я верю тебе. Её губы затряслись, она всхлипнула и дёрнулась снова упасть на колени, но он не позволил. – Ступай. Малати ушла в окружении пяти воинов, Карна тронул возницу за плечо, и колесница медленно двинулась вперёд. В толпе наконец побежал шёпот, быстро переросший в возбуждённую многоголосицу. – Слава справедливому царю! – крикнул кто-то, и здравицу мгновенно подхватили: – Слава! Карна почувствовал себя странно. Ему уже кричали так – брахманы, когда проводили церемонию посвящения в царский сан. Их было всего трое, а их хвалы, казалось, тонули в безответной пустоте. Никто, кроме Дурьодханы, на самом деле не желал приветствовать его. Ещё была толпа на арене, когда Дхритараштра подтвердил дар сына, но та же самая толпа разорвала бы Карну, если бы только царь передумал. Ему до сих пор было горько вспоминать те пустые приветствия. Однако сейчас всё звучало иначе. Будто Карну в самом деле славили. За что? Он не заслужил похвал. Он всего лишь попытался восстановить справедливость и положить хотя бы малую крупицу на другую чашу весов против своего греха. Министр Видура был прав, люди легко поддаются любым порывам, когда их собирается слишком много, решил Карна, пока ехал по дворцу в окружении гомонящего народа. Видно, новости летели куда быстрее, чем шла его колесница, потому что очень скоро он двигался по человеческому коридору, подобному тем, что выстраивались в Хастинапуре. Это оказалось приятно и в то же время неловко, и Карне приходилось силой удерживать мысль о том, что он не вор, присвоивший чужие почести. Наконец перед ним распахнулись ворота дворца, а затем закрылись за его спиной, отсекая от собравшегося народа. Услышав стук створок, Карна испытал облегчение. Колесница остановилась у подножия дворцовой лестницы, по которой Карна взбежал навстречу нескольким мужчинам в богатых одеждах. Один из них выступил вперёд. – Я – Джасвиндер, сын Джиреша. Приветствую, царь. Карна кивнул в ответ, разглядывая человека, который правил Ангой по слову великого Бхишмы. Он был среднего ростагрузный и широкоплечий. Его волосы и длинные усы припорошило сединой, а лоб пересекал старый косой шрам. Карна подумал, что Джасвиндер, видно, прошёл с Бхишмой через множество боёв прежде, чем тот доверил своему воину целую страну. – Ты не известил о своём прибытии, царь, – сурово сказал Джасвиндер, словно Карна был его возницей, не подогнавшим колесницу вовремя. – И... – он осёкся, прилипнув взглядом к груди Карны, закрыл рот и начал багроветь. Упавита, догадался Карна. Он не увидел упавиту. Сжав губы и вскинув голову, Карна уставился на Джасвиндера, готовый к возмущению или даже обвинениям в самозванстве. Мелькнула мысль о том, что надо было взять лук. Джасвиндер шумно вдохнул. – Мы не подготовили встречу, царь. – Мне не нужны встречи, – отрезал Карна слишком резко, не успев сообразить, что отвечает не на оскорбление. – Мне нужен лекарь, – продолжил он тише. – Царь ранен? – встревожено выступил из-за спины Джасвиндера ещё один встречающий, кто-то из советников, если судить по одежде и тилаке. – Нет. Но скоро сюда придёт женщина с детьми. Её ребёнок болен либо отравлен, и лекарь должен ответить мне, яд ли это. Они озадаченно переглянулись, однако спорить или спрашивать снова никто не стал. – Как прикажешь, царь, – поклонился советник. Карна подумал, что надо спросить его имя. Джасвиндер мрачно рыкнул: – Чего ещё желает царь? Судя по насупленным бровям, признать нового царя он не был готов. Некоторое время Карна смотрел ему в глаза, яростно, в упор, пока Джасвиндер не моргнул и не опустил взгляд. – Ещё я хочу узнать о том, какие дела будут обсуждать на следующем совете. И всё, что с ними связано. Принц Юдхиштхира и Видура говорили, что к советам лучше готовиться заранее. Воспоминание о принце Юдхиштхире, рассуждавшем о возможных проблемах из-за разного рода неожиданностей – на примере собственной семьи, к слову – вновь опалило душу Карны болью. Юдхиштхира не заслуживал смерти в огне. Пускай он не мог назваться лучшим воином Бхараты, но его копьё было остро, а честь незапятнанна. Если бы Карна успел... Джасвиндер хмыкнул и разгладил усы, глядя на Карну странным взглядом – так порой смотрели наставники разных школ... прежде, чем в очередной раз отказать ему, узнав о его происхождении. – Идём, царь. Пожалуй, мне есть, что тебе рассказать. И премного. Он развернулся и направился во дворец, впечатывая каждый шаг в узорный дворцовый пол, словно в песок поля боя. Карна пошёл следом. Первый день его царствования едва перевалил за середину. *** После того, как колдовство рассеялось и открылся доступ солнцу и свежему воздуху, дышать в лесу ракшасов оказалось куда легче. Однако в ночь после свадьбы и коронации Бхимы Юдхиштхира всё равно не мог уснуть. Ему мешало решительно всё: и изменившиеся запахи, и шорохи, и отдалённые песни всё ещё праздновавших ракшасов, а больше всего – отсутствие Бхимы. Нельзя сказать, что Юдхиштхира ждал непременного предательства, но сложно было безоглядно довериться ракшасам, особенно после полученного удара в спину от собственных родичей. Юдхиштхира не ощущал неискренности в чувствах Хидимби, и в то же время не мог до конца довериться обычаям ракшасов. Пускай их брак считался столь же законным, как человеческий, Юдхиштхиру отталкивало и настораживало равнодушие, с которым здесь принимали убийство родичей. Он проворочался полночи, прислушиваясь к шелестам за стенами хижины, где их поселили, а его разум всё не мог найти успокоение и уснуть. Сопевший у него под левой рукой Сахадева давно спал, правый бок неприятно холодило сквозняком, несмотря на то, что было тепло. Неправильная пустота. На улице послышались шаги и возбуждённые голоса, становившиеся всё ближе. Они звучали резкими отрывистыми взлаиваниями, и Юдхиштхира приподнялся, напряжённо вслушиваясь и пытаясь понять, о чём речь. Ракшасы говорили не человеческой речью, а на своём языке, и он лишь уловил отдельные слова – имена Бхимы и Хидимби. Потом, словно опомнившись, ракшасы притихли и прошли мимо, тогда Юдхиштхира снова лёг и закрыл глаза. Время тянулось медленно, мгновения падали одно за другим, словно капли из очень тонкой трещины, каждая из которых сначала долго наливается и дрожит, всё не желая срываться вниз. Раз за разом Юдхиштхира перебирал в голове случившееся, дивясь про себя тому, как их уговорили остаться здесь, среди нелюдей, которые почитали человеческую плоть лучшим из яств. Да ещё убив предыдущего царя. В землях Бхараты после такого сыновей Панду объявили бы большими грешниками, и каждый царь почитал бы за подвиг объявить им войну, но здесь они нарушили бы закон, откажись от подобного поступка. Здесь даже пролившаяся кровь брата не развела Хидимби и Бхиму по разным берегам. Это было странно и тревожно, и, думая о них, Юдхиштхира старательно изгонял из своей памяти пляшущее пламя Варнавраты. Ничего общего. Между здесь и там не было ничего общего. Он в который раз перевернулся на другой бок, и тогда Арджуна тихо поднялся, подошёл и молча опустился рядом с ним, прижавшись к его спине. – Даже если хижину подожгут, мы успеем проснуться, и я использую астру, – пробурчал он Юдхиштхире в плечо. – На самом деле этого не случится, я уверен. Юдхиштхира не заметил, как сон опустился на него и укутал плотным покрывалом. Утро началось с шума. Юдхиштхира с братьями выскочили на улицу, не зная, чего ожидать – то ли продолжения празднования царской свадьбы, которое в любом из человеческих царств продолжалось бы несколько дней, то ли новой битвы с кем-то, возжелавшим вернуть украденную людьми корону. Бхима и Хидимби стояли в центре площади в окружении гомонящих ракшасов. Двое из них, чьи седые бороды должны были принадлежать почтенным старцам, а свирепые лица – воинам в самом расцвете буйства, казалось, уже готовы были сцепиться. – Хватит! – рявкнул Бхима, заставив спорщиков моментально умолкнуть и почтительно воззриться на него. Он заозирался и расплылся в облегчённой улыбке, увидев Юдхиштхиру. – Брат! – Что происходит? Юдхиштхира подошёл ближе, чувствуя невольное любопытство. Чего хотели ракшасы от Бхимы – поединка, даров или, может быть, суда? Человеческие цари всегда вершили суд, и хотя Юдхиштхире всё ещё было странно думать о том, что людоеды подчиняются традициям и законам так же, как люди, было бы естественно, если бы и у них за справедливыми решениями шли к правителю – Не знаю я, что происходит, – проворчал Бхима. – Так никто и не объяснил. Ракшасы снова хором заговорили, и в этой многоголосице Юдхиштхира уловил разве что слово «охота». Арджуна тоже встрепенулся: – Охота? У них голод? – После того, как Бхима всё съел, – хором закончили Накула и Сахадева, а Кунти укоризненно погрозила им пальцем. – Хватит! – снова прикрикнул Бхима. – Хидимби, хоть ты нам скажи. – Ракшасам теперь можно выходить из леса, и они хотят добыть много свежего мяса, господин мой. Теперь Хари и Синг спорят, кто должен вести пляску, которая принесёт охотникам удачу. Бхима вздохнул с явным облегчением, наконец-то поняв, что от него хотят, а в душе Юдхиштхиры толкнулось недоброе предчувствие. – Мясо? Они имеют в виду людей? Ракшасы не выходили из леса, и жители его окрестностей наверняка давно забыли об опасности. Сбежавшие от царя Друпады брахманы шли под дороге, близкой к заколдованной чаще, и куда больше боялись преследования, чем людоедов. Хидимби, чуть помедлив, кивнула. Она казалась слегка смущённой, как хозяйка, которой пришлось признать, что к столу подаётся вчерашняя еда, но не более того. Бхима возмущённо побагровел. – Каких ещё людей?! Никой охоты на людей, я запрещаю! – Но царь!.. Всеобщее возмущение пронеслось над поляной, и даже на лице промолчавшей Хидимби отразилось неприкрытое разочарование. Юдхиштхире не нужно было смотреть, чтобы знать, что Накула и Сахадева подтолкнули мать ближе к нему и встали по бокам от неё, а Арджуна отступил назад, чтобы закрыть её спину. Бхима набычился и поднял булаву, которую до этого расслабленно опустил на землю. – Вы не слышали приказа царя? Охоты не будет, а тот, кто посмеет ослушаться, останется без погребального костра. Голос Хидимби прозвучал совсем иначе, чем раньше: грозно и звучно, и накрыл всю площадь и ближайшие к ней дома. Ракшасы испуганно притихли, впечатлённые её угрозой. – Но что мы будем есть? – проворчал один из стариков, то ли Хари, то ли Синг. – То же, что и раньше. А теперь расходитесь. Толпа начала редеть под общее недовольное ворчание, и один из стариков посмотрел на Юдхиштхиру в упор и демонстративно облизнулся. Впрочем, желания немедленно наброситься и разорвать в этом жесте всё же не чувствовалось. За его спиной прерывисто вздохнула Кунти. – Господин мой, ты не злишься, что я вмешалась? Я слышала, что у людей женщинам не принято так делать. Бхима неловко пожал плечами, глядя в сторону от Хидимби. – Я разозлюсь, если они всё же притащат сюда людей. – Они не станут, господин мой, только не после угрозы лишить их очищающего пламени. Во всяком случае, очень постараются, – в её голосе скользнула тень сомнения, и Юдхиштхира обеспокоено подумал, что эту проблему надо как-то решать, желательно, не с помощью убийства всей деревни. После того, как Бхима согласился взять Хидимби женой и надеть корону, стало бы преступлением и предательством перебить собственных подданных просто за то, что они есть. – Я думал, ракшасы боятся огня, – заметил Сахадева, и чувствовалось, что ему одновременно любопытно и неловко задавать подобные вопросы. – Некоторые боятся. Те, что почти потеряли тела из плоти и живут на кладбищах – особенно. Но в нашем племени таких нет, и хотя Агни жесток к нам, мы не бежим от него. Вот если нас лишить погребального костра, то умерший может превратиться в одного из тех, – Хидимби поморщилась. – Такого никому не захочется. – Наставник Дрона про это не рассказывал, – протянул Арджуна почти с обидой. Он был прав, Юдхиштхира тоже не мог отыскать в памяти таких подробностей. Однако теперь становилось чуть яснее, почему когда-то Бхишма лишь заставил людоедов уйти в лес, но не уничтожил их всех до единого. Юдхиштхира почувствовал, как в его душе расцветает любопытство, как какая-нибудь упрямая трава, пробивающаяся из-под камня на сухой земле. Он никогда не задумывался о том, как живут нелюди, и ему в голову не приходило, что у них может оказаться своё общество. Это было упущением, решил Юдхиштхира. – Твои сородичи будут очень недовольны запретом Бхимы? – спросил он и, поколебавшись, добавил: – И тобой? Ему всё ещё было сложно уложить в разуме то, что все так равнодушно отнеслись к убийству Хидимбы, и даже собственная сестра уже как будто не помнила о нём. Горечь и гнев Варнавраты вновь зашевелились в его сердце, не желая остывать и осыпаться пеплом. Раньше Юдхиштхире не требовалось столько времени, чтобы успокоиться, даже после отравления Бхимы. Но раньше и не было покушений на жизнь его матери рукой его родного брата. Бхима с ворчанием обнял жену за плечи, подтянув себе подмышку. – Пусть только попробуют быть недовольными! По лицу Хидимби скользнула лёгкая улыбка, мягкая и нежная, словно цветочный лепесток, впрочем, Юдхиштхира бы не поручился за то, как это выглядело бы без майи: на чёрном лице и с клыками. – Человеческое мясо вкуснее и даёт больше силы, – просто сказала Хидимби. – Но царю подчиняются – либо вызывают на поединок, – он сморщила нос. – Не думаю, что кто-то решится. Хидимба был силён и уже убил всех, кто мог бы с ним потягаться. – Дурьодхане понравилось бы здесь, а? – едко заметил Накула, и Бхима недобро рассмеялся. – Это верно, только недолго он радовался бы. Даже несмотря на воспитание Шакуни, Дурьодхане нравилось решать вопросы грубой силой, как и его братьям. Возможно, Карна именно поэтому предпочел их – он тоже был склонен сразу рваться в бой. – Прекратите, – строго велела Кунти, заставив сыновей дружно потупиться. Юдхиштхире стало стыдно за то, на какой-то момент про себя согласился с Накулой. Он не должен был думать так о братьях, и уж точно не следовало сравнивать их с ракшасами. Его братья были людьми, даже если порой вели себя дурно, и усилием воли он заставил себя не думать сейчас о них. Ни об одном. – Хидимби, ты не расскажешь нам о ваших обычаях подробнее? – спросил Юдхиштхира вслух, стараясь отвлечься от недолжных мыслей. – Бхима, тебе тоже стоит послушать, раз ты стал царём. Нельзя править, не зная, как живёт твой народ. Лицо Бхимы откровенно вытянулось. – А я-то думал, что после школы Дроны мне не придётся снова зубрить закон! И вообще, я же не собираюсь... – он резко замолчал, сглотнул и мрачно уставился на Юдхиштхиру – Я обязательно всё расскажу вам, – согласилась Хидимби, ласково погладив плечо Бхимы. Воображение Юдхиштхиры само дорисовало острые когти, царапающие кожу брата, на концах её тонких и нежных с виду пальцев. – Но только после завтрака. – Уверен, завтрак скрасит брату Бхиме сухой вкус законов, – рассмеялся Арджуна. Юдхиштхира тоже невольно улыбнулся, подумав о том, что царствование Бхимы, даже недолгое, наверняка окажется занятным временем. *** – Дозволишь, царь? Джасвиндер нагнал Карну почти сразу за дверями тронного зала, где только что вершился суд, и его тон и угрюмый вид явно говорили, что не дозволить у царя не выйдет. Впрочем, отказываться его слушать Карна в любом случае не стал бы: Джасвиндер не приходил с пустяками. За прошедшие полгода между ними наладилось хрупкое взаимопонимание с изрядной примесью взаимного уважения и взаимной же неприязни. Карне нравилась прямолинейность Джасвиндера и вызывал почтение его опыт. Этот опыт уберёг Карну от немалого числа ошибок, потому что всё то, что когда-то он узнал от Видуры, в реальности приобрело самые неожиданные и неузнаваемые формы, не говоря о том, что выучить он успел мучительно мало. Но в то же время Карну сердило, что Джасвиндер, как и многие другие, упрямо не желал видеть несправедливость привычных традиций, а ещё считал его юнцом, которого следует поучать. Они часто спорили, Джасвиндер багровел, по его скулам начинали ходить желваки, и, казалось, он готов был трясти царя за загривок, выбивая нужные себе решения. Карна ему не уступал, они налетали друг на друга, как два пожара, а потом расходились, уставшие и разозлённые, и лишь тогда, успокоившись, Карна мог с неохотой признать свою ошибку. А иногда, когда Карна сжигал стопку пустых доносов или на очередном совете заставлял замолчать зарвавшихся советников, Джасвиндер вдруг довольно ухмылялся во весь рот и разглаживал усы, и на краткий миг между ними наступало блаженное единодушие. Которое длилось, впрочем, не дольше нескольких десятков ударов сердца. Судя по мрачному виду Джасвиндера, сейчас им предстояла очередная ссора. – Что ты хочешь? – спросил Карна, жестом отпуская слуг. Они с Джасвиндером пошли дальше. – Я хочу сказать, царь, что ты был неправ, велев казнить Джиотиша, – без обиняков заявил Джасвиндер, явно не сильно заботясь, что их могут услышать. Карна нахмурился. Что ж, он с самого начала подозревал, что это решение вызовет бурное недовольство. Только начав знакомиться с делами Анга-Прадэша, Карна возмутился тем, насколько равнодушна оказалась местная знать к делам людей низших каст. В Хастинапуре, который раньше он полагал закостеневшим в несправедливых традициях, всё было куда лучше, и такого пренебрежения к народу себе не позволяли, ни министр Видура, ни принц Юдхиштхира, ни мудрец Крипачарья, ни великий Бхишма, ни царь Дхритараштра. Но в Анга-Прадэше для людей, входящих в совет, имела значение только собственная спесь и собственное же благополучие, и добиваться своего они умели с ловкостью змей. Некоторые из них и вовсе напоминали Карне царя Шакуни, чем окончательно привели его в ярость. Двое советников уже лишились головы – за совершенно безжалостное обращение с работниками на полях и за казнокрадство, и вот теперь ещё один. – За хищение военного имущества человека полагается пронзить стрелами. Таков закон. Не об этом ли говорил сам Джиотиш всего пару недель назад, когда повар вынес из кухни казарм мешок муки? Джасвиндер рыкнул и недовольно дёрнул ус. – Ты сравнил, царь! Джиотиш – старший сын Динеша, а Динеш здесь самый богатый из землевладельцев. Не какой-то проворовавшийся шудра! Карна остановился и повернулся к нему, глядя в упор. – За кражу сотни мечей и доспехов я должен был отмерить наказать меньше, чем за мешок муки, почтенный Джасвиндер? Джасвиндер набычился, однако спустя какое-то время отвёл глаза, проворчав что-то неразличимое себе под нос. Карна пошёл дальше, Джасвиндер шумно выдохнул и затопал следом, видно, не желая сдаваться. – Динеш не простит нам сына, царь. Его тоже отправишь на плаху? – мрачно спросил он, вновь становясь вровень с Карной. – А кто армию кормить станет? Думаешь, много воины с голодухи навоюют? Если вражеское войско придёт – вдвоём против выйдем? – Для защиты города хватит моих стрел и моего доспеха. В ответ Джасвиндер только фыркнул, и Карна с трудом разжал стиснутый кулак. Он мог защитить Ангу в одиночку благодаря милости Сурьи-дэва и своему дару. Но Джасвиндеру было проще смириться с продажностью чиновника, чем с тем, что сын колесничего сильнее всех кшатриев этого города, вместе взятых. Карна захотел прикрикнуть на него, но сдержался. Несмотря ни на что, Джасвиндер был чуть ли не единственным человеком, на которого можно было положиться, кроме того, он годился Карне в отцы, а старшие заслуживают хотя бы вежливости. – Знал бы ты, царь, сколько времени и медовых речей мне понадобилось, чтобы Динеш перестал скалить зубы на Хастинапур! – в голосе Джасвиндера зазвучала искренняя тоска. – И вот стоило тебе явиться, как всё коню под хвост! Политику так не делают. Карна покосился на него, не уверенный намёк это или нет. – Если ты говоришь об Артхашастре, я не стану тратить на неё время. Слова в этой книги петляют и разбегаются, как стая ящериц. Когда я был мал, моя мать учила меня, что брахман должен изъясняться ясно и чётко, а если начинает разводить туманные речи, значит, хочет либо получить сверх всякого приличного подаяния от мужа, либо то, что лишь мужу положено, от жены. А главное, эту твою Артхашастру мне никогда не советовали ни министр Видура, ни принц Юдхиштхира. Теперь, спустя полгода, имя слетело с губ Карны легко, без запинки, но в груди у него привычно заныло. Сколько бы времени ни минуло, и сколько золота бы он ни отдал на берегу реки, забыть о своём грехе оказалось невозможно. Принц Юдхиштхира не был Карне другом, но он не заслужил предательства, как и его братья, и царица Кунти. Карне до сих пор снились огонь и зола, и Дурьодхана, который зажигал этот огонь, а потом сам падал в него от толчка в спину. За его спиной всегда стоял царь Гандхара, и Карна пытался добраться до них сквозь пламя, спасти, подхватить, но каждый раз не успевал. Иногда во сне Дурьодхана превращался в Юдхиштхиру или царицу Кунти, или они были все вместе, но Шакуни оставался неизменен и сталкивал в костёр всех. Рядом раздался смешок Джасвиндера, который позволил Карне отвлечься от неприятных воспоминаний. – Да уж, принц Юдхиштхира вряд ли бы посоветовал тебе Артхашастру, царь. Да только мы с тобой – не он. И когда Динеш решит отомстить за сына... – Если Динеш станет подстрекать к мятежу, я велю казнить его, как того требует закон. Если мятеж всё же поднимется, я подавлю его по долгу царя, – ровно сказал Карна. Он ждал, что Джасвиндер продолжит возражать, но тот, видно, что-то почуял в его тоне и замолчал. Карна устало вздохнул. Он не хотел быть жестоким и не хотел никого казнить. Он хотел, чтобы знатные люди осознали свою неправедность и перестали мучить остальных. Чтобы поняли, что закон един для всех, не нарушали его там, где он справедлив, и научились менять там, где несправедлив. Но как это сделать, Карна не представлял, а советы Видуры, полученные когда-то, помогали мало. Видура рассказывал ему, что должен делать царь и его вассалы, но почти ничего не говорил о том, как заставить вассалов выполнять свои обязанности. Главный министр Хастинапура как будто даже и не подозревал о такой возможности. О том, что с членами совета нужно договариваться, упоминал принц Юдхиштхира, но речь тогда зашла о поведении Дурьодханы, и Карна отказался продолжать разговор. В Анга-Прадэше он об этом пожалел. Они с Джасвиндером шли в молчании, пока не оказались в покое, где Карна оставался после суда и разбирался с докладами Джасвиндера и прочими делами перед будущим советом. Внутри почти у самых дверей стоял мальчик-слуга, держа поднос с письмами. Карна вздрогнул и метнулся к нему, увидев знакомую печать. Это было второе послание от Дурьодханы, и оно показалось Карне праздником так же, как и предыдущее. Всего два письма за полгода! Карна не знал, чем вызвана такая холодность: дурным расставанием, или же тем, что Дурьодхана слишком занят. Хотя его не короновали как наследника, наверняка ему пришлось взять на себя обязанности, которые раньше исполнял Юдхиштхира. Карна понимал это, но всё равно не мог подавить горечь, и порой ему хотелось сорваться обратно в Хастинапур, просто чтобы увидеть друга. Поговорить с ним. Снова попросить прощения за своё невольное предательство и снова попытаться убедить, что затеянная Шакуни ягья была неправильна. Но, конечно, он не мог. Царство требовало внимания царя, а Дурьодхана... что ж, у Дурьодханы хватало помощников и без Карны, сколь бы обидно это ни было. Карне оставалось лишь писать самому, разрываясь между страхом оказаться слишком навязчивым и желанием говорить и говорить с Дурьодханой обо всём – о несправедливости местной знати, о том, что лотосы в местных прудах пахнут как будто иначе, чем Хастинапуре, о своих попытках сделать закон единым для всех и многом другом. Один раз он даже решился попросить совета, но ответ Дурьодханы пришёл слишком поздно и оказался весьма туманен. Карна даже затосковал по разговорам с Юдхиштхирой, умевшим несколькими точными фразами сделать сложные вещи простыми, а после долго злился на себя за эти чувства. Карне казалось, что так он снова предает друга, но поделать с собой ничего не смог. Письмо Дурьодханы опять оказалось коротким. Не глядя, Карна опустился на диван и начал медленно читать, шевеля губами. Ничего значимого в послании не оказалось, но даже этого хватило, чтобы Карна почувствовал тепло в сердце и укорил себя за мелькнувшее разочарование. Он не должен был требовать большего, ведь при царском дворе Хастинапура дел было всяко больше, чем в Анге, а Дурьодхана всё же нашёл время написать ему. Надо было составить ответ немедленно. Карна вскинул голову, собираясь позвать слугу, и наткнулся взглядом на Джасвиндера. Тот стоял, мрачно уперев кулаки в бока, красный до ушей, и молча жевал кончики усов. Настроение у Карны мгновенно испортилось, и он настороженно подался вперёд в ожидании, не скажет ли Джасвиндер что-нибудь. Принца Дурьодхану тот не выносил и раньше звал не иначе, чем демонским отродьем. Из-за этого у них с Карной случилась первая крупная размолвка, которая лишь чудом не закончилась поединком. Откровенная неприязнь Джасвиндера ранила и возмущала Карну так, что хотелось закричать. Как он смел? Как смели они все?! Неужели они не понимали, какое страдание вызывают своей ненавистью? Карна понимал, он-то слишком хорошо знал, каково это – когда общество не желает тебя принять. Его пробирала дрожь, а руки чесались схватить лук, стоило представить, как в лицо и за спиной летит ненавидящее «демонское отродье». Теперь Карне казалось ясным, почему принц Дурьодхана сошёл с пути праведности, поддавшись ядовитым речам дяди: праведность не защитила его от людской жестокости. Но объяснить это было невозможно. Джасвиндер считал, что принц Дурьодхана недостоин короны, что его стоило убить ещё младенцем, и радовало лишь, что он быстро понял: лучше не говорить об этом при Карне. Однако до сих пор при любом упоминании Дурьодханы между ними и Карной повисало тяжёлое трескучее напряжение. – Мне уйти, царь? – мрачно спросил Джасвиндер и выразительно посмотрел на горку прочих свитков на подносе слуги. Карна заколебался. Он хотел заняться ответным письмом, однако было недостойно откладывать царские обязанности ради личного и, прямо сказать, не очень важного дела. Его сомнения прервал вбежавший слуга. – К вам гонец, царь. С границы. – Впусти, – одновременно сказали Карна и Джасвиндер и мрачно уставились друг на друга. Гонец был в грязи с ног до головы, от него разило потом и усталостью. Он склонился в низком поклоне, пошатнувшись и чуть не упав. – Беда, царь! Проклятые воры из Магадхи украли наших коров. На несколько мгновений стало тихо. – А сын Динеша всё ещё ждёт казни, – словно бы в никуда проворчал Джасвиндер. Карна ожёг его сердитым взглядом. – Прикажи генералу собрать войско. Я поведу его сам. *** Лес ракшасов и Хидимби с сыном остались позади, Юдхиштхира с братьями и матерью направились к ближайшей деревне. Бхима выглядел сумрачно, и Юдхиштхира от всей души сочувствовал брату, однако одновременно его очень занимал другой вопрос – что дальше? Куда идти теперь? Было ясно, что им лучше покинуть Панчал, которым правили царь Друпада, ими же побеждённый, и Ашваттхама, один раз уже загнавший их в заколдованный лес. Возвращаться в Куру им тоже не стоило, самым разумным казалось уйти подальше, туда, где никто не догадался бы их искать, даже если подозревал, что они живы. Но чтобы найти такое место, надо было узнать, как изменился мир за время их отсутствия. Юдхиштхира почесал отросшую бороду. Что же, по крайней мере, теперь их вряд ли опознают с первого взгляда. Немного поспорив, они решили, что в деревню пойдут все, потому что все слишком соскучились по людям. Но чтобы не привлекать внимания, они разделились. Мать, Арджуна и Накула с Сахадевой вошли в деревню с востока, а Юдхиштхира и Бхима с юга. Они попали на местную ярмарку, и Юдхиштхира жадно оглядывался по сторонам, заново привыкая видеть человеческие лица без клыков, рогов и наростов и одежды из крашеных тканей вместо звериных шкур. Шум, запахи, голоса и слова клубились вокруг него и казались неожиданно чуждыми, как будто он не вернулся к людям, а попал к ещё одним малознакомым существам. Бхима рядом настороженно оглядывался и шумно принюхивался, и Юдхиштхира заподозрил, что тот разделяет его чувства. Ничего, сказал он себе, скоро они снова привыкнут. Вряд ли это окажется сложно, в конце концов, понадобилось всего пара недель, чтобы освоиться у ракшасов. Дав себе немного времени, чтобы приноровиться, Юдхиштхира начал присматриваться к прилавкам. Сейчас ему не нужны были скот, вино или украшения, но вместе с ними торговцы и прибившиеся брахманы несли сплетни чуть ли не со всей Арьяварты. Больше всего говорили о царе Друпаде и его дочери, изменившей отца до неузнаваемости. Драупади, рождённую из огня ягьи, прославляли с неподдельной любовью и жалели о том, что рано или поздно она оставит Панчал ради мужа. Созыва сваямвары пока не было, но слухи о нём ходили. Уже год как ходили, если верить одному из брахманов. Юдхиштхира попытался прикинуть, кто из царей и принцев может прибыть на сваямвару, и про себя пожелал, чтобы девушку не решили отдать Ашваттхаме, скрепляя возобновившийся союз Друпады и наставника Дроны. Юдхиштхира был искренне рад за то, что они смогли помириться, но дар богов стоило заслужить, а не получить как плату за отцовскую дружбу. Вестей из Куру оказалось немного, что скорее радовало, чем огорчало. Раз не болтали, значит всё шло своим чередом, дядя Дхритараштра оставался благополучен, и даже Дурьодхане стало больше незачем ставить отцу палки в колёса. А знать об их делах больше Юдхиштхира и не хотел. – Я вдруг подумал, брат, что скучаю по некоторым обычаям ракшасов, – мрачно буркнул Бхима, послушав рассуждения о том, скоро ли будет коронация нового наследника Хастинапура. Они стояли у прилавка с женскими украшениями, а остальные подошли к другому его концу. После замечания Бхимы Накула прыснул в кулак, Кунти же встревожено свела брови. Юдхиштхира укоризненно покачал головой. – Не говори так. Бхима только хмыкнул, явно не испытывая вины. Гнев его так и не угас и, как подозревал Юдхиштхира, до конца не угаснет никогда. Они пошли к следующему прилавку, держать друг от друга на расстоянии достаточном, чтобы слышать, но всё же не очень близком, словно чужие люди. Юдхиштхира продолжал собирать сплетни. Кунти и Кикатта воевали, и царь Кунти одержал победу. Юдхиштхира отметил улыбку матери при этом известии. В Шапхале полгода назад родился принц после пяти девочек, и о празднествах говорили с лёгким восторженным придыханием. Розданных царём даров кому-то хватило аж для того, чтоб покрыть налоги за полгода. В Анге после нескольких лет безвластия явился новый царь. – Новый царь? – на этот раз к торговцу первой шагнула Кунти. – Может, и не очень новый, уже больше года царствует. Из самого Хастинапура явился, вот, небось, в Анге обрадовались, – ответил торговец, ловко раскладывая перед ней узорчатые гребни. Значило ли это, что Карна оставил Дурьодхану, спросил себя Юдхиштхира с неожиданным волнением. Чуть больше года прошло после Варнавраты, и почти столько же Карна провёл в Анге, вдали от того, кого звал своим другом, и ради кого согласился совершить грех. Они поссорились? Карна не захотел продолжать поддерживать Дурьодхану после подлого убийства? Или Дурьодхана решил, что больше не нуждается в сыне колесничего в числе приближённых? Впрочем, корона Анга осталась у Карны, и если даже речь шла о ссоре, то не окончательной. Возможно, они и вовсе просто делали вид, что больше не знают друг друга ради очередной интриги Дурьодханы, о которой Юдхиштхира не имел представления. Кунти провела пальцем по одному из гребней, но было видно, что её совсем не интересует предложенный товар. Юдхиштхира поймал взгляд Арджуны и увидел в нём отражение собственного напряжённого внимания. – И что царь? Хорош? – спросил Арджуна, с преувеличенной заинтересованностью разглядывая гребень с вырезанной райской птицей, сильно напоминавшей, по мнению Юдхиштхиры, обычного индюка. Торговец ухмыльнулся. – А это, почтенный, смотря кого слушать. Для кого хорош, а для кого и не очень. Говорят, в первый же день, как явился, украсил площадь сотней голов. С полгода назад, правда, говорили про всего три десятка, но с тех пор, знаете ли, много воды утекло. Юдхиштхира внимательно посмотрел на хитрую физиономию торговца, и решил, что даже если головы и были, то вряд ли так много. – Значит, новый царь Анги жесток? – тихо спросила Кунти. Арджуна погладил её по плечу, Накула поморщился, но промолчал, только дёрнул локтем, за который его попытался ухватить Сахадева. Торговец пожал плечами – Да не больше, чем другие. Головы где только ни летят, а в Анге зато нынче никто не смеет обижать матерей. Мол, царь сказал, что смерти заслуживает тот, кто обидит мать, а кто ж станет с царём спорить. Тем более слова с делом у него не расходятся. – Прямо так и сказал? – протянул Накула, скривив губы, но больше ничего не добавил, потому что Сахадева снова дёрнул его за локоть. – Так или не так, сам не слышал. Отразилась ли таким образом тоска Карны по собственной матери, которую он потерял, или же его суровость вызвала мнимая гибель Кунти в Варнаврате? Юдхиштхира вспомнил больной взгляд Карны в день их прощания. Сожалел ли тот о преступлении Дурьодханы или смирился с ним? Арджуна положил гребень с райской птицей и взял другой, приложил его к волосам матери. – И чем ещё славен царь Анги? Кроме отрубания голов. – Да чем только он ни славен, – засмеялся торговец, не отрывая внимательного взгляда от своего товара в чужих руках. – Выиграл войну с Магадхой один против всего войска, потому что сам Сурья-дэв благословил его побеждать. Взял богатый выкуп, который отдал Хастинапуру почти весь, ничего себе не оставил. Сам вершит суд, не разбирая людей по касте и чинам, и теперь его советники метут улицы вместе с рабочими с окраины города. Вот уж воистину тиран так тиран, как только мятежа не случилось! Ещё царь не носит упавиту и до сих пор не женился, скоро по всей Бхарате в глаза смеяться начнут... кто не испугается. Юдхиштхира невольно улыбнулся краешком рта, вспомнив состязания, прошедшие, казалось, так давно. Если верить торговцу, способность привлечь к себе внимание Карна не утратил, и искусству дипломатии так и не выучился. Тяжело, должно быть, ему пришлось в Анге с такой политикой, а его советникам – и того тяжелее, особенно тем, кто лишился головы. Отыгрывался ли Карна на знатных людях за былые обиды? Оказался ли он действительно жесток, или же слухи, как всегда, сильно всё преувеличили? И имела ли его жестокость причины? Карна был прям как собственные стрелы, почти не умел лгать и не понимал иносказаний. Честность Юдхиштхиры совет Хастинапура когда-то нашёл весьма прискорбным недостатком, но Юдхиштхира умел договариваться с людьми, а вот Карна – едва ли. Склоки в совете Анги должны были нынче напоминать лесные пожары. – Любопытно было бы посмотреть на этого царя. Арджуна положил гребень на место, и в глазах торговца отразилось облегчение пополам с разочарованием. – Посмотреть каждый может, и даже уйти с прибытком. Каждый день царь Анги приносит подношения Сурье-дэву, а после даёт милостыню всякому, кто попросит, и вот это – святая правда, мой брат, сын моего дяди, до сих пор носит на шее полученный золотой. Говорит, самый верный амулет, из царских рук же. А вам, почтенные брахманы, и вовсе туда прямая дорога, такого подаяния больше нигде не найдёте. Юдхиштхира краем глаза заметил, как передёрнуло Арджуну. Бхима сердито взрыкнул и неприязненно буркнул: – Милостыню? Грехи, что ль замаливает? Торговец удивился. – Да какие же грехи у царя, если его воля – воля богов? Именно потому, что воля царя – воля богов, грехи его тяжелее прочих, подумал Юдхиштхира, однако вслух не сказал. Таким знанием не стоило потрясать, где попало, словно флагом. Он покосился на Бхиму, задумавшись, мог ли тот случайно угадать, как это нередко бывало? Говорят, милостыня искупает любой грех. Даже грех матереубийства? Впрочем, тут же напомнил себе Юдхиштхира, Карна не знал об их родстве. Его раскаяние, если он действительно раскаивался, должно было касаться только подлого удара в спину и покушения на жизнь женщины. Тяжкие преступления, но не настолько. Надолго похороненный в разуме Юдхиштхиры вопрос вернулся вновь. Почему Карна сделал это? Что толкнуло его попустительствовать греху? И возможно ли преодолеть его ненависть к сыновьям Панду, особенно после всего случившегося? Возможно ли называть своим братом? Юдхиштхира на миг задержал дыхание и пристально взглянул в глубину собственного сердца. Гнева больше не было, обиду сменило усталое недоумение, а жажду нанести ответный удар – желание разобраться и выяснить правду. Ещё в Хастинапуре Юдхиштхира начал считать Карну не чужим себе, и не только потому, что того требовал долг крови. Тогда, несмотря на все разногласия и сложности, он успел заинтересоваться старшим братом. Не только разум, но и сердце Юдхиштхиры стало источником намерения понять и помочь. Сейчас это намерение теплилось, пробуждаясь ото сна. Однако тяжёлый опыт неприязни внутри их семьи вселял в Юдхиштхиру сомнения. Он слишком хорошо знал, что порой ненависть преодолеть невозможно, несмотря на все усилия, и Варнаврата была ярким свидетельством этого. Подняв глаза, Юдхиштхира увидел, что мать и Арджуна оба очень внимательно смотрят на него. Он улыбнулся им, потом повернулся к торговцу и взял гребень, который Кунти выбрала первым. Хидимби дала им людских денег, о происхождении которых Юдхиштхира предпочёл не спрашивать. Деньги стоило беречь, но он не удержался от того, чтобы немного порадовать мать. Кроме того, торговца следовало отблагодарить за новости, о значении которых тот даже не подозревал. – Мы идём на восток? – спросил Арджуна, когда они покинули деревню. Юдхиштхира внимательно обвёл мать и братьев взглядом. Он хотел ответить «да», но не был уверен, имеет ли на это право. – Мама, ты должна решить, – сказал Юдхиштхира после короткого раздумья. – Если Карна узнает о том, что мы живы, и если он всё ещё друг Дурьодханы, он передаст весть в Хастинапур. Ты решила, что мы должны скрыться, и только ты можешь разрешить нам вернуться. Кунти часто задышала и сжала пальцы. Юдхиштхира видел, как борются в ней надежда и отчаяние, сомнение и вера. – Я хотела бы… Я не знаю, стоит ли нам открыться Карне, но я хотела бы увидеть его. Просто… просто посмотреть самой. Узнать… Юдхиштхира ободряюще ей улыбнулся. – Значит, мы идём на восток. *** Колесница Сурьи-дэва выкатилась на небосвод, блики ярко заискрились на глади воды. Карна глядел в пылающий лик солнца, желая продлить этот миг как можно дольше. Неподалёку стояли слуги с подносами золота, чуть дальше ждали брахманы и прочие, кто нуждался в царской милости. Карна чувствовал облегчение, когда видел, что отдаёт деньги тем, кому они действительно нужны. Может быть, думал он, это действительно снимет с него часть греха, хотя никакое золото не стоило улыбки царицы Кунти. Солнце поднялось выше, и Карне всё же пришлось обернуться к ожидавшим его людям. Там было несколько брахманов, несколько явных бедняков и один господин со слишком холёным для нищего лицом, пусть даже и одетый в старое рваньё. При виде него Карна чуть поморщился, но ничего не сказал. Он не судил тех, кто приходил сюда, и не спрашивал, почему они нуждаются. Это не имело значения. Поодаль Карна заметил богатый паланкин, покрытый цветным шёлком и украшенный павлиньими перьями, и его охватило дурное предчувствие. Предчувствие оправдалось, когда золото уже было роздано. Занавеси паланкина раздвинулись, и наружу выпорхнула девушка. Она была красива, тяжёлая коса, перевитая жемчугом, падала на высокую грудь, а улыбка сияла полной луной. – Приветствую, царь, – нежно пропела она, приблизившись. Её звали Абхилаша, она была дочерью Ашоки, генерала армии. – Ты хочешь просить меня о чём-то, госпожа? Губы Абхилаши дрогнули, на краткий миг сжимаясь в надменную жёсткую линию, совсем как у её отца, когда он слушал приказы Карны перед сражением. Но в следующий миг на лице девушки вновь расцвела улыбка. – Нет, царь, мне ничего не нужно. Но, может быть, у тебя найдётся время для беседы? – её ресницы затрепетали подобно крылышкам мотылька. Карна смотрел на неё и думал о ссоре с её отцом два дня назад, на воинских состязаниях, когда Карна присудил победу одному из охотников, явившегося от границы с Магадхой. Генерал был в ярости, что человеку низкой касты вообще дозволили участвовать, несмотря на то, что в Магадхе и Анге куда снисходительней смотрели на происхождение тех, кто брался за оружие. Карна же, помня собственное унижение, весьма резко настоял на своём. «А на войне за тебя умирать станут тоже сыновья пахарей, пастухов и слуг?!» – прорычал тогда Ашока, и его презрительный взгляд резал Карну как ножом. Карна не верил, что, произнося эти слова, генерал забыл о происхождении своего царя. Это привело его в ярость, но обвинить Ашоку было не в чем, а лишить его звания генерала только за дурную спесь было бы глупо и не очень справедливо. Несмотря на все разногласия с Ашокой, его дочь сейчас стояла перед Карной, улыбаясь с нежностью водяной лилии. «Зачем? – хотелось спросить ему. – Твой отец презирает меня, и ты сама наверняка желаешь мужа из уважаемой семьи, а не сына колесничего, чудом севшего на трон. Моя корона принадлежит Хастинапуру, а моя верность – его принцу. Зачем?» Но сказать так, бросить ей в лицо то, что она пришла сюда по чужой воле и ради того, чтобы купить царскую благосклонность, было бы жестоко, а Карна устал причинять боль. – Я... меня ждёт совет, госпожа, – неловко сказал он, когда молчание затянулось. – Но ведь совет соберётся только к полудню? Конечно, она знала о времени совета, в который входил её отец. Карна прикрыл глаза. – Если ты не хочешь видеть меня, царь... – голос Абхилаши беспомощно дрогнул. – Любому будет в радость тебя видеть, госпожа, – глухо заверил Карна. – Но я не думаю, что ты на самом деле хочешь видеть меня, – он тут же пожалел о сказанном, но, увы, ему до сих пор не удалось научиться ни выводить обтекаемые речи, ни с лёгкостью лгать. Глаза Абхилаши сверкнули огнём, рассеяв видение девичьей застенчивости, однако она сразу опустила ресницы, затеняя взгляд. Будь проклята политика и те отцы и братья, что готовы приносить ей в жертву своих дочерей и сестёр! – Ты обвиняешь меня во лжи, царь? Да. – Нет. Я сожалею, если мои слова показались тебе оскорблением. Абхилаша снова улыбнулась. Карна стоял перед ней и молчал, и у него перед глазами как живая плыла улыбка царицы Кунти. Та была совсем другой – доброй и ясной, настолько, что Карне приходилось бежать, чтобы спасти своё сердце и не раскрыть его перед невероятной, невозможной приязнью, которую предлагала ему мать его врагов. От Абхилаши ему тоже хотелось бежать, но по другой причине. – Царь, – робко позвал незнакомый голос, и Карна с готовностью обернулся на него, чувствуя себя хотя бы временно спасённым. Краем глаза он заметил, как Абхилаша сердито сморщила хорошенький нос. Перед ним стояли двое юношей в бедной одежде охотников, похожие как братья. – Почтение, царь! – они коснулись земли у его ног. – Чего вы хотите? Карна бросил взгляд на подносы, но монет больше не было. Подумав, он расстегнул браслет на плече. – Не золота, царь, – мотнул головой старший. – Меня зовут Анант, сын Асима, а это мой брат Амит. Отец послал нас молить тебя о помощи: рядом с нашей деревней поселился ракшас и требует каждую неделю отдавать ему человека. Ты – великий воин, царь, снизойди к нашей беде. Людоед? Людоед в Анге? – Встаньте, – приказал Карна и повернулся к Абхилаше. – Прости, госпожа, я должен оставить тебя. Эти люди нуждаются в помощи больше, чем ты в беседе. Я уверен, любой из юношей этого города будет счастлив тебя развлечь. Абхилаша вздохнула. – Как жаль... – её тон говорил совсем иное. Карна поклонился ей и ушёл, приказав охотникам следовать за собой. В город он постарался вернуться как можно скорее. – Слава царю! Теперь его нередко приветствовали этим криком, и больше он не вызывал у Карны удивления или чувства обмана, но и радости не вызывал тоже. Простые люди с улиц верили ему, однако оправдывать эту веру оказалось куда сложнее, чем он мог себе представить. Прошло больше года, но среди знати Анги почти ничего не изменилось. Казни Динеша, Джиотиша и ещё нескольких сановников, нарушивших закон и притеснявших людей, испугали придворных, но не изменили их. Они стали лишь лучше прятать грехи, да начали сыпать доносами друг на друга, так что за клевету стало можно перевешать всех, только это был не выход. Карна попробовал изменить тактику и вместо того, чтобы казнить доносчиков, приказал им отработать. Мать когда-то говорила, что если руки заняты делом, то для дурных мыслей места не останется. Тогда его возненавидели почти все. – Почему не штраф, царь? Почему? – рычал Джасвиндер после каждого приговора, по привычке уперев руки в бока. Карна пытался объяснить: – Простым людям за клевету отрезают языки или вешают. А этим можно откупиться золотом, которого у них хватит и на сотню штрафов. Штраф – не настоящее наказание. Они должны измениться, понять и признать ошибки, а не думать, что всегда можно откупиться малой частью своего богатства Объяснения разлетались, словно горох от кирпичной стены, а Джасвиндер пророчил ему мятеж в ближайший же месяц. Мятежа так и не случилось, но договариваться с советниками стало почти невозможно. Они заступались друг за друга и мешали Карне во всём, порой даже если им самим это лишь усложняло жизнь. Их речи наполнились ядом настолько, что иногда Карна удивлялся, как до сих пор не отравился. Его почти в глаза называли зарвавшимся выскочкой, которого следует поставить на место, а он понятия не имел, как это изменить. И даже спросить совета было не у кого: Джасвиндер и сам считал, что царь неправ, а письма Дурьодханы оставались такими же редкими и короткими, как и раньше. В последнее время недовольство знати стало почти невыносимым, и Карне всё больше хотелось сбежать. В особенно тяжёлые дни, когда он вскакивал с трона и стоял под перекрестьем чужих взглядов, пытаясь достучаться до всех этих людей, оскорблённых самой мыслью о том, что может быть установлена справедливость вопреки их желанию, Карна вновь ощущал себя на арене перед толпой, ревущей, чтобы он убирался вон. Только тогда он мог уйти, потому что проигрывал лишь себя, а теперь нет, потому что за ним стояли Хастинапур и принц Дурьодхана, а ещё жители Анги, которые без приказа кричали ему здравицы на улицах и не подозревали о слабости своего царя. Карна не имел права подвести никого из них. Однако он чувствовал, что скоро либо опустит руки, либо просто разгонит всех царской волей... а потом в одиночку будет подавлять череду мятежей и казнить направо и налево. И на этот раз никто не скажет ему «Стой!» и не положит руку на плечо, как когда-то сделал Дурьодхана. За тяжёлыми мыслями Карна не заметил, как подъехал ко дворцу, пока не услышал: – Царь! Он вздрогнул и вскинул голову. – Джасвиндер. Тот быстрым тяжёлым шагом спустился по лестнице и встал перед Карной. – Царь, послушай меня, пока не поздно! Не совершай ошибку... а это что за оборванцы? Карна покосился на братьев-охотников, шагнувших из-за его колесницы, за которой шли всю дорогу. Старший на слова Джасвиндера насупился, а младший отступил ему за спину. – Это Анант и Амит, сыновья Асима. Они просили меня о помощи, и я совершил бы грех, если бы отказал им. В Анге появился ракшас-людоед, его нужно убить, и я отправлюсь за ним сам. Джасвиндер смерил охотников взглядом и вновь уставился на него: – Уж не сбежать ли ты вздумал, царь? А на костёр Девдана я отправлять должен? Так вот, не стану я этого делать, и хоть мне самому голову руби! Девдан. Казначей. Карна устало прикрыл глаза. На Девдана никто не писал доносов, ему просто крупно не повезло. Должно быть, судьба послала ему наказание за прегрешения этой и прошлой жизни, и Карна застал его за кражей лично. Оправдаться Девдан не смог, а идти на улицу с метлой отказался наотрез. – Да я лучше взойду на костёр, царь! Я не какой-нибудь шудра... или сута! Чем было вызвано его упрямство, гордыней или же страхом появиться в городе без охраны – Девдана терпеть не могли за злой нрав и высокомерие – Карна не знал. Не знал он и того, действительно ли Девдан собирается исполнить угрозу, или же надеется, что царь отступит. Отступать Карна не собирался. – Честный сута заслуживает большего почтения, чем мудрец, ставший вором, – ответил он тогда Девдану, а сегодня приговор об общественных работах должен был быть подтверждён. Джасвиндер уверял, что на костёр Девдан после точно пойдёт, и считал, что доводить до этого станет большой ошибкой. Наверное, это действительно должно было стать ошибкой, Девдан приходился родичем сразу троим из самых знатных воинов города, в число которых, к счастью, не входил генерал Ашока. Смерть казначея и в самом деле могла вызвать мятеж. – Скажи, что приговор вынесу я, когда вернусь, – сказал Карна Джасвиндеру. – Я не стану менять своё решение, но у Девдана будет время подумать и отказаться от своих слов. Джасвиндер дёрнул ус и покачал головой. – Он тоже не станет менять своё решение, царь. Но... А, ладно. Ракшас – хороший повод потянуть время. Когда отправляешься? – Как только запрягут мою колесницу и соберутся воины. Долгие сборы могут стоить кому-нибудь жизни. Карна покинул Анга-Прадэш через час, и только Сурья-дэв желал ему удачи искренне, тёплыми лучами по щекам. Дорога заняла почти сутки, а когда Карна приехал, то узнал, что ракшасу голыми руками оторвал голову могучий воин, один из пяти сыновей пришлой вдовы. *** Новость о прибытии царя вызвала лёгкий переполох. – Ох, нехорошо-то как вышло. Ракшаса-то вы уже убили, – сокрушался Асим, маленький брахман, похожий на сморщенную обезьянку, который одновременно исполнял обязанности старосты. – Ты боишься, что царь разгневается на вас? – обеспокоенно спросил Арджуна, и Юдхиштхира тоже разом вспомнил те сплетни, в которых Карна снимал головы направо и налево, чуть ли не вместо завтрака. Асим сокрушённо вздохнул. – Царь наш справедлив и добр к простым людям, бояться незачем. Но кто знает? Воины не любят, когда другие умыкают их подвиги. Юдхиштхира тревожно переглянулся с матерью и братьями, и у них вышел короткий бурный спор. Раз они не намеревались открыть себя Карне, следовало покинуть деревню, чтобы не встретиться с ним, однако Юдхиштхира хотел остаться и понаблюдать за старшим братом, пока остальные скрываются в лесу. Оставлять его одного, конечно, никто не хотел. Переждав возражения Бхимы и Накулы и молчаливый протест матери, Юдхиштхира посмотрел на Арджуну. – Я думаю, брат прав, – на Арджуну всегда можно было положиться. – Бхима, Накула, Сахадева, отведите маму в лес. С Юдхиштхирой останусь я. Было ли это разумно? Раньше именно Арджуну Карна почитал своим главным врагом, и даже если он прекратил отношения с Дурьодханой – что ещё оставалось неясным – вряд ли отказался от этого соперничества. И Арджуна обещал Карне поединок по первому требованию. Юдхиштхира посмотрел Арджуне в глаза и понял, что возражать бессмысленно: или с ним будет Арджуна, или ему не дадут остаться. – Мне это не нравится! – запальчиво возмутился Накула, глядя на Бхиму в поисках поддержки, но тот лишь недовольно насупился. Спорить с Юдхиштхирой и Арджуной одновременно он не пытался ещё с детства. Кунти вздохнула и успокаивающе положила ладони плечи Накуле и Бхиме. – Идёмте. Юдхиштхира и Арджуна будут осторожны. Ей самой наверняка хотелось задержаться, но её Карна узнал бы быстрее всех остальных, изменённых бородами и одеждами брахманов. Арджуна утешающе обнял мать и нежно поцеловал в лоб. Потом пришлось торопливо и неловко прощаться с Асимом и его роднёй, удивлёнными решением почётных гостей о немедленном уходе. Асим чуточку неуверенно повторил, что не стоит опасаться царского гнева, а Юдхиштхира честно ответил, что дело не в этом. Вскоре Кунти с Бхимой, Накулой и Сахадевой скрылись в лесу, сказав, что будут ждать возле пещеры мёртвого ракшаса. Возможно, Кунти не следовало лишний раз смотреть на жилище людоеда, но вряд ли она могла сильно испугаться после жизни в лесу Хидимбы. – Тебе тоже стоило бы уйти, – заметил Юдхиштхира, но Арджуна только засмеялся тихонько и опёрся локтем ему на плечо. На самом деле, Юдхиштхира чувствовал себя спокойнее, зная, что Арджуна прикроет ему спину, вместе им всегда всё давалось проще. Они ощущали друг друга телом и душой и давно не нуждались в словах, чтобы понимать, что нужно другому. – Обещаю, я не стану показываться Анга-раджу на глаза. И даже тогда… О, даже тогда я всегда могу сбежать до того, как он успеет меня узнать или выговорить свой вызов. Его глаза сверкнули весело и хитро, и Юдхиштхира подумал, что Арджуна хочет ещё раз позабавиться с необычной тактикой Кришны, с которой не успел наиграться до того, как они попали к ракшасам. – Всё будет хорошо, – пообещал Арджуна, и казалось невозможным ему не поверить. Потом он резко отпрянул и с ловкостью ящерицы исчез за ближайшими камнями. Юдхиштхира тоже поспешил скрыться: издалека донёсся стук копыт и колёс. Его охватило волнение, пусть даже он не собирался встречаться с Карной лицом к лицу. Каким он увидит своего старшего брата теперь? Надёжно спрятавшись, Юдхиштхира издалека наблюдал за деревней. Получив голову ракшаса с изрядной приправой из поклонов и извинений, Карна явно разочаровался, но гневаться не спешил. На его лице по-прежнему словно в зеркале отражалось любое чувство. Юдхиштхира всматривался жадно, ища признаки... чего? Разврата? Злобы? Или наоборот – горя и раскаяния? Но не видел ни первого, ни второго. Несмотря на огорчение, Карна казался оживлённым, даже счастливым и улыбался Асиму незнакомой мягкой улыбкой, которой Юдхиштхира никогда не видел раньше. Асим что-то говорил, продолжая время от времени кланяться. Юдхиштхира увидел, как застыла и погасла улыбка Карны, а лицо исказила гримаса. Он немного заполошно дёрнулся, огляделся, словно искал кого-то, но затем встряхнул головой, словно сгоняя сон, и снова повернулся к Асиму. Если бы Юдхиштхира играл в азартные игры, то сейчас поставил бы на то, что Карне только что рассказали о герое, убившем ракшаса. Но мало ли на свете вдов, у которых пять сыновей? И мало ли среди них силачей? Юдхиштхира надеялся, что Карна принял рассказ Асима за простое совпадение. Погасшая радость царя явно испугала деревенских жителей. Асим запнулся и замолчал, тогда Карна махнул рукой и даже снова улыбнулся, хотя это была лишь жалкая тень его прежнего довольства. Означала ли такая реакция, что Карна хотел, чтобы они остались живы? Что он сожалел о поступке Дурьодханы? Возможно, им всё же стоило встретиться, пусть даже не открываясь, однако на это сначала следовало получить разрешение матери. Неторопливо обдумывая всё, Юдхиштхира продолжал наблюдать. Деревенские предложили царю еду и дары, весьма скудные из-за недавних бед. Карна принял их, хотя слегка нахмурился. Судя по жестам и лицу, Асим снова заволновался и, видно, принялся оправдываться. Выслушав, Карна что-то ответил, тогда лица людей осветились искренней радостью, а воздух огласился восторженными криками. Карна снова довольно улыбнулся, а Асим сложил руки и глубоко склонился перед ним. Чему люди могли так радоваться? Особенно при том, что работников в деревне в последнее время поубавилось, как и припасов? Карна обещал им помощь? Освободил от налогов на ближайшие месяцы? Чтобы он ни сделал, это было милостью, в которой деревня остро нуждалась, и Юдхиштхира почувствовал гордость и радость, хотя не было его заслуги в отзывчивости Карны. Когда подношения и приветствия иссякли, Карна скрылся в доме Асима вместе с хозяином. Его воины расположились неподалёку и, кажется, намеревались как следует отдохнуть. Юдхиштхира услышал за спиной тихие едкие замечания об их подготовке и с трудом сдержал неуместный смех. – Прекрати, – прошипел он, не оборачиваясь. Арджуна хихикнул, однако замолк. Прошло какое-то время, Карна не показывался. Подумав, Юдхиштхира отступил от деревни и остановился у небольшого ручья. Он напился и устроился на большом камне, раздумывая над тем, что недавно увидел. Рядом присел на корточки Арджуна и спросил с чуть ревнивым любопытством: – Он раньше был таким? В Хастинапуре? – Нет. Юдхиштхира признался себе, что изрядно удивлён. Сейчас Карна мало походил на того человека, который мучил вопросами и спорами Видуру, и с которым он сам едва мог договориться, вынужденный выдерживать враждебность и вспышки тяжёлого жаркого гнева. Юдхиштхира гадал, чем была вызвана перемена. Стало ли причиной то, что Карна освободился от необходимости поддерживать Дурьодхану в любых неблаговидных действиях? Или дело было в том, что он действительно всем сердцем ненавидел сыновей Панду, и потому не показывал Юдхиштхире ничего, кроме неприязни? Эта мысль причинила боль, резко напомнив о приёме, когда-то оказанном Кауравами. Возможно, подумал Юдхиштхира с горечью, было бессмысленно пытаться достучаться до их старшего брата так же, как пытаться найти расположение дяди Дхритараштры и его сыновей. Не хотелось бы ещё раз пережить разочарование, ещё более острое от того, что сейчас речь шла о человеке, рождённом их матерью. – Что ж, я рад узнать, что мой брат умеет не только ненавидеть меня. За Дурьодханой я такого не заметил за все пятнадцать лет, – с чуть натянутой улыбкой произнёс Арджуна после некоторого молчания, и Юдхиштхира понял, что их мысли вновь шли одной тропой. Слова Арджуны его, однако, успокоили, напомнив, что Карна действительно мало походил на Дурьодхану и, в отличие от того, не знал об общем родстве. Это давало надежду. Арджуна собрался сказать, что-то ещё, но вскинул голову и прислушался. Юдхиштхира тоже насторожился и почти сразу услышал шорох чужих шагов. Кто-то из деревни? Арджуна быстро отступил в густые заросли, Юдхиштхира поднялся, но замешкался, пытаясь угадать, кто идёт. А спустя мгновение было уже поздно, потому что Карна шагнул, вставая напротив него, и заглянул ему в лицо. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и Юдхиштхира напрягся в ожидании – чего? Изумления, обличений или даже нападения? Но Карна лишь сложил руки и чуть поклонился. – Приветствую, почтенный брахман, – сказал он совершенно спокойно, как незнакомому человеку. Юдхиштхира перевёл дыхание и машинально поднял руку, тронув заросшую щёку. – Долгой жизни, царь. За его спиной тихо прошелестели заросли, в которых скрылся Арджуна, но Карна не обратил на это внимания. Юдхиштхира невольно посмотрел ему за спину, выискивая взглядом охрану, однако никого не увидел. Почему царь оказался здесь один, как его отпустили? В Хастинапуре подобное просто не могло случиться, вышколенные Бхишмой воины никогда не позволили бы царю бродить в одиночестве, да ещё в местах, где ещё недавно обитал ракшас. Что это означало? Воины Анги настолько верили в неуязвимость своего царя? Или были не прочь потерять его в чаще и не боялись наказания за это? Или их просто плохо обучили? – Почтенный брахман, могу ли я просить у тебя совета? – вдруг спросил Карна. – Конечно, царь. – Это касается... – Карна нахмурился, словно не мог подобрать слов. Собирался ли он говорить о своём грехе, подумал Юдхиштхира с лёгким волнением. Он сам хотел бы этого разговора, даже не узнанным – особенно неузнанным, теперь, после того как увидел, каким может быть Карна с другими людьми. – Это касается того, что должен делать царь. – Я слушаю тебя. Юдхиштхира невольно улыбнулся в бороду, вспомнив кабинет Видуры, аромат специй и свои неторопливые пояснения о чём-нибудь, которые он старался сделать как можно проще. Правда, в то время Карна ни разу не задал подобного вопроса первым, и лишь увлекаясь темой, мог забыться и начать спрашивать. На миг Юдхиштхире захотелось снова оказаться там, в прошлом, рядом с дядей, по которому искренне скучал, и ещё до того, как огонь Варнавраты окончательно отделил сыновей Панду от прочей семьи. Это чувство прошло рябью и исчезло. А ещё, подумалось Юдхиштхире, почему Карна взялся спрашивать о царских делах с первого встречного брахмана? Наставления были частью обязанностей брахманов, но о политике лучше говорить с обученными законниками и мудрецами, а не с нищим бродягой. Почему Карна не советовался с людьми, чьим долгом было как раз поддерживать царя? Неужели он не смог найти ни одного верного человека? Впрочем, сейчас Карна угадал с тем, кому задать вопрос, и Юдхиштхира всмотрелся в него, пытаясь понять, была ли это просто удача или что-то иное. – У царя есть обязанности, которые никто, кроме него не исполнит, – заговорил Карна. – Но, выполняя их, царю приходится делать вещи, которые противоречат справедливости. Политика, – последнее слово он почти выплюнул. – Что царь должен выбрать, политику или честность? Изучая расстроенное лицо Карны, Юдхиштхира про себя признал, что это прекрасный вопрос. Многие цари и мудрецы искали на него ответ, и у каждого он был свой. Как нередко бывало и раньше, Карна небрежно ткнул именно в то спорное место, на котором многие совершали ошибку и поворачивали на пусть неправедности. Если бы здесь был Видура, у них наверняка получился бы занятный спор. В своё время Юдхиштхире тоже пришлось решать эту задачу, не один раз, а много, особенно после того, как его голову украсила корона наследного принца. – Я думаю, политика и справедливость не обязательно противоречат друг другу. Если политика противоречит справедливости, то это дурная политика, – сказал Юдхиштхира, с печалью вспомнив, как позволял наносить деду Бхишме оскорбления и смотреть сквозь пальцы на интриги против себя, братьев и Хастинапура. Дхритараштра позволял Дурьодхане всё, не желая замечать пагубность своего попустительства. О, это была очень дурная политика, которой Юдхиштхира оказался связан по рукам и ногам. И что хорошо в его положении сейчас, мельком подумал он, то, что этих уз больше нет. Карна внимательно смотрел на него, и Юдхиштхира продолжил: – По сути своей политика – это искусство убедить всех договориться. Каждый чего-то желает. Исполнения долга и соблюдения закона. Безопасности. Золота. Чести и славы. Мести соседу за обиду десятилетней давности. И каждый попытается добиться от царя своего. Царь должен понять, чего хотят его люди на самом деле, и решить, что им можно получить за свои труды, а чего нельзя, как сгладить горечь отказа и чем наказать тех, кто нарушил закон. Учесть мотивы и цели всех и привести их в равновесие так, чтобы никто не оказался слишком ущемлён или возвысился за чужой счёт. Вот, что я считаю политикой, и она не должна противоречить ни честности, ни справедливости, ни закону. Я ответил тебе, царь? – Да, – сипло и словно через силу ответил Карна. Он был бледен, его глаза превратились в два чёрных провала. – Ты ответил мне, принц Юдхиштхира. *** Когда Карна услышал про вдову с пятью сыновьями, один из которых был невероятно силен, его душа забилась, словно пойманная в силок птица. Неужели?.. Нет, сказал он себе. Нет, невозможно. Глупо надеяться, что судьба избавила его от греха, и что царица Кунти не горела в безжалостном пламени. Он запретил себе верить и заставил себя сосредоточиться на жителях деревни. Хотя от ракшаса их уже избавили, положение оставалось безрадостным, это стало ясно, стоило только глянуть на скудную еду и на то, сколько в деревне было мужчин, а сколько – женщин во вдовьих покрывалах. Карна разрешил им не платить налог в этот год, вызывав бурную благодарность, и потом ещё говорил об этом с Асимом, пытаясь выяснить, как люди живут с такими поборами. Разговоры о налогах вернули его к мыслям о Девдане и прочих казнокрадах, которые ради своей жадности так и норовили увеличить налоги, при этом не донеся до царской казны и половину полученного. Девдана следовало наказать – и в то же время опасно было наказывать так, как он заслуживал. Стоило подумать о предстоящем суде, как Карне хотелось забыть дорогу к Анга-Прадэш навсегда, и он даже решил остаться в деревне на ночь, лишь бы оттянуть момент возвращения. Потом, запретив следовать за собой, он пошёл размять ноги и отвлечься от тяжёлых мыслей. Первое у него получилось, а второе – нет, Карну продолжал преследовать Девдан, ухитрившийся запустить руку не только в царскую казну, но и в царский разум. А потом Карна столкнулся с бродячим брахманом, у которого был голос и речи принца Юдхиштхиры. – И снова моё почтение, принц. – Всех благ тебе, Анга-радж, – повторил Юдхиштхира прежнее пожелание, а потом просто стоял и смотрел. Карна тоже молчал, не зная, что ему сказать. Во взгляде Юдхиштхиры не отражалось ни ненависти, ни ярости, и, наверное, он не догадывался о том, что Карна знал о том, что готовится в Варнаврате. Наверное, он решил, что Дурьодхана не делился планами с другом. Какая-то часть Карны просила оставить его в неведении, сделать вид, что встречи не было, и лишь тихо, втайне наслаждаться облегчением. Но Карна гневно подавил эту маленькую трусливую часть и вскинул голову, глядя Юдхиштхире в глаза. Было бы подлостью лгать ему, особенно после всего случившегося. И ещё одной подлостью было бы оставить Дурьодхану верить, что его главный враг жив. – Принц Юдхиштхира... – Карна облизнул пересохшие губы, не уверенный, что именно должен сказать. Юдхиштхира продолжал смотреть на него с пристальным ожидающим вниманием. Прерывисто вдохнув, Карна медленно преклонил колено. – Принц Юдхиштхира, ты должен знать, что мне было известно о готовящейся в Варнаврате ловушке. Я признаю свою вину и бесчестье. Я не прошу прощения, поскольку не заслуживаю его, и признаю твоё право на месть. Я предупреждаю, что если у меня будет такая возможность, я сообщу моему другу Дурьодхане о том, что ты жив, и не стану свидетельствовать против него, если ты захочешь суда. Но я хочу, чтобы ты знал, что я... – у Карны снова перехватило дыхание, он тяжело сглотнул. – Я бесконечно сожалею о том, что царице Кунти пришлось подвергнуться такой опасности, а я не сумел ничего изменить. Я прошу сказать ей... сказать... – он смешался. Что можно было сказать женщине, которую он согласился послать на смерть вместе с её детьми, отринув её доброту? Наверное, сейчас она презирала и боялась его. Повисла тишина. Время шло, журчала вода пробегавшего рядом ручья и шелестели ветки ближайших кустов. Ничего не происходило. Карна поднял взгляд и увидел, что Юдхиштхира стоит всё также спокойно, не удивлённый и не разгневанный. – Ты хотел, чтобы мы сгорели там? – Нет! – Карна стиснул зубы, оскорблённый вопросом. Он несколько раз шумно втянул воздух через нос, по-прежнему глядя Юдхиштхире в лицо. – Нет. Я не остановил преступление, о котором знал, и это моя вина. Я признаю её, как и своё бесчестье. – И не просишь прощения, я слышал. Надо было заканчивать. Он сказал всё, что хотел. Но почему-то Карна всё ещё стоял, коленопреклонённый, и... Нет, конечно, он ничего не ждал. – Я хочу знать лишь одно, Анга-радж – почему? – вновь изумил Карну чужой вопрос. Он сморгнул, пытаясь понять, чего хочет Юдхиштхира. – Почему? – повторил тот. – Ты называешь Дурьодхану своим другом. Почему ты не удержал его от греха? Ты говоришь, что тебе жаль, но согласился на его план. Что заставило тебя? Мне нужно знать. Взгляд Юдхиштхиры был безжалостно остр, и Карна, в жизни не отворачивавшийся от лика Сурьи-дэва, опустил голову, спасаясь от него. – Тебе нужно знать? – пробормотал он, уставившись на босые ступни Юдхиштхиры, тёмные от грязи и солнца. Что значили эти слова? Карна не понимал. Юдхиштхире было ни к чему такое знание. Может быть, он надеялся таким образом выяснить что-нибудь о Дурьодхане? Что ж, тогда его ждало разочарование. – Да, Анга-радж. Я хочу знать. Скажи мне. Скажи – и я передам моей матери слова о твоём сожалении. И, если твой ответ покажется мне достойным, стану просить её дать тебе прощение. Но сначала скажи – почему ты согласился? У Карны сдавило горло. Смел ли он рассчитывать на прощение царицы Кунти? Даже для неё это было бы слишком великодушно, но надежда робко затеплилась у него в душе. Юдхиштхира ждал. Карна на несколько мгновений закрыл глаза, мыслями возвращаясь в пещеру, где на каменном столе горел игрушечный замок, а огонь бросал на стены уродливые тени и отражался в улыбках Дурьодханы, Духшасаны и Шакуни. – Я не смог ответить, – наконец сказал Карна, и собственный голос царапал его глотку, словно песок. – Тот, кто из-за собственной слабости отказывается от своих законных прав, отправится в ад. Мы обязаны сражаться с вами. Дурьодхана обязан сражаться с вами, сыновьями Панду, а я – его доспехи и лук. Я желал честного боя, но Дурьодхана спросил меня, должен ли он поднять руку на собственного отца, деда и дядю, и... Дурьодхана спросил меня, что мы должны делать, и я... Я не смог ответить тогда. Я слишком поздно понял, что могу сразиться с вами за него, а когда понял, Шакуни не позволил этого сделать, приказав устроить поджог раньше срока. Зажмурившись, Карна вновь пережил тот момент, когда въехал на вершину холма и увидел, как внизу пылает смоляной дворец. Голос Юдхиштхиры разбил его воспоминание. – Ты действительно считаешь, что Дурьодхана станет хорошим царём? Он слаб настолько, что не может устоять на пути дхармы. За что ты так предан ему? Карна шумно выдохнул, чувствуя себя так, словно его ткнули в кровавую мозоль. Он не знал, сможет ли Дурьодхана стать хорошим царём. В глубине сердца Карны зрели сомнения, особенно теперь, после полугода на троне, за время которых он узнал, как сложно порой удержаться от ошибок и понять, где справедливость. А ведь за спиной Дурьодханы стоял не честный воин Джасвиндер, за его спиной стоял царь Шакуни. Но какое это имело значение? Приказы Дурьодханы стали дхармой Карны, и даже если это вело ко злу, он выбрал свою дорогу. Он не мог отказаться от долга перед тем, кто протянул ему руку в час самой страшной нужды. Вопрос Юдхиштхиры ранил Карну, боль вспыхнула мгновенным гневом, а продолжать разговор всё равно было незачем. – Если ты не ответишь, я не стану говорить со своей матерью, – сказал Юдхиштхира. – Объясни мне, за что ты так враждебен к моим братьям, хотя они не сделали тебе ничего дурного? И за что так предан Дурьодхане? Царица Кунти. Карне была невыносима мысль о том, что она до конца дней станет считать его всего лишь подлым убийцей на службе дурного племянника. Он стиснул зубы. – Я не понимаю, что ты хочешь услышать от меня, принц Юдхиштхира. Историю моей жизни? – Если это необходимо, – демонстрируя готовность слушать долго, Юдхиштхира устроился на большом гладком камне. Карна уставился на него растерянно и зло. В самом деле? Принц собрался сидеть здесь и слушать о злоключениях сына колесничего? Это такая насмешка? Однако, судя по всему, именно слушать о злоключениях сына колесничего Юдхиштхира и собирался. Карна медленно опустился на землю, скрестив ноги, а потом просто смотрел на него и молчал. – Даже твои родители не одобрили твой выбор. Почему из всех людей ты выбрал служить Дурьодхане? – прервал молчание Юдхиштхира. – Мои родители никогда не одобряли мой выбор! Чужие слова хлестнули жгучим хлыстом, Карне показалось, что он вновь слышит голос отца, сулящего ему разочарования, и вздрогнул от горя. – Никто и никогда не одобрял мой выбор и мой дар, хотя не я решил, каким мне родиться! Карна не хотел говорить слишком много или, упаси боги, жаловаться. Но слова, поначалу выходившие с трудом, вдруг рванулись из него, словно огонь из искры по сухому сену. Вопросы Юдхиштхиры вызвали воспоминания, а недавние обиды дали им новое топливо, и отпылавшие много лет назад гнев и боль зажглись подобно углям, которые прятались в глубине очага, а теперь опять разгорелись. Карна говорил, заново споря с теми, кому когда-то не осмелился возразить, – с отцом, с великим Бхишмой, и с теми, кому возражал, но его не слышали – опять с отцом, с наставниками разных школ, с великим Дроной – спрашивая только одно: почему? Почему так несправедливо? Почему ему отказано в праве на собственный талант? Почему никто не желает признать его? Почему никто, кроме одного человека? Почему не великий Бхишма, не великий Дрона, не мудрецы Крипачарья и Видура, не благородные принцы Пандавы, даже не его собственный отец и не любой оборванец из толпы, почему только принц Дурьодхана, там, на площади, сквозь ненавидящий вопль толпы позвал: – Стой, лучник. Только принц Дурьодхана. Один-единственный. И никого кроме, ни тогда, ни сейчас. Почему?! Выкрикнув это в последний раз, Карна вдруг обнаружил, что стоит над Юдхиштхирой, вцепившись тому в плечи, что язык во рту высох, горло саднит, а из глаз вот-вот брызнут слёзы. Отшатнувшись, он запрокинул голову и уставился прямо в лик Сурьи-дэва. Карна не хотел плакать перед человеком, который так или иначе ему врагом, и палящие лучи осушали слёзы прямо у него в глазах, словно Сурья-дэв стирал их собственными руками. Он стоял так, часто хватая воздух ртом, пока грудь не перестала ходить ходуном, а сердце немного не успокоилось. – Ты спросил, почему я предан принцу Дурьодхане. Но это ты ответь мне, принц Юдхиштхира, – сказал Карна, когда нашёл силы опять посмотреть на него. Юдхиштхира медленно провёл рукой по лицу, будто пытался снять липкую паутину, и встретил взгляд Карны. Какие чувства отразились на его лице в этот момент? Карна не понимал. После короткой паузы Юдхиштхира ответил: – Я не знаю. Это прозвучало удивительно просто. Так обыденно, что Карна почувствовал неловкость. Он отвернулся, присел перед родником и стал жадно пить прямо из ладоней. От холодной воды заныли зубы, горло ободрало ещё больше, но пламя в его душе продолжало тлеть, чтобы когда-нибудь вновь вспыхнуть бешеным пожаром. Не было на земле такой воды, которая погасила бы этот огонь. Пил Карна долго. Всё это время Юдхиштхира молчал, и только когда он оторвался от воды, снова заговорил: – Я передам матери твои слова и буду просить её за тебя. Завтра мы можем встретиться здесь ещё раз, тогда я скажу тебе её ответ. Карна благодарно кивнул, не отрывая взгляда от родника. Тихо прошуршала трава, когда Юдхиштхира ушёл. Карна остался сидеть на месте, глядя в текущую воду Завтра, билась в нём единственная мысль. Завтра. *** Юдхиштхира отошёл только чтобы скрыться за деревьями, и остановился, устало привалившись к ближайшему стволу. Некоторое время он просто стоял, ничего не видя перед собой, потом рядом возник Арджуна. – Брат, ты знал обо всём этом? – растерянность в его голосе отражала собственные чувства Юдхиштхиры. – Нет, – Юдхиштхира запнулся и поправился: – Да. Но нет, – он прерывисто вздохнул и снова провёл ладонью по лбу, надеясь привести мысли в порядок. – Я знал, что нашему брату пришлось столкнуться с сопротивлением общества и своей семьи. Я не знал, что это было так… Юдхиштхира строил предположения о судьбе Карны, словно по предрассветным лучам пытался угадать, что такое – сияние полуденного солнца. А потом взглянул на само это солнце в безжалостно знойный полдень и получил ожог, только болела его душа, а не глаза. Сила чувств, с которой Юдхиштхира не привык иметь дело, оглушила его. Братья и мать, даже гневаясь и печалясь, не теряли себя, кроме того, рядом всегда был Арджуна, чьё сострадание помогало умерить любую боль. Чувства же прочих людей не ранили Юдхиштхиру, он просто не принимал их в себя, хотя видел и учитывал. Они проходили мимо и соскальзывали, словно с невидимого панциря. Карна пробил этот панцирь с лёгкостью, с которой, наверное, ломал своими божественными стрелами чужие доспехи. Юдхиштхира беспомощно посмотрел на Арджуну. – Я не знаю, что делать. Мы не можем изменить прошлое. Наш брат был ранен, и сложилось так, что именно Дурьодхана залечил эту рану и получил его преданность. – Залечил? – спросил Арджуна, глядя на него очень пристально. – Спроси Накулу, лечит ли раны маковая настройка, или всего лишь заставляет забыть боль. Я не верю в исцеление из рук Дурьодханы. А даже если бы оно и вправду случилось, разве не нанёс сам Дурьодхана нашему брату новую рану? В памяти Юдхиштхиры вновь всплыл измученный взгляд Карны перед их отъездом в Варнаврату, а потом – разговор с Бхимой до пожара. Арджуна, как всегда, видел самую суть: даже если одной рукой Дурьодхана кормил их брата, то второй подливал ему горькую-горькую отраву. Существовали ли такой голод или такая боль, которые стоили того, чтобы глотать яд? Чтобы глотать яд, вываренный из чужой крови? Нет, подумал Юдхиштхира, не существовали. Но кто, испытывающий голод или боль, захочет услышать, что должен отказаться от средства, способного их прекратить? – Я не знаю, что нам делать, – повторил он. Арджуна подошёл и обнял его, притянул голову, позволяя уткнуться лбом себе в шею, выдохнуть, облегчённо прикрыв глаза. – Вылечить нашего брата самим. Мы должны это сделать. Ведь если мы отвернёмся от него, тогда то, что он говорил, станет правдой. И тогда его любовь и преданность в самом деле окажутся заслуженными лишь Дурьодханой. Ладонь Арджуны на волосах Юдхиштхиры была нежна, но в его голосе позванивали решительные металлические ноты. Юдхиштхира глубоко вдохнул, хватаясь за эти ощущения, как за якорь, находя точку опоры, которая позволила бы восстановить прежнее равновесие. Прошло какое-то время. Постепенно пепел чужих чувств осыпался, стряхнутый руками Арджуны, и Юдхиштхира отстранился. – Почему ты сказал «станет правдой»? Не думаешь же ты, что Анга-радж… Карна лгал? Казалось невозможным, чтобы тот пожар оказался всего лишь удачным представлением. В мыслях Юдхиштхиры возник образ царя Шакуни, умевшего играть перед троном Дхритараштры лучше иного актёра, но это воспоминание лишь укрепило его уверенность. Как Шакуни в своём поддельном отчаянии или гневе всегда сохранял себя, так Карна совершенно терялся в собственных переживаниях и мчался, будто колесница с потерянными поводьями. Арджуна закинул руку Юдхиштхире на плечо, и они неторопливо пошли дальше, туда, где должны были скрыться мать и остальные братья. – Не лгал, но ошибся. Никто не протянул ему руки, кроме Дурьодханы, сказал он. Но ведь Парашурама согласился учить его. – Бхагаван Парашурама? Арджуна кивнул. – Дедушка Бхишма говорил мне, что узнал стиль. Нашего брата учил Парашурама. И дядя Видура – пусть даже по твоей просьбе. И ты сам. Видно, он не заметил этого, но ведь нельзя сказать, что никто не протягивал ему руки, правда? Юдхиштхира задумался, пытаясь восстановить в памяти монолог Карны. Фразы вспыхивали в его ушах разрозненными отрывками, но, освободившись от шквала чужих чувств, Юдхиштхира смог выстроить их в правильной последовательности. Арджуна терпеливо ждал, ненавязчиво направляя его шаги и мешая врезаться в дерево или споткнуться о валежник. – Пожалуй, ты прав, – признал Юдхиштхира через некоторые время. Он тоже начал видеть в словах Карны некоторые противоречия. Конечно, не стоило ждать от захваченного болью человека внятного и последовательного изложения, Юдхиштхира знал, что в таком состоянии люди часто и легко совершают ошибки. Будто наяву он услышал печальный голос отца: «Иногда человек верит, что окружающие намеренно его ранят, и тогда он не способен ни простить, ни увидеть истину, и станет отталкивать чужую любовь, как перо лебедя отталкивает воду» Это было очень давно, за пару лет до трагедии и переезда в Хастинапур. Юдхиштхира не мог даже точно сказать, о чём тогда зашла речь, но лицо Панду, его грустный взгляд, устремлённый мимо сына, и слова проступили вдруг из прошлого отчётливым ярким образом. Тогда, в свои не то тринадцать, не то четырнадцать, Юдхиштхира понял лишь, что пока не простишь – станешь ошибаться, а станешь ошибаться – наверняка нарушишь дхарму, не по злому умыслу, а просто из-за заблуждений. Значит, обязательно надо прощать. Сейчас он осознал, что отец говорил о своих отношениях с Дхритараштрой и о любви, разрушенной обидой и недоверием. «Что сделать, чтобы человек понял, что заблуждается?» – спросил тогда Юдхиштхира, а отец ответил: «Ничего. Только ждать и верить в него». В юности Юдхиштхира принял такой ответ, однако сейчас отказывался. Он не мог просто ждать, осознает ли Карна вероломность Дурьодханы и расположение своих братьев. «Ты ошибался, отец, – мысленно возразил он, на краткий миг пожалев, что эти слова не могут пронзить время. – Ждать и верить необходимо, но одного этого недостаточно». Вспомнив об отце и Дхритараштре, Юдхиштхира так же вспомнил о том, как тяжело бывает донести до людей их ошибки, особенно, если с ними связано много чувств. Чем сильнее переживание, тем тяжелее человеку вынырнуть из него и оценить ситуацию здраво. У Карны были очень сильные чувства. Юдхиштхира вздохнул. – Карна сошёл с пути дхармы. Я не могу оправдывать его проступки, хотя и сочувствую его боли. Но и оставить всё как есть, я тоже не могу. Он – мой старший брат. На лице Арджуны появилось одновременно удивлённое и весёлое выражение. – Ты словно пытаешься уговаривать меня. Не нужно! Да я решил бы, что рядом со мной идёт ракшас, принявший твой облик, если бы ты не сказал, что мы должны помочь нашему старшему брату! Кто ещё, если не мы? Разве хоть кто-то из нас бросил бы другого, если бы видел, что тот не может удержаться от зла? Конечно, Арджуна снова был прав, и Юдхиштхире стало спокойнее от его одобрения. – Скажи, ты действительно совсем не злишься? Карна унизил тебя и хочет сокрушить. – Конечно, я был разгневан тогда, – легко согласился Арджуна. – И тоже хотел его сокрушить. Сломать его стрелы, повергнуть на землю и заставить признать свою вину. Но теперь, когда я знаю, что его ненависть вызвана болью, а не злобой, я не могу сердиться. Я спрашиваю себя, каким бы стал я, если бы пережил столько же, и не нахожу ответа. Возможно, я тоже мечтал бы уничтожить всякого, кто, как мне показалось бы, встал на моём пути. Юдхиштхира заметил, что глаза Арджуны снова заблестели и коснулся его плеча, на этот раз утешая, а не ища утешения. – Мы должны помочь Карне, брат, – сказал Арджуна. – Обязательно должны. Это неправильно, когда кому-то приходится всю жизнь сражаться в одиночку и получить помощь лишь из корысти. Если бы люди не должны были помогать друг другу, они жили бы как тигры или медведи – по одному. Душа Юдхиштхиры охотно отозвалась на слова Арджуны, и он улыбнулся, с любовью глядя на брата, в очередной раз напомнившего ему, что нельзя следовать дхарме, забыв о сострадании. В конце концов, это их мать совершила ошибку, обрекая старшего сына на мучительную борьбу против всего общества, а значит, её и их долгом было ошибку исправить, даже если это потребует тяжёлого труда. – Конечно, ты прав. Но это будет сложно. Я не знаю, хватит ли мне сил погасить огонь в душе Карны. – Огонь не нужно гасить, если не хочешь, чтобы он умер, – возразил Арджуна. – Для него надо сложить очаг, чтобы он горел ровно и не поглотил весь дом. И даже если это будет сложно, мы попытаемся. Я помогу тебе. Я когда-нибудь тебя подводил? – Нет. Вот уж не думал, что нам придётся побыть ещё и мастерами по складыванию очагов, – Юдхиштхира улыбнулся, но тут же опять озабоченно нахмурился. – Ты не сможешь помочь. Карна вызовет тебя на поединок, как только увидит, и не станет слушать. Вспомни, тебя он ненавидит особенно. Ты – его главный соперник, ты занял его место. А если у вас будет поединок, то скрываться дальше мы не сможем. О… В этот момент он понял, что упустил очень важную вещь и с досадой подумал, что нельзя было позволять Карне настолько выбить себя из колеи. – Он сказал, что не станет скрывать от Дурьодханы то, что мы живы. Повисла пауза, затем Арджуна задумчиво спросил: – По-твоему, он изменит решение, если мама попросит? Ты обещал, что поговоришь с ней. Возможно, решил Юдхиштхира после некоторого колебания, хотя до конца уверен не был. И прежде следовало всё объяснить матери и извиниться за нарушение её приказа. И просить её о снисходительности к Карне, так же, как и Бхиму, Накулу и Сахадеву. Кунти и братья, как и обещали, ждали их возле пещеры убитого ракшаса. – Мама, – Юдхиштхира склонился было к её ногам, но она ухватила его за плечи, заставляя подняться. – Я нарушил твою волю. По случайности я столкнулся с Анга-раджем Карной, и он узнал меня. Прости. Кунти судорожно вздохнула, зажав рот ладонью. Бхима подался вперёд, обшаривая взглядом лес за их спинами, словно ждал, что прямо сейчас из него выбегут воины Анга, а Накула быстро переводил взгляд с Юдхиштхиры на Арджуну, явно выискивая следы схватки. Арджуна успокаивающе похлопал его по локтю, потом коснулся плеча Бхимы и покачал головой, давая понять, что пока беспокоиться не о чем. Справившись с собой, Кунти дрожащими руками взяла Юдхиштхиру за плечи, жадно вглядываясь ему в лицо. – Что?.. Что Карна сказал? Сын, прошу, расскажи мне скорее. Он не пытался напасть на тебя? – Нет. Он сожалеет о случившемся. Я обещал, что попрошу тебя о прощении для него, и я прошу, – на лице Кунти расцвела облегчённая улыбка, и Юдхиштхира с сожалением добавил: – Но Карна по-прежнему считает, что обязан сражаться с нами, и я думаю, не сможет принять нас как семью, пока мы не переубедим его. И понадобится твоя помощь, мама, чтобы уговорить его не рассказать о нас Дурьодхане. Улыбка Кунти дрогнула и увяла так же стремительно, как появилась, в её взгляде отразилась тоска. Бхима проворчал себе под нос что-то невнятное, что, Юдхиштхира был уверен, слышать матери совершенно не стоило. Он осторожно положил руку ей на плечо, надеясь утешить и подбодрить. Кунти закрыла глаза и несколько мгновений стояла, замерев. Потом сглотнула и снова посмотрела на Юдхиштхиру сквозь капли слёз. – Что с Карной? Почему он всё же... почему всё это случилось? Юдхиштхира переступил с ноги на ногу и развернулся к Арджуне. – Расскажи лучше ты. *** Немного придя в себя, Карна вернулся в деревню, где, как оказалось, вот-вот должен был начаться переполох из-за пропажи царя. Его томила тревога в ожидании ответа царицы Кунти, прощения которой Карна одновременно жаждал и опасался, ведь её милосердие гасило пламя его вражды подобно обильным дождям. Ещё он был смущён тем, как обнажил сердце перед принцем Юдхиштхирой, пускай даже тот великодушно не стал пользоваться моментом слабости своего врага. Если, конечно, принц Юдхиштхира считал его врагом. Последняя неожиданная мысль вызвала у Карны замешательство. Они были врагами. Карна вызвал на поединок и не раз оскорбил Арджуну, приходившегося Юдхиштхире братом, Карна позволил отправить их семью на смерть и собирался убить старших принцев, одного за другим. Но для принца Юдхиштхиры это словно не имело значения. Он оставался спокоен и доброжелателен, словно они по-прежнему находились в Хастинапуре и обсуждали царские обязанности или закон, и между ними ещё не стояли подлое нападение и огонь. Как это было возможно? Карна не понимал. Считал ли Юдхиштхира его настолько ничтожным, что даже не мог испытывать ненависть? Подозрение ожгло Карну гневом, но почти сразу он возразил себе, что с теми, кого считают ниже себя, не разговаривают. Их гонят прочь или не замечают, им велят знать своё место и не показываться на глаза, а не ведут с ними беседы о сложностях управления царством. Карна был знаком с чужим презрением, но не мог найти в Юдхиштхире его признаков. Тогда что всё это значило? Брахман Асим несколько отвлёк Карну от смутных мыслей, когда, заметно смущаясь, попросил его благословить царской милостью местные пастбища. По сравнению с прошениями, которые постоянно подавались во дворце, эта бесхитростная просьба показалась Карне чистой, словно воды Ганги. Если бы всем его подданным были нужны лишь здоровый скот и безопасность от зверей и людоедов! Карна выполнил просьбу Асима, это доставило ему радость и на время прогнало тяжёлые мысли. Искренняя признательность жителей вызывала у него улыбку и мысли о том, что царствовать над одной деревней, в которой не нашлось бы и крупицы золота, куда приятнее, чем владеть большим царством со всеми его дворцами, слонами, надменными воинами и коварными министрами. Однако позже, когда опустилась ночь и он остался один на сооружённом для него ложе, Карна вновь оказался во власти беспокойного ожидания. Какой приговор вынесет ему царица Кунти? И как ему правильно поступить теперь? Дурьодхана должен был узнать о том, что его враги живы, чтобы подготовиться к новому сражению. Но Карна опасался, что вместо этого царь Шакуни снова уговорит его построить очередную ловушку. Стоило вспомнить о Шакуни, как Карну накрыло волной отвращения и ненависти, ярким образом пылавшего игрушечного замка и настоящего замка тоже, эхом жара и гари. Нельзя было допустить повторения, ему следовало попытаться удержать Дурьодхану от нового греха. Однако Карна не знал, как это сделать, как отговорить Дурьодхану от коварного удара, о котором ему наверняка станет нашёптывать царь Шакуни. Возможно, Карне стоило довести собственный план до конца и вызвать старших принцев на бой, тогда удалось бы избежать и предательства Дурьодханы, и подлости. Но как это сделать, если царица Кунти скажет, что прощает его? Убить её сыновей у неё на глазах в ответ на её милосердие? Карна перевернулся на бок и уставился в темноту. Возможно, будет лучше, если царица Кунти откажет ему в прощении. Легче. Но если она не откажет? В ту ночь уснуть Карне удалось с трудом, однако проснулся он как обычно – незадолго до рассвета, когда где-то там, за краем земли, колесницу Сурьи-дэва готовили к дневному переходу по небесам. Местность была лесистой, деревья заслоняли горизонт, но Карна поднялся и вышел на пастбище за деревней, за которым открывалась покрытая мелкими рощицами равнина. Ганга несла свои воды далеко отсюда, и пришлось обойтись без обычного приношения. Карна просто стоял, глядя на восходящее солнце, и беззвучно шептал слова благодарственной молитвы. Ему казалось, что солнечный свет течёт по нему, словно теплая ароматная вода, от макушки до пальцев на ногах, смывая марево дурного сна и тяжёлую тревогу. – Должно быть, Сурья-дэв очень любит тебя, царь, – почтительно сказал Асим, наблюдавший поодаль, и посмотрел на Карну странным изучающим взглядом. Карна согласно кивнул. Милость Сурьи-дэва к нему была, казалось, безгранична. – Нужно ли вам что-нибудь? Пускай денег для милостыни он не взял, царские украшения оставались при нём. Но Асим лишь замахал руками. – Ты и без того дал нам больше, чем мы смели надеяться, царь. Карна вновь улыбнулся ему и снова вспомнил министров, от которых подобного ответа можно было даже не ждать. Он уже собирался вернуться в деревню, когда заметил на краю поля одинокую фигуру, и сердце его сбилось с удара. Принц Юдхиштхира. – Мне нужно отойти, почтенный Асим, – сказал Карна. – Если мои воины спросят, скажи, я велел не искать меня. И пусть подготовят колесницу. Потом он направился к Юдхиштхире. Карна ждал, что Юдхиштхира просто передаст ему ответ, но тот приглашающе махнул в сторону леса. Карна пошёл с ним, поглядывая на него время от времени. Подозрения и сомнения, родившиеся накануне, вернулись и роились у него в душе. В Юдхиштхире, однако, по-прежнему не было признаков надменности или небрежения. Они шагали рядом, спокойно, плечом к плечу, и оказалось неожиданно просто подстроиться друг под друга. Как же поступить, думал Карна. Как же ему должно поступить? Все вопросы разом оставили его, когда, обогнув очередной раскидистый куст акации, он увидел царицу Кунти. В голове у Карны вдруг стало пусто, а его взгляд рвано выхватывал какие-то детали: потрёпанные края её одежд, заштопанную прореху в покрывале, покрывшие нежные руки царапины, которых не было и не могло быть, когда она жила в безопасности и неге царского дворца. Забыв о сомнениях и стоявшем перед ним выборе, Карна медленно подошёл к ней и опустился на колени. Его пальцы дрожали, не осмеливаясь дотронуться до загрубевших, покрытых землёй маленьких ступней. Вздох, другой, третий, и Карна всё же коснулся ног царицы Кунти. Они были тёплыми и мягкими. В ушах у него звенела тишина, и ничего не происходило. Потом он почувствовал, как скользнула с его головы корона, от чего сделалось очень легко, а вместо неё волосы приминает почти невесомая ладонь. Карна вздрогнул, вдруг проваливаясь в далёкое прошлое, когда он ещё был полон решимости и упрямой веры в справедливость, шёл из Хастинапура по приказу великого Бхишмы и столкнулся по дороге с царицей. Если бы он мог возвратиться туда и хоть что-то изменить!.. – Я прощаю тебя, Анга-радж Карна, – сказала Кунти, и это оказалось почти больно. Карна зажмурился на пару мгновений, потом поднял голову, и рука Кунти скользнула по его волосам, по виску и скуле ласкающим движением. Под глазами царицы Карна увидел усталые тени, а в уголках рта – морщины, которых не было раньше. – Ты в самом деле расскажешь Дурьодхане, что мы живы? – спросила Кунти. Карна вскочил и отшатнулся. Откуда она могла узнать его мысли?! – Я... – он несколько раз вдохнул, пытаясь успокоиться. – Я должен, царица. Если мой друг не сможет подготовиться к сражению со своими врагами, он погибнет, – его голос прозвучал беспомощно, почти жалко. – Но мои сыновья не враги Дурьодхане. Они не собираются сражаться с ним, – слова, которые она произнесла, оказались глупыми и невозможными, Карна открыл рот, но не нашёл, что сказать, а Кунти продолжила: – Мы решили покинуть Хастинапур, потому что устали от враждебности нашей семьи. Если Дхритараштра и Дурьодхана так желают царства – пусть владеют им. Карна резко повернулся к Юдхиштхире, стараясь понять, пытаются ли его столь нелепо обмануть. Тот кивнул. – Это так. Я никогда не хотел трона и принял корону, потому что считал это своим долгом, и потому что сомневаюсь, что Дурьодхана сможет стать достойным царём. Но я не стану развязывать войну с собственной семьёй из-за короны. – Но… Принц Юдхиштхира, ты же не испугался?! – воскликнул Карна, недоумевая и отказываясь верить в том, что проникся уважением и доверился трусу. По губам Юдхиштхиры скользнула лёгкая усмешка. – Я не боюсь, Анга-радж, но я не хочу этого сражения. Ты сказал, что Дурьодхана спрашивал тебя, что ему делать, если не поднять руку на отца, деда и дядей. На этот же вопрос приходится отвечать мне. Что мне следует делать – поднять руку на деда, дядей и братьев? Или готовить ловушку? Нет. – Карна напрягся, чувствуя себя перетянутой тетивой лука, жалобно и надсадно зазвеневшей от резкого удара. Гордо вскинув голову и стиснув зубы, он принял упрёк, а Юдхиштхира закончил: – Мой ответ «нет», Анга-радж. Я не стану развязывать войну. Если Дурьодхана так желает стать наследным принцем, а потом царём – пускай станет. Таков мой ответ. Тот, кто отказывается от своих законных прав, тоже попадёт в ад. Скажи, что мы должны сделать, друг мой? Эхо голоса Дурьодханы в ушах заставило Карну задохнуться, и он впился в Юдхиштхиру яростным взглядом, чувствуя стыд и гнев, рождённый этим стыдом. Именно так он сам должен был сказать Дурьодхане тогда, но не сказал. Почему? Почему же он тогда промолчал, почему обещал не вставать на пути желаний друга вместо того, чтобы призвать отказаться от нечестной борьбы? – Разве это достойно, принц Юдхиштхира?! Если ты не считаешь, что Дурьодхана станет хорошим правителем – разве достойно позволять ему царствовать? Не ты ли говорил мне, что царь обязан исполнять свой долг, как бы тяжёл он ни был?! Так почему тогда ты решил отказаться от долга и призываешь меня сделать то же самое?! Лицо Юдхиштхиры потемнело, и на него вдруг легла тень сильной усталости. – Карна, неужели ты так хочешь убить моих сыновей?! – воскликнула царица Кунти, и её вопрос опять заставил Карну попятиться. – Я… – он не хотел причинять ей боль, он предпочёл бы пролить собственную кровь, и ему хотелось проклясть собственную судьбу за то, что раз за разом приходится наносить удары царице Кунти. – Нет, царица. Я не хочу. Но разве у нас есть выбор? Ты – мать воинов, ты должна понимать, что незапятнанная честь и исполненный долг дороже жизни, – Карна пытался быть твёрдым, но голос снова предал его, дрогнув и сорвавшись. – Я не желаю понимать, что мои дети должны убивать друг друга ради трона, на который даже не претендуют! – губы Кунти дрожали, а по щекам катились слёзы. Карне казалось, что они падают ему на сердце каплями раскалённой лавы. «Мои дети» – сказала она так, словно до сих пор желала принять его ещё одним сыном, и Карне захотелось закричать. – Сохраним ли мы свою честь, если пойдём на грех братоубийства? И сохранит ли её твой друг? Ты уверен, что он действительно вступит в сражение с нами, или же снова попытается ударить в спину? – спросил Юдхиштхира. Карна резко отвернулся от Юдхиштхиры и царицы Кунти, его мысли метались. – Я могу вызвать тебя на поединок. Тебя, принца Бхиму и принца Арджуну, и ни вам, ни Дурьодхане не придётся совершать греха, – хрипло произнёс он, сделав несколько судорожных вздохов. – Я хотел сделать это ещё тогда, в Варнаврате, я ехал к вам, но… – Карна мотнул головой, отбрасывая чудовищное воспоминание. Неважно. Сейчас это было неважно. Царица Кунти тихо вскрикнула, а Юдхиштхира слабо усмехнулся. – Двух старших и личного врага. Значит, ты оставишь моей матери хотя бы двоих? Его вопрос прозвучал подобно свисту бича. Карна снова взглянул на царицу Кунти, которая стояла, бледная и застывшая, словно статуя из извести, с выражением отчаяния на лице. Юдхиштхира вздохнул. – Но для чего, Анга-радж? Если я всё равно не несу угрозы Дурьодхане? Как бы ни закончились наши сражения, я не стану пытаться забрать у него корону и не стану возвращаться в Хастинапур. Я не боюсь боя, но я не вижу в нём смысла. Твоя победа или поражение не изменит нашего решения. – Карна, я прошу тебя! – простонала Кунти, и ему на миг померещилось, что сейчас она упадёт перед ним на колени, и это было столь ужасно, что Карна бездумно бросился к ней, подхватил под локти, не позволяя этого сделать. <i>Мои дети...</i> – О чём вы просите меня? – чуть не плача, воскликнул он. – Обманывать моего друга, который верит мне? Принц Юдхиштхира, вам ли не знать, что ложь – это грех? – Воистину так. Поэтому когда есть возможность, я стараюсь молчать. Молчать. Станет ли это всего лишь уловкой, попыткой дать лжи другое имя? Да, станет, подумал Карна. Он обманет Дурьодхану, если не скажет о том, что знает. Он обманет Дурьодхану, либо заставит страдать царицу Кунти, на чью доброту один раз уже ответил злом. Он всё ещё держал её в руках, и чувствовал слабый травяной запах от её волос, видел, как слёзы продолжают бежать по её лицу. Карна чувствовал, что его собственные глаза полны горячей влагой. – Если… пока вы не начнёте борьбу против Дурьодханы, я не стану говорить ему о вас. И если он не спросит меня прямо, – кое-как выговорил он после долгого мучительного колебания. Возможно, это было предательством дружбы, но в тот момент ответить иначе Карна не смог. Лицо царицы Кунти осветилось радостью, и вдруг, пошатнувшись, она упала ему на грудь, вздрагивая всем телом. Карна застыл, не зная, что делать, ощущая, как упирается ему под ребра корона, которую Кунти всё ещё держала в руке, и чувствуя неловкое желание обнять царицу, но не смея это сделать. Его руки не были достойны дарить ей утешение, особенно после того, как он едва не собрался лишить её детей. – Я не буду сражаться с Дурьодханой, – повторил Юдхиштхира. Царица Кунти подняла голову и отступила на пару шагов, вытирая слёзы свободной рукой. – Спасибо, Карна. Спасибо. Потом она снова приблизилась и вернула корону на его голову. – Это ради моего друга. Чтобы ему не пришлось совершать грех, – неловко сказал ей Карна, мгновение подумал и сложил руки, прощаясь. – Всего доброго. В деревню он уходил с чувством, что бежит. *** Юдхиштхира смотрел вслед старшему брату, и в груди у него ныло. Ему хотелось остановить Карну, громко объявив: «Ты – мой старший брат. Разве не слышал ты слов моей матери? Ты – мой брат», подставить плечо и позволить опереться. Он должен был это сделать, ведь обязанность младшего – помогать старшему, особенно в тяжёлые минуты. Он желал это сделать, ведь боль Карны вызывала в нём искреннее сочувствие. Правда лежала на языке Юдхиштхиры и просилась на волю, а он стискивал зубы и не пускал её, ощущая от этого настоящую телесную боль. Что случилось бы, если бы истина открылась? Карна мог не поверить им, отринуть правду, отказаться видеть её, ведь он даже не заметил, когда Кунти проговорилась. Или, хуже, Карна поверил бы, и тогда… Что бы Карна сделал тогда? Ему пришлось бы выбирать между преданностью Дурьодхане и новым кровным родством, и любой выбор стал бы для него непомерно жесток. Выбрав Дурьодхану, Карна мог отдать младших братьев в его власть, и если сам Юдхиштхира согласился бы выдержать такое испытание, то жертвовать остальными не имел права. Выбрав кровное родство, Карна мог счесть своим долгом возвращение Хастинапура сыновьям Панду и начать братоубийственную войну за трон даже ценой души и сердца. Карна не умел отступать, его непреклонность и отвага восхищали, но в то же время вызывали у Юдхиштхиры опаску пополам с сожалением. Прав был Арджуна, сначала требовалось выстроить огню Карны прочный очаг, чтобы ненароком не спалить всё вокруг. – Наш старший брат воистину великий воин, но как же он безжалостен, – эхом чувств Юдхиштхиры откликнулся Арджуна, выбираясь из ближайших зарослей. – Словно стрела, уже слетевшая с тетивы. Стреле нет дела до того, в кого её направили и какую боль она принесёт. – Только он не стрела, а лучник, значит, сам решает, куда и зачем стрелять. А он опять заставил маму плакать! – сердито заявил Накула, появляясь следом. Бхима с Сахадевой следовали за ним, и, как видел Юдхиштхира, полностью поддерживали. – Но он же согласился не сражаться с вами и не выдавать нас Дурьодхане. Пожалуйста, не злитесь на него, – Кунти улыбнулась сквозь ещё не ушедшую пелену слёз и мягко погладила Накулу по виску. – Обещаете? Накула уставился в землю, а лицо Арджуны на мгновение мучительно исказилось, но он тут же взял себя в руки, улыбнувшись и ухватив младших братьев за плечи. – В самом деле, наш брат ещё и очень добрый. Накула, Сахадева, при случае скажите ему спасибо. Со всем почтением. Накула возмущённо вскинулся. – За что?! – и добавил что-то ещё, воинственно выдирая из бороды застрявшие листья. Арджуна взлохматил обоим затылки. – Ну, вас он хотел оставить с мамой. За это обязательно надо поблагодарить. – Да я лучше проглочу болотную жабу! Расхохотавшись, Арджуна стиснул их крепче, прижал их головы к своей и отпустил. Юдхиштхира тоже усмехнулся краем рта, ощущая, как расслабляется тело после недавнего напряжения, остывает зажженный Карной жар. Бхима мрачно хмыкнул. – Не знаю, что там с добротой, а самомнение у него не меньше, чем у Дурьодханы. Он думает, что смог бы победить нас троих? Надеюсь, не одновременно? Ха! Посмотрел бы я, как бы он запел, если бы встретился с моей булавой! – Боюсь, что если бы в его руках был лук, Карна смог бы победить, Бхима, – спокойно заметил Юдхиштхира. – Просто потому что он может нас ранить, а мы его – нет. Доспех, подаренный Сурьей-дэвом, не пробить, верно, мама? Кунти кивнула. Её губы подрагивали, улыбка то касалась их при взгляде на сыновей, то снова соскальзывала, когда Кунти смотрела в сторону деревни. – Вы не должны сражаться с Карной, сыновья. Он же ваш брат. Даже если он… Он не знает, а вы знаете. Юдхиштхира подошёл и положил руку ей на плечо. – Мы не станем, мама. Мгновенно посерьёзнев, Арджуна встал с другой стороны и обнял мать, положив голову ей на плечо и глядя на Юдхиштхиру. – Что мы стаем делать теперь? Этот вопрос они решали весь оставшийся день, даже когда Карна уже покинул деревню. И следовало либо покинуть Ангу и забыть о старшем брате, либо же остаться здесь, рискуя обнаружить себя и вместо желанного признания вызвать в Карне лишь ещё большую неприязнь. Юдхиштхира опасался этого и не хотел чрезмерно навязываться человеку, которому их общество было очевидно неприятно. Но Арджуна утверждал, что бросить Карну будет с их стороны предательством, и в душе Юдхиштхира с ним соглашался. Долг велел им пробовать снова и снова, и хотя Юдхиштхира помнил о множестве неудачных попыток с Дурьодханой, с Карной все было иначе и вовсе не обязательно должно закончиться новым сокрушительным поражением. В конце концов, если бы всё сложилось наоборот, разве сам Карна отступился бы и бросил бы их? Нет, никогда, Карна не умел бросать тех, кого считал близкими, даже если они не заслуживали его верности. И разве не должно младшим брать пример со старших? Юдхиштхира почувствовал, что у него закружилась голова, настолько странно было думать это: раньше всегда именно он служил примером и вёл остальных за собой, а теперь шуткой судьбы оказался вынужден смотреть кому-то вслед. Однако именно мысль о преданности Карны окончательно утвердила Юдхиштхиру в принятом решении. – Если мама не велит иного, мы пойдём в Анга-Прадэш, – сказал он, когда ночь уже опускалась на землю и все устали от долгих размышлений. Они дружно посмотрели на Кунти, и та немного судорожно кивнула. – Конечно. Конечно, мы пойдём в Анга-Прадэш, – в её голосе звучало неподдельное облегчение. На следующий день они отправились в путь. Шли неспешно, торопиться, по мнению Юдхиштхиры, было некуда. По дороге им встретилось несколько брахманов, торговец и с десяток крестьян, один из которых согласился подвести Кунти на телеге, пока им было по пути. Рассказы об Анга-радже Карне внутри Анги заметно отличались от слухов, что бродили в других землях: никто не обвинял царя в кровавых безумствах, напротив, люди наперебой рассказывали, насколько легче стало жить после его появления. Заодно Юдхиштхира начал понимать, о чём Карна вёл речь, когда спрашивал о политике, и невольно задумался о том, как можно было бы помочь ему добиться взаимопонимания с собственными сановниками. Видно, таковая была судьба Юдхиштхиры: где бы он ни находился – в Хастинапуре, у ракшасов или же в Анге – а заботы о том, как научить людей или даже нелюдей договариваться, его не оставляли. Вечером, когда они уютно устроились в небольшой ложбинке и поужинали свежими фруктами, к Юдхиштхире подсел непривычно серьёзный Накула. Он сидел и молчал, вращая между ладоней тонкий прутик. Юдхиштхира потрепал его за плечо и терпеливо ждал, когда же младший задаст вопрос. В том, что это будет вопрос, он даже не сомневался – Скажи, как у тебя получается? – наконец заговорил Накула. – Получается что? – Прощать. Вы с Арджуной прощаете всех: дядю, ракшасов… даже Дурьодхану. Как у вас получается? Я так не могу, – в его голосе зазвенела обида. Юдхиштхира хорошо знал эту обиду, Накула переживал, если ему не удавалось сравняться с братьями, со всеми сразу и во всём, ещё с тех пор, когда в школе Дроны Бхиме приходилось защищать их с Сахадевой от Кауравов. – Надо увидеть, что в человеке есть хорошего. И верить в то, что однажды оно возобладает над дурным. – В Дурьодхане нет ничего хорошего! Про себя Юдхиштхира вынужденно признал, что готов согласиться. Это было не очень правильно, потому что хорошее есть в каждом человеке – иначе душа не переродилась бы в таком теле. Но чем дальше, тем меньше благого оставалось в Дурьодхане. После Варнавраты Юдхиштхира почти утратил веру, что для него можно что-то изменить. Однако речь шла не о Дурьодхане, и Юдхиштхира с удовольствием отодвинул мысли о нём. – Мы не собираемся мириться с Дурьодханой. Мы идём к Карне. Накула нахмурился и начал крутить свой прутик быстрее. – В нём я тоже не вижу ничего хорошего, – буркнул он. Юдхиштхира вспомнил Карну в окружении крестьян на поле, или в кабинете Видуры, когда он мимолётно забывал о своей враждебности, или опустившего к ногам их матери лотос, и улыбнулся. Простить их старшего брата было несравнимо проще, чем Дурьодхану. – Не надо смеяться! – чуть повысил голос Накула. – Он оскорбил Арджуну, просто так, ни за что! И отказывается от мамы! И он на стороне Дурьодханы… он согласился на Варнаврату! – А ещё у него лицо красивее, чем у Накулы, и это уж точно непростительно. Если он станет одним из нас, то Накула лишится своего единственного преимущества, – встрял Бхима и захохотал. Фыркнув на него рассерженным барсуком, Накула надулся: – И ничего он не красивее. Арджуна прыснул, поспешно пряча смех в кулак. – У Карны были причины, – мягко напомнил Юдхиштхира. – Да-да, я помню. Никто никогда его не поддерживал, кроме Дурьодханы… Нас тоже никто никогда не поддерживал! Но ты, брат, даже сейчас прощаешь Дурьодхану, а не готовишься снять с него голову, как он заслужил! – Нас пятеро, – поправил Арджуна. – Наш отец всегда поддерживал нас. Накула сник и буркнул: – Всё равно у меня не получается его любить. Арджуна пересел, устроившись с другой стороны от него, закинул ему руку на плечо, тряхнул ласково. – Ну, такую жертву мы от тебя не требуем. Не люби! Просто помни, что он нам не враг. Помедлив, Накула тяжело вздохнул и привалился к Арджуне, явно сдаваясь. Юдхиштхира посмотрел на Бхиму. Тот поймал взгляд, хмыкнул и передёрнул плечами. – Пока он не пытается убить Арджуну, или тебя, или меня, и не помогает в этом Дурьодхане, я готов помнить что угодно. У нас не осталось ещё поесть? На следующий день они приблизились к самому Анга-Прадэшу. Людей на дороге становилось всё больше, разговоров тоже. Юдхиштхира продолжал слушать сплетни, пусть в них уже не было ничего нового. Когда впереди показались стены города, он увидел колесницу в окружении несколько мрачных всадников, едущую прочь от города. Вслед колеснице слышался свист и весьма оскорбительные выкрики. – Приветствую. Кто это? – спросил Юдхиштхира у одного из случайных попутчиков, ухмылявшегося с явным пониманием происходящего. – Приветствую, уважаемый брахман. А это Девдан, казначей. Бывший казначей, – добавил он с откровенным злорадством. Юдхиштхира задал пару наводящих вопросов, и вскоре они с интересом слушали историю о противостоянии господина Девдана с царём. – Что-то не похож этот господин на жаркое, – ухмыльнулся Бхима, мотнув головой вслед колеснице. – Не похож, – охотно согласился их собеседник. – На суде царь объявил, что своей милостью разрешает Девдану вместо уличных работ отправиться в деревню и сидеть там двенадцать лет без права занимать любой чиновничий пост. И правильно! А то, что же это, вошёл бы в огонь, стал мучеником – и прямиком в рай? После того, сколько крови всем попил? Ну, уж нет! Так что возблагодарим богов, что царь наш милостив. – Воистину. Юдхиштхира усмехнулся краешком губ. Этот поденщик не понимал, что на самом деле означало наказание господина Девдана, и что, по сути, его карьеру и репутацию похоронили на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, вор иного и не заслуживал, что же касается царской милости… Изменил ли Карна решение из-за разговора с Юдхиштхирой? И если да, значило ли это, что он, вопреки собственной враждебности, способен их слушать и слышать? Если в самом деле было так, то это обнадёживало. Они остановились в приюте для паломников, который находился у самых ворот Анга-Прадэша. Сурья-дэв скрылся за горизонтом, город окутали тёплые синие сумерки. Как всегда, Юдхиштхира с братьями собрались возле матери, разговаривая и просто наслаждаясь присутствием друг друга. Жить одним подаянием им было неловко, поэтому Арджуна рассуждал, за какую работу можно будет взяться. Юдхиштхира быстро заметил, что Бхиму и его самого в разговоре не упоминают, и вздохнул про себя, поймав внимательный и немного грустный взгляд Арджуны. Что ж, всё было правильно, Юдхиштхире предстояли другие хлопоты, а позволять ему заниматься ими в одиночку Арджуна явно не собирался. Юдхиштхира чуть кивнул ему, Арджуна слегка улыбнулся в ответ. Как всегда, им не были нужны слова, чтобы понять друг друга. – Эй, а что буду делать я? – возмутился вдруг Бхима. – Вы же не собираетесь лишить меня еды? – Кто не работает – тот не ест. Брат Бхима, что поделать, если брат Юдхиштхира запретил нам что-нибудь здесь ломать? Придётся тебе потерпеть… – Накула! Отсмеявшись, Юдхиштхира успокаивающе похлопал Бхиму по плечу. – Не волнуйся, у нас с тобой есть дела на завтра, и встать придётся до рассвета. – И куда мы пойдём? Юдхиштхира посмотрел за окно, потом на мать и на братьев. – Для начала, мы пойдём на берег местной реки и поздороваемся… *** – Согласен ли царь? – Раджан, сын Раджеша, главный министр, смотрел на Карну. Карна смотрел на Раджана. Вопрос распределения казны не был сложным и на этот раз почти не вызвал споров. Требования и предложения министров впервые за долгое время не вызвали у Карны чувства, что их высказывают просто ему назло. Это стало для него неожиданностью: он опасался, что после уступки с наказанием Девдана совет, скорее, усилит напор, почуяв его слабость. Однако вышло наоборот, и теперь Карне казалось, что он с советниками, словно возница и незнакомая лошадь, осторожно примериваются друг к другу. Кто был возницей, а кто лошадью, определить у него пока не получалось. – Царь? – повторил Раджан с заметным напряжением в голосе. – Да. Я согласен. Раджан как будто выдохнул, по залу прошёл тихий шёпот, а Карна покосился на Джасвиндера. Тот старательно разглаживал усы, не очень успешно пряча под рукой довольную ухмылку. Карна снова взглянул на советников. Надо знать, чего они хотят на самом деле, и примирить их желания с требованиями закона и справедливостью, так говорил принц Юдхиштхира. Раньше Карна был уверен, что знает, чего хотят эти люди – ещё больше богатства, ещё больше почёта – но сейчас, вглядываясь в каждого из них, осознал, что зачастую на самом деле не может ответить на этот вопрос. Вот Ашока. Ашока явно хотел войны и славы. Он уже не раз откровенно говорил, что пора напомнить соседям о мощи Анги. Магадха ещё помнит прошлый год, очередь за Видехой. Ещё Ашока хотел породниться с царём через свою дочь и получить от этого… Что он хочет от этого получить, спрашивал себя Карна, если война у него всё равно рано или поздно будет. Золота? Власти? Но Ашока никогда не требовал ни золота, ни власти сверх тех, какими уже владел. Или вот Раджан. Что нужно ему? Он никогда не упускал случая уязвить Карну словом, однако при этом безукоризненно следовал закону и не давал поводов себя в чём-то обвинить. Раджан мог бы сам претендовать на трон, если бы короной Анги не распоряжался Хастинапур, и значило ли всё это, что он презирает лично Карну, но готов служить Анге и ради него смириться с тем, что на троне сидит сын колесничего? Или тот же Джасвиндер… Размышления Карны были прерваны появлением глашатая. – Прибыл посол Панчала, царь. Панчал? Старый враг Хастинапура? Первой мыслью Карны было: «Война!», но он быстро понял, что это слишком нелепо. Панчал завоевали принцы Пандавы и отдали половину царства Ашваттхаме, и если бы царь Друпада собрал войско, чтобы отвоевать владения обратно, он бы напал на Ашваттхаму или Хастинапур, а не на Ангу, к которому и добираться-то через несколько других царств. – Пусть войдёт. Посол принёс приглашение на сваямвару, и это оказалось настолько неожиданно, что Карна полностью растерялся. Царь Панчала решил, что готов принять его, как возможного зятя? Или это было оскорбление? Или… – Если в Анге есть наследный принц, Панчал и принцесса Драупади будут рады принять его. Всё-таки это издевательство, решил Карна, сжимая кулаки. Даже он, правивший едва год, знал о том, кто и где царствует, и у кого сколько наследников. Ни в Анге, ни в Хастинапуре сейчас не было наследных принцев. – А царя, значит, Панчал и принцесса Драупади не будут рады принять? – вдруг спросил Джасвиндер, поднимаясь со своего места. Карна резко повернулся к нему, Джасвиндер встретил его взгляд. – Жениться тебе надо, царь! По залу побежал дружный гомон одобрения, даже Ашока, хотя и поморщился, однако закивал со всеми. «Но я не могу!» – едва не воскликнул Карна и вовремя прикусил язык. Конечно, царь должен жениться: если у царя нет жены, боги могут разгневаться. Карна разжал и снова сжал кулаки и посмотрел на посла, который, вопреки ожиданию, не скалился и даже глазом не моргнул. – Панчал и принцесса Драупади будут рады принять царя Анги. С этим заявлением посол откланялся. – Совет закончен! – объявил Карна и ринулся прочь из зала. На этот раз Джасвиндер догнал его только у порога кабинета. – Царь! – Я не могу жениться на принцессе! Джасвиндер раскатисто взрыкнул: – Что за чушь, царь? Обет, у тебя что ли? На мгновение Карна почувствовал искушение солгать, но он хорошо знал, какой болью порой заканчивается ложь. Он отрицательно качнул головой. Джасвиндер явственно просветлел и усилил напор. – Ладно, не нравятся тебе наши красавицы, хотя мне не понять, почему. Ладно, ты готов и дальше выставлять себя на посмешище – кто будет слишком громко смеяться, тому и голову снести можно. Но если боги разгневаются? Если засуха, если мор? Не стыдно тебе, царь? Карна резко выдохнул и прошёл туда-сюда. Джасвиндер был прав, только он ничего не понимал, и вряд ли бы понял, даже если попытаться объяснить. – Я подумаю, – наконец буркнул Карна, лишь бы выгадать себе немного времени и отделаться прямо сейчас. Джасвиндер фыркнул, очевидно не убеждённый. О том, что разговор будет продолжен в самое ближайшее время, даже не стоило гадать. «Но я не должен жениться», – подумал Карна. – Почему же? – спросил его принц Юдхиштхира на следующее утро. Они сидели на больших камнях недалеко от берега реки, слуги смотрели издалека, и Карна сам не знал, почему говорит о сваямваре и своей предполагаемой женитьбе с принцем Юдхиштхирой. Почему он говорит о чём бы то ни было вообще с принцем Юдхиштхирой. Почему принц Юдхиштхира находится здесь. «Мы решили остановиться в Анге, если ты позволишь», – сказал тот несколько дней назад, и Карна был так потрясён, что не нашёлся с ответом. «Заодно ты сможешь лично убедиться, что мы не затеваем войну с Дурьодханой», – после этих слов Карна окончательно перестал что-либо понимать и заподозрил, что над ним издеваются. Что это значило? Особо хитрый план, ожидание подходящего момента для удара, попытку захватить Ангу и получить войско или же сыновья Панду просто... сдались? Юдхиштхира сдался? Арджуна?.. Но Юдхиштхира совсем не походил на человека, сломленного поражением. Он был спокоен и безмятежен, словно по-прежнему занимал положенное ему место во дворце Хастинапура, Карна не чуял ни страха, ни отчаяния в его голосе и жестах. «Отказ от битвы ещё не означает поражения, Анга-радж. Поражение на самом деле – состояние души, а не то, есть ли у нас короны, золото или слава». Карна так и не смог проникнуть в смысл его слов, но решил: в самом деле будет куда спокойнее, если он сможет видеть, что сыновья Панду находятся здесь, а не готовят где-нибудь нападение на Хастинапур, и что их мать в безопасности. Прошла пара недель, встречи с Юдхиштхирой у берега Ганги стали привычны, а Карна вспомнил, что того не зря хвалили за мудрость. И вот теперь они сидели и обсуждали сваямвару принцессы Драупади, и это было одновременно очень обыденно и совершенно невероятно. Юдхиштхира между тем спокойно ждал ответа. Карна знал, что может отказаться объяснять и, наверное, так было бы правильнее. Он испытывал неловкость от желания продолжать пользоваться добротой Юдхиштхиры и просить его советов, особенно при том, что Анга-Прадэш служил Дурьодхане, помогать которому у Юдхиштхиры не могло быть никакого желания. Но сейчас Карна и не спрашивал совета. Просто Юдхиштхира заметил, что его можно поздравить, а Карна возразил, что не должен жениться, а значит, нет смысла ехать на сваямвару. Тогда Юдхиштхира спросил, почему. – Я не настоящий царь, – наконец сказал Карна. – Корону завоевал великий Бхишма, и на самом деле ей владеет Дхритараштра. Она досталась мне лишь его милостью, и в любой момент он может потребовать её обратно. Принцесса выйдет замуж за царя и будет ждать, что станет царицей. Если я предложу ей брак, то обману её. Громко засмеялся принц Бхима, который лежал неподалёку, подставив живот солнечным лучам. Карна мгновенно напрягся, не понимая, что его насмешило, и ожидая издёвки. Принц Бхима умел зло шутить и, в отличие от брата, вряд ли упустил бы случай уязвить сына колесничего, осмелившегося встать вровень с принцами. – Для человека, который считает, что царство ему не принадлежит, ты слишком круто с ним управляешься, Анга-радж. – Разве я сделал что-то, что не было бы необходимо? – огрызнулся Карна. – Чтобы хорошо служить Хастинапуру, Анга должна процветать. – Для того, чтобы царство процветало, нужна царица, – заметил Юдхиштхира, бросив на брата укоризненный взгляд. Бхима шумно поскрёб живот, хмыкнул и больше ничего не сказал, однако настроение у Карны уже испортилось. Юдхиштхира был прав, Джасвиндер был прав, все они были правы, но... – Женщина, на которой я женюсь, должна хотеть за меня замуж. За меня, а не за мою... не мою корону. И не потому, что ей приказал отец. Зачем он говорил это Юдхиштхире? Просто потому, что не мог сказать Джасвиндеру? Карна настороженно изучал Юдхиштхиру, который ответил внимательным открытым взглядом. – Разве не найдётся женщина, которая захотела бы за тебя замуж, Анга-радж? Мне показалось, что одна такая уже есть. Карна поморщился и отвернулся к реке. Абхилаша. Она приезжала дважды за это время, конечно, Юдхиштхира её заметил, он всегда обращал внимания на мелочи, Карна сходу мог вспомнить сразу несколько примеров подобного. – Она не хочет за меня замуж, – резко сказал Карна, не желая объяснять сложную ситуацию с Ашокой, которому зачем-то требовалось выдать дочь непременно за царя. Снова расхохотался Бхима. – А чего же она, по-твоему, хочет, Анга-радж? Съесть тебя? Ну уж нет! Моя жена – ракшаси, так что, поверь, я сумею различить, когда женщина хочет тебя съесть, а когда – совсем другого. Начавший закипать и уже чуть привставший Карна замер и опустился обратно. Бхима улыбнулся неожиданно без издёвки, а грустно и почти нежно. На его лице такое выражение выглядело чуждо. – Ракшаси?! – недоверчиво воскликнул Карна и посмотрел на Юдхиштхиру. Тот кивнул. – Нам пришлось скрываться от Ашваттхамы, который узнал бы нас, и мы оказались в лесу ракшасов. В Бхиму влюбилась сестра их царя и... в общем, так получилось. Мама не смогла позволить девушке страдать, пусть даже она ракшаси. В доброту царицы Кунти Карна поверил безоговорочно, как и в то, что принцу Бхиме приглянулась демоница. Тот и сам-то, если верить Дурьодхане, был чудовищем. Хотя, признал Карна, опять покосившись на Бхиму, ничего особенно чудовищного в нём заметно не было. Просто ещё один сильный, надменный и злой на язык кшатрий, каких было полно. Разве что и вправду сильнее прочих. – В общем, что я скажу, Анга-радж, эта красавица хочет тебя вовсе не съесть, – подытожил Бхима, а Юдхиштхира вдруг поддержал его: – Почему ты думаешь, что девушка не хочет за тебя замуж? Они оба смотрели на Карну, то ли насмехаясь, то ли просто не понимая. Наверное, Юдхиштхира в самом деле не понимал, он не стал бы пытаться ранить намеренно, он никогда так не делал и никогда ничем не показывал, что происхождение Карны имеет для него значение. Но Бхима... Карна подался вперёд, сцепляясь с ним взглядом, и отчеканил: – Её отец, генерал Ашока, не считает людей низких каст достойными оружия и чего бы то ни было. Поэтому я не верю, что госпожа Абхилаша искренне желает видеть меня своим мужем, а её отец – меня своим зятем. Как и царь Друпада. Он сам до конца не определился, чего же ждал: что Бхима снова захохочет, что скажет, мол, прав твой генерал? Бхима медленно сел, веселье слетело с него, но он молчал и лишь смотрел в ответ. – На сваямвару всё же лучше поехать, – мягко вмешался Юдхиштхира. – Даже если ты не хочешь брать принцессу Драупади женой. На сваямвары собираются не для этого, – и, правильно истолковав хмурый взгляд Карны, пояснил: – Договоры. Союзы. Сплетни. Когда ещё выпадет случай увидеть множество других царей, не собирающихся сцепиться? Подумав, Карна признал, что в этом действительно есть разумное зерно. Его сердце забилось чаще, когда он понял, что появился шанс увидеть Дурьодхану. Посол Панчала говорил о том, что на сваямваре ждут наследного принца или царя, но так он говорил с Карной, которого вряд ли кто-то в самом деле брал в расчёт. В Хастинапуре наверняка звучали иные речи, ведь Дурьодхана, по мнению всех, стал старшим принцем династии Куру, и лишь траур препятствовал его коронации. – Я благодарю тебя за совет, принц Юдхиштхира, – Карна попытался спрятать неловкость за церемонностью. Юдхиштхира улыбнулся чуть-чуть. – Меня не затруднит помочь тебе такой малостью Анга-радж. Ты всегда можешь обращаться. Если хочешь, я расскажу, как готовятся к сваямваре и чего на ней можно ждать. Стоило отказаться и спросить у Джасвиндера, подумал Карна, но Юдхиштхира всегда умел объяснять лучше любого другого. И даже если Бхима вновь начнёт потешаться, что ж, Карне доводилось переживать унижения и похуже. – Благодарю, – повторил Карна. Он вернулся во дворец на несколько часов позже обычного, к самому началу совета. Джасвиндер едва не рычал, стоя у подножия лестницы. – Я поеду на сваямвару и объявлю об этом на совете, – сказал Карна прежде, чем он успел начать возмущаться, и Джасвиндер застыл с полуоткрытым ртом. Возможно, это было не очень хорошо, но при взгляде на его ошарашенное лицо Карна почувствовал глубокое удовлетворение. *** Когда Карна ушёл, Юдхиштхира успел утомиться и в то же время испытывал какое-то воодушевление. Он не думал, что станет с таким увлечением обсуждать политику, управление царством всегда было для него не больше, чем обязанностью, и если приносило удовлетворение, то лишь сознанием хорошо и в срок сделанной работы. Карна же, когда перестал обращать внимание на присутствие Бхимы, задавал вопросы с уже знакомым жадным любопытством, легко возмущаясь, удивляясь и радуясь, если правильно ухватывал суть. Объяснения Юдхиштхиры он улавливал как всегда быстро, но теперь то ли перестал сдерживаться, то ли просто слишком устал, чтобы следить за собой. Его горячность давалась Юдхиштхире по-прежнему нелегко, но в то же время вдруг пробудила ответный интерес. – Знаешь, брат, я готов простить ему многое только за то, что услышал, как царя Шапхалы назвали напыщенным болваном. Я думал, никто, кроме нас с Накулой, так не считает, даже родные братья, – сказал Бхима, глядя Карне вслед. Юдхиштхира с усмешкой признался: – Я просто соблюдал правила вежливости и не хотел выносить окончательное суждение о человеке, которого не видел лично. Но письма из Шапхалы всегда были… своеобразны. Бхима расхохотался. – Представь, как станет весело, когда старший-старший и правда явится к Друпаде и толпе других женихов. Юдхиштхира покачал головой, разрываясь между смехом и ужасом. Возможно, некоторым из царей стоило бы услышать правду о своей способности к управлению царством, но назвать то, что должно было за этим последовать, «весельем» у Юдхиштхиры язык бы не повернулся. Многие цари не умели сдерживать свой нрав и до крайности легко обижались, а по части характера Карна им не уступал. И оказалось очень неприятно думать, что его старшего брата могут оскорбить куда менее достойные люди за то, в чём он даже не был виноват – за детство в семье из низкой касты. Всё-таки это и в самом деле несправедливо, думал Юдхиштхира, пока они с Бхимой обедали приготовленными матерью лепёшками. Никогда раньше судить о человеке по происхождению не казалось ему чем-то особенно неправильным. Люди рождались в тех или иных кастах в зависимости от своих дел в прошлых жизнях и способностей, таков мировой порядок. Конечно, никто не заслуживал презрения только за то, что оказался недостаточно велик, чтобы появиться в семье брахмана или кшатрия, и Юдхиштхира всегда с уважением относился к крестьянам, ремесленникам и слугам, которые честно и добросовестно выполняли свою работу. Но он знал, что глупо ждать от пахаря воинского достоинства или брахманской мудрости от торговца. Положение Карны вдруг высветило перед Юдхиштхирой часть картины, ранее всегда остававшейся в тени. Что делать крестьянину, ремесленнику или слуге, если он не справлялся со своим долгом, но не из-за лености, а потому что его талант не соответствуют касте? Да, такого не должно случаться, ведь люди не зря рождаются в той или иной семье. Однако так уже случилось, и родному брату Юдхиштхиры пришлось много лет воевать с собственной семьёй и окружением ради того, на что он имел полное право. И что, если Карна не был единственным таким человеком? Что, если подобных ему было больше, чем Юдхиштхира способен представить? Подобные подозрения пугали, в них слышался треск самих законов мироздания и круговорота перерождений. Юдхиштхире хотелось забыть эти мысли, но справедливость заставила его повернуться к ним навстречу и посмотреть в них, словно в зеркало. Что делать крестьянину, ремесленнику или слуге, если его способности властно требовали выйти за рамки, очерченные традицией и законом? Ещё недавно Юдхиштхира сказал бы, что набраться терпения и попытаться прожить выпавшую судьбу, как должно, но теперь это не казалось ему однозначно верным. И что делать всем остальным людям, чьи привычки и представления о достойном чужая воля начинала ломать? Насколько позволительно менять закон под человека, и где предел, после которого это становится недопустимо? Найти ответы Юдхиштхира сходу не смог, а мысль о том, что Карне приходится переживать унижение даже на троне, тревожила и печалила его. – Если бы он поверил, что его не попытаются ранить или обмануть, то, наверное, нашёл бы поддержку, – печально сказал Арджуна, когда Юдхиштхира поделился с ним своим беспокойством. Увы, но после состязаний в Хастинапуре Карна, кажется, стал способен верить только Дурьодхане, а знать Анги вызывала у него лишь отторжение и подозрения, мнение о госпоже Абхилаше демонстрировало это как нельзя более наглядно. «Помогите мне боги, я должен найти хоть кого-то, кто признаёт его настоящим царём», – бормотал Юдхиштхира, засыпая. Он не ждал ответа на свою просьбу, которая даже не была полноценной молитвой, тем не менее, ответ богов настиг его очень скоро, буквально на следующий день. – Брахман! Услышав грубый окрик, похожий на команду войскам, Юдхиштхира не сразу понял, что обращаются к нему. Лишь когда его накрыла тень, а голос прогремел почти над самым ухом, он осознал, что брахманом назвали его. – Эй, брахман! Юдхиштхира поднял взгляд. Перед ним стоял немолодой знатный воин со шрамом на лбу и хастинапурскими знаками на одежде. В нескольких десятках шагов позади него виднелся небольшой отряд солдат, заставивший Юдхиштхиру почувствовать себя несколько неуютно. Пускай он был уверен, что не встречал этого воина раньше, это не значило, что тот не видел и не мог узнать его самого. Быстро взяв себя в руки, Юдхиштхира любезно приветствовал незнакомца: – Моё почтение, уважаемый... не знаю твоего имени. За спиной шевельнулся воздух, и Юдхиштхира понял, что там встал Бхима. Это успокоило, вопреки тому, что узнать гиганта Бхиму было даже проще, чем его самого. Воин перед ними нахмурился, однако отступил на полшага и дёрнул полуседой ус. – Я твоего тоже не знаю, брахман, и мне это не нравится. Имя. Он не мог открыть своё имя и выговорить не своё. – Моего брата зовут Риши, – сказал Бхима. – А теперь назовись сам. Воин поднял на него глаза, и над головой Юдхиштхиры словно пробежала молния и громыхнул беззвучный гром. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Бхима рассержен чужим вторжением, и он потянулся назад, тронув брата за руку: не стоило затевать свару здесь и сейчас, и даже не выяснив, что стало для неё причиной. – Чего ты хочешь от нас, почтенный? – спросил он как можно миролюбивее. Узнали их или нет? – Это ты скажи мне, чего ты хочешь от царя, брахман Риши. А заодно уж, каким зельем его приворожил. Нет, всё же их не узнали. Юдхиштхира разом расслабился и приветливо улыбнулся встревоженному царскому советнику. – Я просто пару раз говорил с царём, ничего больше. Мне не нужно от него ни денег, ни сана, ни почёта, ни земель, господин Джасвиндер... я угадал? Он человек Бхишмы, размышлял Юдхиштхира. Наверняка отпишет дедушке, вот только что? То, что царь Анги нашёл себе забаву и беседует с бродячим брахманом, или что в Анге появился шпион, или что-то ещё? И опишет ли шпиона как следует? Нельзя, чтобы Джасвиндер узнал, что у нас есть ещё трое братьев и одинокая мать, понял Юдхиштхира. Нельзя, чтобы узнал... и нельзя сделать так, чтоб не узнал. У того, кто исполнял обязанности правителя царства несколько лет подряд, наверняка полно слуг, способных выведать нужные сведения, даже если сам он совсем не похож на человека, читавшего Артхашастру. – Угадал, брахман Риши. И что же тебе нужно от царя, если не денег, не сана, не почёта и не земель? «Братской любви и признания» – сказал бы Юдхиштхира, если бы в самом деле решил ответить, никакие другие слова не сошли бы с его языка при всех усилиях. – Ты боишься, что я начну влиять на царя? – спросил Юдхиштхира вместо этого. Джасвиндер нахмурился сильнее. – Ты уже повлиял на царя. Как, ракшасы тебя задери, ты уломал его ехать на сваямвару?! – Ракшасы даже не глянут в сторону моего брата, пока я жив, а тебе лучше придержать такие пожелания при себе, – тяжело произнёс Бхима, и Юдхиштхира снова схватил его за запястье, успокаивая. Воины Джасвиндера заволновались, но приближаться без приказа не стали. – Господин Джасвиндер, не очень разумно желать смерти человеку, от которого вы чего-то хотите. Что вам нужно: чтобы я исчез или чтобы ответил на ваш вопрос? К лицу Джасвиндера прилила кровь, он яростно засопел. И вправду дедушкин вассал, мелькнуло в мыслях Юдхиштхиры. Прямой, честный и чуть что – кулак под нос. Всё, как Карна описывал, вот только решительно неясно, как эти двое смогли ужиться за последний год, особенно если Джасвиндер столь непримирим к нарушению традиций, как ему приписано. – Вот что, брахман Риши, – наконец заговорил Джасвиндер с мрачной угрозой. – Нужно, чтобы царь принял пару правильных решений, и раз ты такой умный... – Нет. Джасвиндер поперхнулся. Юдхиштхира спокойно выдержал его взгляд. После вспышек злобы Дурьодханы, бешеного пламени Карны и глухого тяжкого гнева деда ярость Джасвиндера не показалась ему впечатляющей. – Нет, – прямо повторил Юдхиштхира, поскольку намёки и иносказания стоявший перед ним человек вряд ли бы понял. – Если царь спросит у меня совета, я дам ему совет. Но при этом я буду думать о благе царя и о благе Анги, которому царь хочет принести процветание. Не о тебе и твоих желаниях, – Джасвиндер покраснел ещё больше, и Юдхиштхира забеспокоился, не хватит ли его удар. Впрочем, сердце этого человека вынесло упрямство Карны. – Если те решения, о которых ты ведёшь речь, пойдут царю и Анге на благо, то я посоветую принять их. Но сначала я должен узнать, что ты предлагаешь. По кривой гримасе Джасвиндера стало ясно, что Юдхиштхире он не поверил, но вряд ли стоило его за это винить. Те, кто живут в царских дворцах, приучаются к тому, что даже брахман или воин могут обманывать с ловкостью торговцев, желающих выгадать себе лишнюю монету. Вспомнить хотя бы царя Шакуни... нет, вспоминать о Шакуни Юдхиштхира решительно не желал. – Разве первый мой совет царю был плох? – спросил он Джасвиндера. – Почему ты уверен, что остальные окажутся хуже? – Я ни в чём не уверен, брахман Риши, я не знаю ни тебя, ни твои желания. Но если ты и впрямь хочешь добра царю и Ангу, уговори этого упрямца жениться! Хорошая жена могла бы смягчить натуру Карны. Когда Бхима женился на Хидимби, в нём родилась особая мягкая нежность, которой не было раньше, а ведь Хидимби была людоедкой-ракшаси. Однако та женщина, что выйдет замуж за их старшего брата, должна любить его, а не преследовать корыстные цели, и должна обладать таким нравом, чтобы совладать с Карной, а ещё у неё не должно быть дурных родичей. Пример царицы Гандхари научил Юдхиштхиру, что далеко не каждая женщина, даже из подходящей семьи, может стать хорошей царицей. Гандхари всегда относилась к нему с братьями по-доброму, но не могла влиять ни на мужа, ни на сыновей, а ещё привела в Хастинапур своего брата Шакуни. – Брак необходим царю, – сказал Юдхиштхира после некоторой паузы. – Однако царю не нужна жена, не способная разделить его бремя, не любящая его и с дурной семьёй. Я ничего не знаю о принцессе Драупади, но царь Друпада вряд ли будет расположен к Анга-раджу. Удивляет, что приглашение вообще пришло. О невестах Анги я также ничего не знаю, поэтому не рискну советовать. Я видел лишь одну из них, она красива и кажется достойной девушкой, но что с её отцом? Если он в самом деле презирает царя за происхождение... – Ашока? Презирает за происхождение? Что за чушь?! – перебил Джасвиндер. Юдхиштхира впился в него взглядом. – Разве генерал Ашока не считает недостойными людей, рождённых не в касте воинов? – Недостойными оружия, – поправил Джасвиндер. – Считает. И я считаю. Не зря же даже закон запрещает давать оружие кому попало? Ещё не хватало, чтобы всякий уличный бродяга таскал бы при себе нож или меч! Но царь-то наш – другое дело. Неужели они не знали? Такого не могло быть. Карна даже не носил упавиту – вопиющее небрежение, плевок в лицо всему обществу. Юдхиштхира не удивился бы, услышав от Джасвиндера требование так или иначе, а надеть упавиту на царя. – Я слышал, что царь рождён не в царской семье, – осторожно начал он. – Его отец – колесничий. Джасвиндер подёргал ус и глянул свирепо. – Колесничий, а то ж. Хороший причём! Служит самому великому Бхишме и ни разу его не подвёл. Только кто ж в здравом уме станет спорить, что у нашего царя руки вытесаны не под вожжи, и что сам Сурья-дэв благословил его на особую долю, одарив доспехом? Ашока так и вовсе думает, что такая милость не за просто так, и что как-то раз в спальню Радхи наведался не её муж... смекаешь, брахман Риши? Юдхиштхира кивнул, про себя с облегчением отметив, что подобных слухов не помнит, а значит, в своих подозрениях генерал был одинок. Мало ли какие мысли могла вызвать такая догадка у людей, понимающих, что боги уже давно не спускаются к смертным и без особой причины, такой как, например, мантра их матери. Джасвиндер вздохнул, поскрёб щёку и проворчал вполголоса: – Хотя, если б у меня была дочь, и она начала бы так смотреть на царя, я б, верно, ещё и не то придумал, даже точно зная, что почтенная Радха любого, кроме мужа, вышвырнула бы из спальни прочь, бог там или не бог. – Значит, госпожа Абхилаша пришла к царю не по приказу отца? – уточнил Юдхиштхира и, увидев потрясение Джасвиндера, поспешил пояснить: – Царь так подозревает. Что генерал Ашока ради политики готов пожертвовать дочерью, а сам презирает его и демонстрирует небрежение, высказываясь о людях низких каст, – поколебавшись, Юдхиштхира всё же добавил, пристально глядя Джасвиндеру в глаза: – Да и ты тоже. Демонстрируешь небрежение. Тот втянул воздух во всю грудь и застыл, приоткрыв рот. – Я? Я демонстрирую царю небрежение? Я?! Да это он меня в грош не ставит, хотя сам ещё как зелёный новобранец, сунувшийся в первую настоящую драку! Что он себе возомнил?!.. Юдхиштхира откашлялся. – Мне кажется, господин Джасвиндер, ты не очень хорошо понимаешь своего царя. Может, тебе тоже нужно наставление? Не было бы ничего странного, если бы Джасвиндер попытался схватить его, чтобы продолжить беседу в застенке, или просто бы ушёл. Но тот долго смотрел на Юдхиштхиру, а потом плюхнулся перед ним прямо на землю, не озаботившись даже подстилкой. – А знаешь, брахман... пожалуй, что и нужно. *** Новость о том, что царь едет на сваямвару, всколыхнула придворных, как брошенный в воду камень. Дворец окутало облако слухов, похожее на вдруг налетевший пчелиный рой. Пересуды летели за спиной Карны, он знал, что придворные, а особенно их жёны и дочери, обсуждают его сейчас, не упуская ни одной мелочи. Уж в чём, а в любви к сплетням люди высоких и низких каст ничем не отличались, это Карна знал ещё с тех времён, когда отец пытался сделать из него сносного колесничего, приставляя к воинам Хастинапура. О чём все судачили, Карна точно не знал: прислушиваться к досужей болтовне, по его мнению, было ниже царского достоинства. Но порой ему хотелось остановиться, развернуться и резко войти в только что оставленные покои, чтобы поймать чужую беседу в самый неловкий момент. Карне то и дело казалось, что о нём должны говорить дурно за то, что он осмелился добиваться руки принцессы. Казалось даже несмотря на то, что именно советники во главе с Джасвиндером настаивали, чтобы он ехал на сваямвару. Анге нужна была царица, но в глубине души Карна не чувствовал себя достойным девушки из царского рода, и видел отражение собственных сомнений в глазах окружающих. Даже у Джасвиндера, который как будто давно смирился с волей царя Дхритараштры, в речах вдруг стали проскальзывать намёки на чужое происхождение. Джасвиндер, верный сын своей страны и её законов, наверняка должен был быть смущён будущим браком. Но зачем тогда он всё это затеял? Забылся на какой-то момент, увидев шанс женить царя, или же его просто не волновало счастье чужой принцессы, к тому же, из страны, давно враждебной Хастинапуру? Карна злился от непонимания и разочарования в человеке, которого привык считать пусть и закостеневшим в традициях, но порядочным. Не обязательно действительно жениться, напоминал себе Карна. На сваямвары ездят не только для этого. Однако эти мысли не слишком его утешали. Спустя несколько дней он встретил возле своих покоев Абхилашу. – Ты дозволишь говорить с тобой, царь? Её взгляд был устремлён на Карну без прежнего напускного смущения, и пылал тёмным огнём. – Да, госпожа. Несколько озадаченный таким началом, Карна махнул рукой, приглашая её войти. Он ожидал, что она, как и прочие девушки, отступится от него, решив, что он собирается искать брака с принцессой Драупади. – Ты собираешься жениться, царь, – заговорила Абхилаша, пройдя в центр покоев и резко обернувшись. Сейчас она как никогда походила на отца, несмотря на разные черты и на женскую нежность лица. С таким же видом Ашока бросал войска в бой – непреклонно и яростно. – Ты права, госпожа. Абхилаша на мгновение замерла, словно собираясь с духом, но потом ещё больше вскинула подбородок. – У царя может быть несколько жён. Я хочу стать одной из них. Если бы в её руке вдруг блеснул наставленный на него меч, Карна бы не удивился. Но меча не было, и отразить безоружный выпад оказалось нечем. Карна молчал, уставившись на Абхилашу и чувствуя спиной взгляды служанок. Скоро об этом разговоре узнают все. – Почему ты молчишь, царь? Чем тебе так нехороша моя любовь?! Абхилаша яростно стиснула кулаки, её глаза из медово-карих стали совсем чёрными. Карна вдруг понял, что точно помнит, какого цвета её глаза. – Но ты не любишь меня, госпожа. – Не люблю, царь? Зачем же тогда, по-твоему, я уже полгода прихожу в твой дворец, и езжу на берег реки, где ты приветствуешь Сурью-дэва, и ищу твоего взгляда? Или ты считаешь, что я веду себя так с каждым мужчиной?! – Нет. Я знаю, что ты так не делаешь, – быстро ответил Карна. «Она хочет тебя вовсе не съесть», – так насмешничал принц Бхима, но действительно ли его слова были лишь уколом? – Тогда почему ты говоришь, что я не люблю тебя? Что ты обо мне думаешь, царь? Карна натолкнулся на высокую подставку для лампад и только тогда заметил, что пятится, тогда как Абхилаша наступает на него, сжав кулаки и раскрасневшись от гнева. Он остановился и вскинул руки, не позволяя ей приблизиться вплотную. – Я думаю, что ты – дочь знатного воина, и тебе не стоит связывать себя браком с сыном колесничего, который сегодня стал царём, а завтра снова может взяться за вожжи. Она отшатнулась. – Колесничий? Завтра перестанешь быть царём? Ты считаешь, что мне нужна корона, дворец и титул царицы? – недоверчиво переспросила Абхилаша. «Твоему отцу», – подумал Карна, но эти слова удержал при себе. – Ты считаешь... – губы Абхилаши дрогнули, а на ресницах вдруг блеснула влага. – Ты считаешь, что я не лучше какой-нибудь служанки, продающейся за золото?! – Далеко не все служанки готовы продаваться за золото, – оборвал её Карна, одновременно слишком сбитый с толку и готовый броситься в бой, отвечая на вызов чужой ярости. – Далеко не все дочери воинов готовы продаваться за короны! – почти выплюнула Абхилаша. По её щекам покатились слёзы. – Я... тебя я ненавижу, царь! – она развернулась и выбежала прочь, а Карна остался. Он медленно добрёл до ближайшей кушетки и упал на неё. Рассеяно шаря взглядом вокруг, Карна пытался понять, что только что случилось, когда увидел, что одна из девушек-служанок смотрит на него. Та поспешно опустила голову. – Уйдите. Шорох шагов сказал Карне, что он остался один. Некоторое время он сидел, просто уставясь в одну точку перед собой и осмысливая случившийся разговор. Она хочет тебя вовсе не съесть... Но как так случилось? – спрашивал себя Карна. Если это – правда, а всё слишком походило на правду, почему Абхилаша вздумала отдать своё сердце именно ему? Не любому другому? Не принцу? Не знатному воину? Карна жаждал признания и уважения, но никогда не хотел присваивать себе то, что не принадлежало ему по праву. А трон и женщины высших каст ему не принадлежали и принадлежать не могли. Так за что же он получил именно их, словно вор, а того, чего жаждал, так и не обрёл? Дары неправедных людей не принесут блага... Он затряс головой, прогоняя из мыслей голос отца. Нет. Дело было не в этом, не в Дурьодхане. Сам Карна делал что-то неправильно, только не мог разобраться, что именно. – Царь! Что ты опять вытворил? Почему слуги болтают, что ты разгневался на Ашоку и собираешься его выгнать? Или на дочь Ашоки, их не поймёшь. Карна вскинул голову и едва не рявкнул: «Вон!», говорить с Джасвиндером сейчас он хотел бы меньше всего. Но тот всё равно не ушёл бы просто так, а вышвырнуть его прочь с помощью стражи было бы совсем неправильно и оскорбительно. – Я никого не собираюсь выгонять, – сквозь зубы сказал Карна. – Ашока ничем меня не разгневал. – Тогда что случилось? Джасвиндер остановился перед ним, по привычке уперев руки в бока и возвышаясь, как башня. Карна поморщился и неопределённо махнул рукой, прося его сесть. Джасвиндер ещё какое-то время хмуро стоял, потом всё же отступил и опустился прямо на пол. – Царь? – Мы поссорились с госпожой Абхилашей. Но это не повлияет ни на неё, ни на её отца, тебе не стоит беспокоиться. – А на тебя, царь? Тоже не повлияет? Вопрос оказался неожиданным, и Карна напрягся, пытаясь угадать, приведёт ли ссора с Абхилашей к неприятностям. Решит ли Ашока, что оскорбивший его дочь выскочка не стоит дальнейшей поддержки? – Я оскорбил госпожу Абхилашу. Случайно, я не думал... – он помотал головой. – Если генерал потребует, я извинюсь. У него нет причин для восстания. – Какое восстание, царь?! Что ты ей наговорил?! Карна стиснул зубы. Отчитываться перед Джасвиндером было неприятно, и он предпочёл бы посоветоваться с Юдхиштхирой. Но Джасвиндер поддерживал Карну, и ему следовало всё знать, чтобы правильно действовать. – Госпожа Абхилаша сказала, что хочет стать моей женой. Джасвиндер длинно присвистнул. – Сама пришла? Вот девка! Слава богам, что у меня нет дочерей... Подожди, царь, что значит, ты её оскорбил? – Я сказал, что она достойна лучшего мужа. Потемневший и приподнявшийся было Джасвиндер рухнул обратно. – Лучшего? – переспросил он. – Лучшего мужа, чем царь?! – Лучшего, чем сын колесничего! – огрызнулся Карна. – Да чтоб тебя, царь! Что ты вбил себе в голову?! Я ж тебе уже неделю твержу, что нет никому дела до того, кто там тебя растил... – Нет дела?! – Карна вскочил. – Мои родители – достойные люди, достойней многих из тех, кого я увидел в совете! Я не стыжусь их! Никто не смеет делать вид, что их нет! Если бы они согласились, я окружил бы их почётом... – он задохнулся, вспомнив слёзы матери и скорбное лицо отца. Дары неправедных людей не принесут блага... Джасвиндер тоже поднялся, Карна шагнул к нему вплотную, глаза в глаза, грудь в грудь. Джасвиндер был опытен, видел немало сражений и легко справился бы с другим таким же молодым воином. С другим. – Принц Дурьодхана признал, что я заслуживаю право на лук и на уважение, я, сын колесничего. Вам всем придётся с этим смириться. Даже тебе и великому Бхишме! Они стояли и смотрели друг на друга, потом Джасвиндер неожиданно спокойно хмыкнул. – А ты думаешь, я б служил тебе, если бы не... как ты сказал? Смирился? Плохо же ты меня знаешь, царь. Карна немного отступил, удивлённый его миролюбием. Джасвиндер тяжело шумно вздохнул и поскрёб усы, как всегда в сильной задумчивости. – Я помню Адирадху, он славный колесничий, и я не говорил, что это не так. Но на твоей голове корона, а твой лук и доспехи – лучшая крепость Анги. Так что уже неважно, у кого ты там родился. Выкинь эти глупости из головы, царь, видят боги, всем станет легче! Возможно, от этого кому-то и стало бы легче, но позволять себя оскорблять Карна не собирался. *** – Почему ты думаешь, что тебя обязательно хотят оскорбить? – спросил Юдхиштхира, чувствуя, что начинает сердиться. Они вновь сидели на берегу реки, солнце поднималось всё выше, и день уже становился жарким, только от воды тянуло приятной прохладой. Но куда сильнее, чем солнце, палило дурное настроение Карны. С тех пор, как было объявлено о сборах на сваямвару, он был напряжён почти всё время, и чем дальше, тем большее напряжение от этого чувствовал Юдхиштхира. Он встречался с Карной снова и снова, почти каждый день, однако теперь это из удовольствия превращалось в тяжёлую работу. И вряд ли это могло закончиться хорошо. Что стряслось на этот раз, Юдхиштхира уже знал: накануне к нему снова приходил господин Джасвиндер. Этот человек теперь вызывал у Юдхиштхиры глубочайшее уважение своей преданностью как дедушке Бхишме, так и Карне, а ещё способностью выдерживать упрямый и тяжёлый нрав их брата. Разговорить Карну сегодня удалось только благодаря тому, что Юдхиштхира заранее понимал, о чём спрашивать. И его поразило то, насколько отличалась оценка событий в устах Карны. Юдхиштхира мимолётно подумал, что если когда-нибудь ещё ему выпадет творить суд, то никогда не стоит верить свидетелям, даже если они предельно искренне. Нельзя сказать, что он не знал этого раньше, но сейчас старая истина засияла перед ним особенно ярко. – Почему ты думаешь, что тебя обязательно хотят оскорбить? Твоё происхождение, конечно, должно вызывать беспокойство, но это не значит, что каждый кшатрий или брахман захочет тебя уязвить. – Ты добр, принц Юдхиштхира, – резко ответил Карна. – Добр и благороден, и я помню, что даже меня ты согласился простить. Но я не встретил ни одного ещё одного такого же человека. Это неправда, хотелось возразить Юдхиштхире, но вряд ли прямое обвинение в обмане заставило бы Карну прислушаться, скорее наоборот. Юдхиштхира попытался смягчить слова: – Я не обвиняю тебя во лжи, но мне сложно в это поверить. Разве моя мать не дарит тебе благосклонность? Разве сам бхагаван Парашурама не согласился взять тебя учеником? Лицо Карны вдруг исказилось от неподдельной боли. – Бхагаван Парашурама... – начал он неожиданно глухо и замолчал. Юдхиштхира смотрел на него, пытаясь понять, что это значит. Сглотнув, Карна встретил его взгляд заблестевшими глазами и закончил: – Бхагаван Парашурама отказался от меня, когда узнал, что я не брахман. Юдхиштхире понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить эти слова, его разум отказывался принимать объяснение, которое напрашивалось само. Грудь Карны тяжело вздымалась, и больше он не говорил ни слова. Спустя длинную паузу Юдхиштхира всё же решился уточнить: – Ты сказал «узнал»? Как он мог не знать, кого берёт в ученики? Карна быстро облизнул губы, потом вскинул голову уже знакомым упрямым движением, словно собирался броситься в бой или прыгнуть в пропасть со скалы. – Я солгал ему. На несколько мгновений Юдхиштхира ощутил подлинный ужас. Никогда ещё порочность лжи не представала перед ним во всей своей уродливости, даже когда мать призналась им в своей ошибке. Во всяком случае, их мать не лгала, она... молчала. – Но... почему? – выдохнул Юдхиштхира потрясённо. – Почему ты не требовал справедливости, разве бхагаван отказал бы тебе? С тобой же воистину поступали несправедливо! Почему?.. – Потому что наставник Дрона прогнал меня, а твой брат Арджуна погасил мои стрелы! Потому что я не верил, что в мире осталась справедливость! Юдхиштхира молча смотрел на него, не зная, что можно сказать, не понимая даже, что чувствует. Какие же гордыня и отчаяние жили в сердце его старшего брата, если решился на подобное? Сделав ещё пару вдохов, Карна добавил: – Это была ошибка. Что ж, во всяком случае, он осознал, что совершил грех. Впрочем, как и всегда, это не остановило Карну и не заставило попытаться найти иной путь к своей цели. Он продолжал совершать ошибки, доверяясь тем, кому не следовало, отталкивая тех, кто мог бы ему помочь, и сражаясь с миром там, где стоило бы просто поговорить. – Разве это не научило тебя тому, что не следует судить о людях предвзято? – спросил Юдхиштхира. – Ты обвиняешь людей в том, что они презирают твоё происхождение, но ведь твой поступок, а не происхождение заставили бхагавана Парашураму отвернуться от тебя. Если бы ты заранее не счёл, что он отвернётся от тебя, всё сложилось бы иначе. Юдхиштхира видел, как наливается грозовой чернотой взгляд Карны с каждым словом, как грудь вздымается всё чаще и сжимаются кулаки. Следовало сгладить резкость, чтобы Карна захотел слушать, но Юдхиштхира не успел. Ноздри Карны затрепетали от ярости. – Нет, принц Юдхиштхира, я знаю, что бхагаван Парашурама не отказал бы мне, но он не человек, а сам господь! И нет смысла равнять его с людьми, так же, как нет смысла сравнивать святость вод Ганги с ручьём рядом с глухой деревни! В людях нет его добродетели! Всё изменилось бы, говоришь ты? Разве это так? Разве поверил бы мне хоть кто-то, если бы тогда я пришёл на состязания и объявил о том, что сам бхагаван Парашурама признал меня достойным? Разве кому-то было бы дело до этого в то время, когда, как вы все думали, на кону оказалась честь династии Куру?! Разве твой брат Арджуна согласился бы выйти на бой, а твой брат Бхима не сказал бы, что колесничему нечего делать на состязании принцев?! – Охолони, Анга-радж, – оборвал его Бхима, вдруг шагая вперёд и вставая перед Карной. – Да, сказал бы. Будь ты самим Сурьей-дэвом и спустись на огненной колеснице, я б сказал, чтобы ты шёл прочь. Потому что ты помог моему врагу и напал на моего брата. А я не люблю, когда обижают моих братьев и спасают моих врагов. И неважно, кто это делает. – Бхима, Анга-радж... – Юдхиштхира взволнованно поднялся и шагнул к ним, но те словно не услышали. – Но если бы я презирал тебя и взялся бы оскорблять, Анга-радж, ты бы это заметил, – продолжил Бхима. – Но я признаю, что ошибся, сказав, что ты не достоин состязаний принцев. И мне нет дела до твоего происхождения, и до происхождения любого, кто научился держать оружие – лишь бы держал. А чтоб ты поверил, готов сразиться с тобой хоть прямо сейчас! – Бхима, хватит!.. Юдхиштхира решительно шагнул к ним, ловя Бхиму за локоть, но был вынужден отскочить, потому что резко и без предупреждения Карна ударил Бхиму грудью в грудь. Они сцепились в бойцовской хватке прямо, где стояли, как были, без оружия и подготовки. Юдхиштхире осталось лишь смотреть, про себя проклиная всё на свете, а особенно вспыльчивые характеры своих братьев. Он оглянулся, проверяя, не бегут ли воины спасать царя, и тогда вспомнил, что и в этот, и в предыдущие разы Карна велел страже отправляться в Анга-Прадэш, оставив его одного. На берегу остались лишь колесница и возница, который сейчас спешил на помощь своему царю. Юдхиштхира преградил ему дорогу. – Не нужно. Несмотря на то, что бой требовалось остановить, было бессмысленно вдвоём пытаться растащить разозлённых Бхиму и Карну. Возница возмущённо затряс головой. – Вы напали на царя! Если с ним что-то случится!.. – Нас заживо сварят в масле, я знаю. Возница отчётливо скрипнул зубами, однако попятился обратно. Надеясь, что он не бросится за отосланной стражей, Юдхиштхира вновь повернувшись к Бхиме и Карне. Они топтались, как два медведя, обнимая друг друга и стараясь свалить один другого в грязь. Их надо было остановить, немедленно, до того, как Бхима уложит Карну на обе лопатки, ещё раз его унизив. Надо было, но... Юдхиштхира моргнул и вдруг понял, что прошло уже достаточно времени, а Карна до сих пор стоит на ногах, хотя никому из них не удавалось продержаться против Бхимы так долго. Конечно, Бхима всегда щадил братьев и боролся с ними не в полную силу, но и Накула с Сахадевой, и Юдхиштхира, и даже Арджуна уже глотали бы пыль, задавленные его мощным телом. Карна сделал сильный рывок, и они с Бхимой рухнули на землю и покатились, не размыкая объятий. Ало-золотой шёлк царских одежд жалобно затрещал, приречный песок оседал на золотых украшениях, волосах и небелёном холсте. Юдхиштхира продолжал смотреть, уже неуверенный, что должен непременно вмешиваться. Он медленно сел на камень, ощущая, как сводит спину напряжением. Борьба продолжалась, и Юдхиштхира смотрел, как завороженный. Теперь он, наконец, увидел, как бережно держит Карну Бхима, несмотря на жестокое сопротивление. Так осторожен он бывал разве что с Накулой и Сахадевой, младшими, которым в бою всегда приходилось тяжелее остальных. У Юдхиштхиры перехватило дыхание, и он лишь наблюдал, как перед ним разворачивается чуждый и странный ему, но несомненный разговор. Такой, на который он сам был не способен. Никто не брал вверх. То один, то другой прижимали второго к земле, чтобы почти тут же оказаться скинутыми обратно. Какой-то камень рассёк локоть Бхимы длинной кровавой царапиной, давно слетевшая корона Карны теперь лежала недалеко от ноги Юдхиштхиры. Наконец, спустя какое-то бесконечное время, они расцепились и рухнули рядом, тяжело дыша. Юдхиштхира с облегчением отметил, что это можно назвать ничьей, которая вряд ли может кого-то унизить. – Если бы у меня был лук, ты бы проиграл! – выпалил Карна с какой-то мальчишеской обидой. Бхима затрясся от смеха, перешедшего в усталый стон. – Арджуна тоже всегда так говорит. – Арджуна? – Карна попытался сесть, но упал обратно. Его грудь ходила ходуном и была залита потом, а царские одежды годились теперь разве что на милостыню нищему. – Арджуна, – подтвердил Бхима. – Может вы с ним и несравненные лучники, но в борьбе вам со мной не тягаться. А скажи-ка мне, к слову, Анга-радж, про Арджуну ты тоже думаешь эту чушь? Что он тебя не уважает и считает недостойным? Что ты там говорил про то, что он погасил твои стрелы? Ты же бросил вызов, что он, по-твоему, должен был делать? Карна нахмурился и всё-таки сел. Юдхиштхира видел, что прежняя злость оставила его, сгорела в яростной борьбе. – Арджуна... – начал Карна сквозь зубы и замолчал. Юдхиштхира отдал бы что угодно за то, чтобы в точности узнать его мысли. Что он вспоминал, опять те проклятые состязания? Или обещание поединка? Или школу наставника Дроны, откуда его прогнали? – Между прочим, Анга-радж, ты заставил его плакать. А я не люблю, когда плачут мои братья. Так что даже если я тебя обидел, то ты меня тоже, поэтому давай считать, что мы в расчёте. И ладно, в тот раз я был неправ, ты – отличный воин и стоишь любого принца. – Плакать? – тихо переспросил Карна. Юдхиштхира решил, что пора, наконец, вмешаться. – Арджуна был расстроен, – подтвердил он. – Мы не знали о тебе ничего, Анга-радж, ты просто появился, бросил ему вызов, и при любом удобном моменте демонстрировал свою ненависть. Арджуна очень переживал, что совершил какой-то грех, сам не зная о том. Я не зря тебя спрашивал. Карна открыл и закрыл рот, потом опустил голову и начал вытирать мокрое от пота лица краем чадара. Потом поднялся и попытался стряхнуть песок с одежды и груди. Его богатые ожерелья сбились на сторону, один браслет сполз с плеча на локоть. – Принц Арджуна не совершал греха, – наконец произнёс Карна, как в прошлый раз. Так же, но по-другому. – Об этом мы уже догадались, – хмыкнул Бхима, и Юдхиштхира нахмурился. Тот ответил честным безмятежным взглядом и тоже поднялся, отряхиваясь. – Ну, как, Анга-радж, полегчало? Карна сердито вскинулся и резко отвернулся от него. – Арджуна здесь? – вдруг спросил он. – В Анга-Прадэше, с вами? Не решил ли он, что всё же должен получить поединок, забеспокоился Юдхиштхира. Но солгать он не мог, да и не хотел. – Да. С нашей матерью и другими братьями. Ты хочешь видеть его или драться с ним? Анга-радж, если вы начнёте поединок, то весть о том, что сыновья Панду живы, разнесётся по всей Арьяварте в считанные недели. И когда в Хастинапуре узнают... Карна сник. Ему нужен этот поединок, понял Юдхиштхира, нужен, как вода человеку, прошедшему пустыню. Он не понимал, почему и зачем, но Карна отличался от него и ценил язык ударов куда больше слов. – Я не стану искать поединка с Арджуной. Во всяком случае, пока вы остаётесь в безвестности, – неохотно произнёс Карна. Бхима смачно хлопнул его по плечу, кажется, едва не свалив. – Если станет невмоготу, всегда можешь обращаться, Анга-радж. Только в следующий раз захвати с собой ладду, а то после драки мне всегда страшно хочется есть. Конечно, лучше бы ладду приготовила мама, но во дворце их всяко наделают больше. – Бхима, прекрати, – твёрдо попросил Юдхиштхира и с удивлением заметил, как дёрнулись уголки рта Карны в намёке на улыбку. Будто пытаясь скрыть своё веселье, тот быстро отвернулся и посмотрел на солнце, которое почти подошло к зениту. – Я должен идти. Меня ждёт совет. Юдхиштхира кивнул и подал ему упавшую корону. – Если хочешь ещё и моего совета – извинись перед господином Джасвиндером, Анга-радж. И поговори с генералом Ашокой, без свидетелей. В конце концов, ты действительно обидел его дочь ложными подозрениями. – И если тебе снова покажется, что тебя оскорбляют, спроси, в самом деле, так ли это, – добавил Бхима. Юдхиштхира тихонько ткнул его в бок. Карна снова нахмурился и подтянул сползший браслет обратно на плечо. – Благодарю, принц Юдхиштхира. Я подумаю об этом, – его тон был довольно сухим. – Моё почтение. – Меня он, значит, не благодарит, – проворчал Бхима ему вслед. – Брат, как думаешь, сегодня во дворце решат, что началась война или всё же нет? Война? Юдхиштхира посмотрел на потрёпанного Карну и хмыкнул. – Не скажу про войну, но готов поспорить, сегодня вечером нам предстоит ещё одна встреча с господином Джасвиндером. Оставалось лишь молиться, чтобы чей-нибудь ещё шпион, которых наверняка полно в Анга-Прадэше, не выяснил, кто они на самом деле. Если они намеревались и дальше скрываться, то должны были покинуть Ангу. Но они не могли покинуть Ангу, потому что не могли оставить Карну. Что же, подумал Юдхиштхира, это риск, но ради брата он пойдёт на риск. – И, Бхима... спасибо. Я уже не знал, что делать. Бхима положил руку ему на плечо. – Ты очень умный, старший брат, и ты всегда знаешь, что должно, а что нет. Но ты никогда по-настоящему не понимал, что такое воинский пыл. Так что оставь это мне и Арджуне. И ему, – он кивнул на отъезжавшую колесницу. – Да. Да, ты прав. Сжав его плечо ещё на мгновение, Бхима убрал руку и звонко хлопнул ладонями в просящем жесте. – А раз я прав, то мне достанется лишняя порция еды? Я правда голоден. Как думаешь, в следующий раз старший-старший вспомнит про ладду? *** Советы Юдхиштхиры и Бхимы оказались неожиданно полезными. Куда более полезными, чем Карна, полный злостью и обидой, готов был признать поначалу. Как они смели утверждать, что он сам виновен в своих несчастьях?! Не он установил традиции общества, и не по своей воле родился таким, что мог втиснуться в рамки этих традиций, лишь убив большую часть себя. Карна отказывался признавать справедливым требование умереть ради сохранения буквы земного закона, отступление от которого никому не причинило бы вреда! Однако выбросить из головы слова Юдхиштхиры он не смог, а горечь расставания с бхагаваном Парашурамой и утраты его любви поднялась из глубин прошлого и вновь разъедала душу Карны горячей серой. Он совершил ошибку тогда, и был справедливо наказан за свой проступок. И он ошибался после – когда невольно нанёс оскорбление династии Куру, даже не подозревая о том. Душа Карны яростно металась от ярости к отчаянию и обратно, а его разум не мог избавиться от мучительного вопроса – сколько же раз он ошибся? Он оказался неспособен найти ответ, и единственное, что пришло Карне в голову при следующей же встрече с Джасвиндером – в самом деле спросить. Разговор вышел тяжёлым, куда более тяжёлым, чем все предыдущие споры о политике, Карна услышал и сказал куда больше неприятных вещей, чем был готов. Но он вынужден был признать, что его происхождение действительно значило не так много, как ему казалось, а после того, как схлынул гнев, пришло облегчение. Так на месте отпылавшего пожара из золы и пепла начинает прорастать новая зелень. Нельзя сказать, что отношение Карны к Джасвиндеру сильно изменилось, но понимать и договариваться с ним ему стало куда проще. После этого он рискнул так же побеседовать с Ашокой. Это тоже получилось сложно, Карне пришлось извиняться, но даже несмотря на это в какой-то миг он был уверен, что генерал откажется служить ему дальше. Однако обошлось, и между ними наконец-то установилось равновесие. После всего этого Карне пришлось ещё раз благодарить Юдхиштхиру и признать, что тот был прав. Юдхиштхира, к его облегчению, не стал демонстрировать торжество победителя, и впервые за несколько недель они снова говорили спокойно и долго. Царица Кунти с сыновьями продолжали оставаться в Анга-Прадэше и как будто не собирались уходить. Это по-прежнему приводило Карну в недоумение, он не понимал, как можно отказаться от борьбы за своё право и выбрать жизнь отшельников. И ещё больше не понимал, почему Юдхиштхира, считавший верным путь смирения, не осуждал его самого за войну со всем обществом. Но в то же время Карна испытывал облегчение от того, что война сыновей Панду с Дурьодханой и правда откладывалась на неопределённое время, а царица Кунти находилась в безопасности. Хотя Карна чувствовал неудобство от того, что она обитает в приюте для паломников и спит на тростниковой циновке, а не во дворце на мягкой удобной постели. Но приглашать царицу Кунти во дворец было бесполезно и небезопасно, а просто дать ей всё, чего она заслуживала… Оскорблять её милостыней Карна не смел, подарок следовало вручать лично. Во всяком случае, так сказал принц Юдхиштхира, когда Карна, с трудом подбирая слова, попытался выяснить у него, не нуждается ли в чём-то его мать. – Подарок от сердца не может оскорбить, Анга-радж, а твоему мама и вовсе обрадуется. Но подарки не передают через посредников, когда есть возможность вручить их в руки. Вручить подарок лично означало прийти и увидеть царицу Кунти, а ещё Арджуну, и Карна слишком сильно жаждал этого, чтобы позволить себе. Мои дети... Слова, брошенные в отчаянии, и не более того, однако они преследовали его. Карна тосковал без матери, оставшейся в Хастинапуре, а царица Кунти была совсем близко. Но он по-прежнему не считал правильным искать у неё утешения, потому что мама Радха ничем не заслужила подобной неблагодарности, кроме того, Карна по-прежнему желал столкновения с Арджуной и слишком боялся утратить огонь этого соперничества. Ему и так было всё труднее помнить об Арджуне, как о враге, как о воине, что стоял в свете солнца, заняв его место. Особенно после рассказов Бхимы о том, как Накула с Арджуной неделю пытались «лечить» совершенно здоровую женщину или как Арджуна с Сахадевой убегали от костыля разгневанного брахмана, с которым затеяли спор. В общем, идти к царице Кунти Карна не собирался, однако после того злополучного разговора мысли его то и дело занимал вопрос, что можно было бы ей подарить. Изысканной еды? Жемчуга или украшений? Цветного шёлка? – Новое ожерелье, царь? Или кольца? – Нет. Карна обвёл взглядом мастерскую. Господин Сушил считался в Анге одним из лучших мастеров, и большая часть царских украшений из тех, что не были военной добычей, вышли из его рук. – Тогда чего желает царь? Говоря откровенно, чего он желает, Карна сам до конца не понимал, и зачем пришёл сюда – тоже. Он провёл пальцами по широкому браслету из пяти узорных цепочек, скреплённых пластинами с гравировкой из лотосов. Слишком броско, слишком дорого. Царица Кунти не носила ничего подобного, как и подобает вдове. При мысли о царице Кунти Карна отдёрнул руку от браслета, словно обжёгшись. – Вот этот будет хорош для сваямвары. – Голос Сушила вернул Карну в мастерскую, к ещё одному браслету из четырёх литых колец. – На сваямваре соберётся множество царей, и каждый попытается перещеголять других. – Воину следует хвалиться не украшениями. – Может и так, – Сушил окинул Карну взглядом. – И то сказать, царь, ты не из тех, кому нужны причудливые украшения, чтобы люди смотрели на них, а не на слабые руки. Но большинство царей как сороки – лишь бы блестело побольше да поярче. Уж я-то знаю, – он вдруг чуть изменился в лице и прикрыл рот ладонью. – Только не гневайся! Карна сделал вид, что не слышал последних слов. – У тебя есть что-нибудь простое? Чётки или женские бусы попроще. Сушил торопливо метнулся искать, а Карна снова спросил себя, зачем чего-то от него требует, если не собирается никуда идти и ничего дарить, а Юдхиштхира ясно дал понять, что не станет посредником. Вернувшись, Сушил выложил несколько ниток разного жемчуга, белого и чёрного, бусы из нефрита и рубина. Царица Кунти носила простые сари и сердоликовые ожерелья, и любые из этих бус слишком выделялись бы, кроме… Карна протянул руку и вытащил самую скромную нитку чёрного агата. Сушил всплеснул руками. – Ох, это не царское украшение, прошу прощения. – Это то, что мне нужно, – остановил его Карна и напомнил себе, что ему ничего не нужно. – Если царь дозволит вмешаться, это действительно не царское украшение. И не мужское. Карна резко обернулся к Раджану, гадая, когда же тот вошёл. – Я не собираюсь надеть его на следующий совет, если это тебя беспокоит, господин министр. Сложив бусы, Карна убрал их за пояс. Раджан улыбнулся и кивнул. Его улыбка Карне не нравилась, в ней всегда проступала снисходительная насмешка. – Меня радует, что царь понимает, что ему можно носить, а что не стоит. Мы все ждём сваямвары, а принцессу древнего и богатого царства не так просто поразить. Говорят, род Друпады взошёл на царство ещё во времена великого Ману, дочь же была подарена ему богами. «Намекаешь ли ты на то, что мне не следовало бы даже смотреть в сторону принцессы?» – подумал Карна, но вслух не сказал. Несмотря на то, что с частью советников стало легче договариваться, когда Карна начал спрашивать, что значат их слова, Раджан был одним из тех, с кем новая тактика не работала. Его презрение Карна ощущал буквально кожей, но ни разу не сумел поймать на слове. Раджан ухитрялся повернуть всё так, что подозрения Карны в насмешке начинали выглядеть в лучшем случае глупо, а в худшем – будто он сам оскорблял ни в чём неповинного человека. Пытаться уличить Раджана Карна перестал, укрепившись в своей к нему неприязни и в мнении о том, что хотя не для всех людей высших каст происхождение имеет большее значение, чем поступки, но для многих из них. – Благодарю, Сушил. Больше ничего не нужно, – сказал Карна мастеру и попытался уйти. Раджан, однако, почти сразу догнал его, только бросив Сушилу на прощание, что к сваямваре царские дары должны быть готовы. Карна понял, что сегодня не сможет от него отделаться. – Что ты хочешь? – Я хочу напомнить тебе, царь, о моём несогласии с господином Джасвиндером по поводу налогов. Мне хотелось бы быть уверенным, что на этот раз вопрос решится благополучно. Следовало ли понимать эти слова как то, что раньше подобные вопросы решались неблагополучно? Спрашивать Карна снова не стал. – На завтрашнем совете мы обсудим вопрос, – ровно сказал он. – Уверен, останетесь довольны и ты, и Джасвиндер. – Мне показалось, в последнее время господин Джасвиндер всегда доволен решениями совета и твоими, царь. Как у него это получается? Я хотел бы знать, чтобы тоже достигнуть подобного удовлетворения, – задумчиво протянул Раджан, и в его тоне Карне снова почудилась скрытая издёвка. «Чего он хочет?» – думал Карна, невольно ускоряя шаг. Раджан, конечно же, не отстал, и нелепо было бы этого ждать. – Наверное, мне тоже следует наведаться к тем брахманам на берегу реки. Это их наставления, видно, приводят к единению сердец. – Наставления брахманов ценнее золота, – согласился Карна, окончательно переставая понимать, о чём идёт речь. – Но в совете редко об этом вспоминают. Я не ждал, Раджан, что ты захочешь спрашивать совета у нищих попрошаек... так, кажется, знатные воины зовут брахманов? На несколько мгновений лицо Раджана перекосилось от несомненной досады, он резко втянул воздух носом, но быстро взял себя в руки. – Если Джасвиндер и ты, царь, не брезгуете говорить с ними, то и мне не должно быть зазорно, верно? Должно быть, это какие-то особенные брахманы, которые дают советы, одинаково привлекательные вам обоим. Или, может быть, одному из вас они дают те советы, которые напевает им второй. От необходимости отвечать Карну спасло появление слуги, который с почтительным поклоном протянул свиток, скреплённой знакомой печатью. С некоторых пор послания от Дурьодханы Карна приказал вручать себе немедленно, не оставляя ждать, как все прочие письма. – Завтра, Раджан, – сказал Карна, поспешно беря письмо. – Мы всё решим на совете. – Как скажешь, царь. Раджан был раздосадован, и это могло повлиять на обсуждение, но сейчас Карну это мало волновало. Он торопливо зашёл в ближайшие покои, сломал печать и впился глазами в крупные ровные строчки. Послание оказалось столь же коротким, как и остальные, но на этот раз куда более ёмким. Дурьодхана сообщил о своей коронации, прошедшей полтора месяца назад, про которую Карна и так уже знал, а ещё выразил надежду на встречу в Панчале. Карну снова охватило сожаление от того, что он не смог разделить триумф друга, и коснулась лёгкая обида на то, что Дурьодхане понадобилось так много времени, чтобы сообщить о своей радости. Карна поспешно задавил обиду, давая место предвкушению от предстоящей встречи. Дурьодхана хотел видеть его! Хорошо, подумал Карна, что он позволил Джасвиндеру и Юдхиштхире уговорить себя участвовать в сваямваре. Джасвиндер и Юдхиштхира. Карна замер, пытаясь поймать мысль, и почти сразу вспомнил, что говорил ему Раджан. Джасвиндер ходил советоваться с Юдхиштхирой? Или... что там Раджан хотел сказать? Что Юдхиштхира обманывает одного из них, заставляя действовать так, как хочет другой? Но зачем бы ему это понадобилось? Взгляд Карны упал на письмо, которое всё ещё держал в руках, и его вдруг охватила дрожь. Знал ли Джасвиндер, что говорит с наследным принцем Хастинапура? С бывшим наследным принцем. Или всё же настоящим? Даже если Дурьодхану искупали в молоке – пока Юдхиштхира жив, кто из них считается коронованным наследником? И что нужно было Джасвиндеру от этого наследника? Карна попытался осторожно свернуть письмо дрожащими руками. Джасвиндер ненавидел Дурьодхану и считал, что его следовало убить ещё в колыбели. Но Юдхиштхира сказал, что не станет пытаться возвратиться в Хастинапур. Юдхиштхира не мог лгать, и он действительно ушёл из Хастинапура. Зато он пришёл в Анга-Прадэш, корону которого отдали Карне, но правил которым Джасвиндер, и правил бы до сих пор, если бы не ссора после трагедии в Варнаврате. Почему Юдхиштхира пришёл именно сюда? И не хотел ли он самого начала встретиться с Джасвиндером, чтобы… Чтобы что? Собрать армию и явиться в Хастинапур с оружием, в попытке вернуть подаренный ему титул силой? Нет, он же сказал, что ему не нужен трон Хастинапура. Чего хотел Юдхиштхира от Джасвиндера? Или... Джасвиндер от Юдхиштхиры? Джасвиндер мог настаивать на том, чтобы принц вернулся в Хастинапур и сверг «демоническое отродье». Карна стиснул челюсти. Подозрение в том, что Джасвиндер или Юдхиштхира договаривались за его спиной о смерти его друга, почему-то пронзило его тело настоящей болью. Думать об этом оказалось невыносимо, будто получить удар в спину от... От кого? Юдхиштхира и Джасвиндер не были Карне друзьями. Они просто помогали ему, один из чувства долга, другой из милосердия. Но действительно ли они помогали ему? Юдхиштхира отказался от Хастинапура, но правда ли потомок царей, сын Панду, смирился с тем, что его лишили трона? Может, его отречение означало, что он вознамерился получить себе другое царство и стать независимым от воли дяди и брата? Карна заметался по покоям, словно пытался угнаться за бешено помчавшимися мыслями. Хотел ли Юдхиштхира забрать Ангу у Хастинапура – у Дурьодханы? За этим ли он на самом деле явился? Застонав сквозь зубы, Карна остановился и тяжело опёрся о стол. Его сердце бешено стучало, грудь ныла, а в глазах вскипали злые слёзы. Если всё так!.. Если он оказался обманут без слова лжи!.. Если это пустые подозрения? Ему уже приходилось ошибаться в людях. Нужно спросить, понял Карна. У Джасвиндера или у Юдхиштхиры. Нет, тут же поправил он себя, только у Юдхиштхиры: Джасвиндер мог солгать. Завтра. Завтра на берегу. Сердце продолжало ныть, и в горле встал тяжёлый ком, который не получалось сглотнуть. Или сегодня. Помедлив ещё несколько секунд, Карна быстро вышел из покоев и отправился на конюшню. Вскоре он подъезжал к приюту, где должны были жить сыновья Панду. Уже опустился вечер, прощальные красные лучи солнца красили крыши домов, а внизу лежали густые тени. Карна соскочил с коня, намотал поводья на изгородь и широко зашагал к входу под изумлённый шёпот нескольких престарелых брахманов, расположившихся под стеной дома. – Анга-радж? Юдхиштхира оказался прямо во дворе и окликнул его первым. Резко повернув, Карна буквально подлетел к нему. – Зачем вы пришли в Ангу? Юдхиштхира моргнул. – Анга-радж? – недоумённо повторил он. – Моё почтение. Что случилось? – Зачем вы пришли в Ангу? – напряжённо повторил Карна. – Вы могли отправиться куда угодно, но пришли сюда – зачем? Юдхиштхира покосился на брахманов и покачал головой. – Давай войдём в дом, Анга-радж. Карна скрипнул зубами от этой задержки, но кивнул. Они прошли внутрь длинного глиняного здания с чередой маленьких комнаток, в которых могло поместиться достаточно паломников. Пандавы обустроились в самой дальней комнатушке и, судя по всему, соседей у них не было. Принц Накула вскочил со своей циновки, когда они вошли, а принц Сахадева просто вскинул голову и замер. Карна их едва заметил. – Так что случилось? – повторил Юдхиштхира, останавливаясь и оборачиваясь к Карне. Он казался спокойным, только напряжённая спина выдавала волнение. – Зачем вы пришли в Ангу? – в третий раз спросил Карна. – Ты хотел забрать его у Дурьодханы? С помощью Джасвиндера? – Что?! – воскликнул Накула, а на лице Юдхиштхиры отразилось изумление и как будто – на мгновенье – облегчение. – Нет, – без раздумий ответил он. – Мне не нужен Анга-Прадэш, и я говорил тебе, что не собираюсь продолжать войну с Дурьодханой. А господин Джасвиндер не знает, кто мы, и я надеюсь, что и дальше не узнает. Несколько мгновений Карна отчаянно всматривался в его лицо, потом медленно выдохнул. Невидимая рука, стискивавшая его сердце всё это время, разжалась. Юдхиштхира смотрел в ответ, и Карна почувствовал смущение под его пристальным взглядом. Зачем он примчался сюда, почему не стал ждать завтрашнего дня, чтобы задать свой вопрос? – Могу теперь я узнать, что всё-таки случилось, Анга-радж? – И почему ты обвиняешь моего брата в обмане, – раздался из-за спины голос, от которого по телу Карны прошла волна пламени. Он замер, ощущая, как колотится сердце, потом очень медленно обернулся. – Ужин готов, и мама велела позвать всех, – добавил Арджуна, едва узнаваемый в облике брахмана, и в то же время точно такой же, как раньше: спокойный, насмешливый и самоуверенный, несмотря на бедную одежду и испачканный в саже кончик носа. – Ты поздороваешься с нашей матерью, Анга-радж? «Нет!» – подумал Карна почти испуганно. Он так и не понял, почему, вопреки этому, через совсем короткое время сидел на заднем дворе приюта перед маленьким костром, держа в руках гороховую лепёшку. – Мог бы захватить из дворца ладду, Анга-радж! *** Они расположились вокруг очага всемером, и это оказалось непривычно и потому несколько неудобно. Карна застыл, словно натянутая тетива, Юдхиштхира видел, как сводит напряжением его плечи. Его волнение перекинулось на остальных, и сегодня не было привычной расслабленности и шуток, и уж конечно никто из них даже не попытался накормить друг друга, как они привыкли за время своего отшельничества. Сахадева отступил куда-то в тень, на самую границу света от костра, стараясь стать незаметней, чего за ним не водилось с тех пор, как они покинули Хастинапур. Накула косился на Карну со смесью любопытства и настороженности, которые ему удалось бы скрыть от постороннего человека, но не от братьев. Бхима как будто был расслаблен, но от него до сих пор никто не услышал ни единой подначки. Лишь только Арджуна улыбался с совершенной безмятежностью. Сам Юдхиштхира чувствовал себя странно, присутствие Карны не давало ему расслабиться, и это вызывало досаду. Он привык, что вечера принадлежат только семье, и даже в Хастинапуре, если только находилась возможность, он старался освободить послезакатные часы для матери и братьев. Карна тоже был его братом, напомнил себе Юдхиштхира. Да, но не был частью их круга, их тесно слитой группы, в которой каждый понимал другого не то, чтобы с полуслова – с полувздоха. Поблагодарив, Карна взял у их матери лепёшку с осторожностью, словно никогда раньше не видел подобной еды. С таким же видом когда-то Бхима принимал незнакомые блюда из рук Хидимби, разве что обнюхивать лепёшку Карна не стал. Мысль вызвала у Юдхиштхиры невольную нежную улыбку. Он не скучал по ракшасам, но в его памяти сохранилось немало приятных минут, связанных с жизнью там. Карна начал есть и остановился со странным недоумением на лице. – Вкус другой, – сказал он. Они впятером удивлённо уставились на него. Вкус лепёшек их матери был таким же, как и всегда, таким же, каким был ещё в то время, когда она готовила для них и отца вместе с матушкой Мадри давным-давно. – Конечно, другой, – безмятежно ответила Кунти. – Каждая женщина готовит по-своему, и еда, приготовленная женой, никогда не станет такой же, как приготовленная матерью. Ах да, стоило сразу догадаться, подумал Юдхиштхира, испытывая некоторую неловкость. – Я не хотел оскорбить тебя, царица-мать, – пробормотал Карна, и Кунти улыбнулась ему по-прежнему ласково и спокойно, но Юдхиштхира видел тень глубокой печали в её глазах. Заметил ли её Карна? Наверное, нет: те, кто мало знал Кунти, редко оказывались способны различить её настоящие чувства, хотя для Юдхиштхиры с братьями они были прозрачны, словно капля чистой воды. – Мамина еда лучше, – без тени сомнений заявил Бхима, вызвав у Кунти улыбку. – Хотя Хидимби умела сварить даже кактусы и колючки. – Вряд ли ей приходилось слишком трудиться над этим, брат Бхима. Из её рук ты съел бы даже старую подмётку и попросил добавки. Ой! Бхима с грозным видом схватил Накула за загривок, тряхнул, потом притянул и звонко поцеловал в лоб. – Вы все просто завидуете тому, что у меня есть жена, а у вас нет, и некому сварить для вас сочную колючку с тмином и масалой. Арджуна рассмеялся и пихнул его в бок. – Недолго тебе хвалиться. Вот скоро Анга-радж женится... – Я не собираюсь жениться! Юдхиштхира удивился. – Почему же? Разве не выяснилась, что госпожа Абхилаша действительно этого хочет? Девушка перестала появляться по утрам на берегу Ганги, однако с её отцом Карна как будто примирился, и Юдхиштхира предполагал, что это значит, что они всё-таки договорились. Карне нужна была жена, а госпожа Абхилаша проявила себя достаточно решительно, царице же не помешает иметь сильный характер. Хотя Юдхиштхира и опасался, удастся ли легко ужиться двум столь упрямым людям. – Госпожа Абхилаша уехала к родичам. И я не считаю, что могу взять её женой, – во взгляде Карны появилась уже известная сумрачная настороженность, с которой он ожидал упрёков или насмешек. Юдхиштхира вздохнул про себя, гадая, должен ли всё же убедить Карну заключить брак или пока рано настаивать в довольно личном деле выбора супруги. – Если бы я продолжал думать так же, у меня сейчас не было бы ни жены, ни сына, но спасибо маме, она не дала мне сделать глупость. Мама, – Бхима живо повернулся к Кунти, – скажи Анга-раджу, чтоб женился. Ему надо. Вид Карны стал почти испуганным, и Юдхиштхира поспешно прикрыл лицо рукой, боясь, что тот заметит его веселье и опять истолкует превратно. – Царю обязательно нужна жена, – согласилась Кунти, а Арджуна добавил: – И нехорошо обижать женщину, отказывая ей вправе желать того мужа, которого она выбрала. Мой друг и брат Кришна говорил, что это грех, и я с ним согласен. – Точно. Расскажи Анга-раджу, как вы воровали принцессу Рукмини у её противного братца. Карна, переводивший с одного на другого ошарашенный взгляд, вскинулся и подался вперёд. – Воровали? Но это же преступление, принц Арджуна! Почему твой брат хватился твоим проступком? Бхима торопливо проглотил откушенный кусок и захохотал, а Арджуна, разом посерьёзнев, покачал головой. – Нет, Анга-радж, это не было преступлением. Принцесса Рукмини хотела видеть мужем Кришну, а не Шишупалу, принца Чеди. Но её отец и брат отказались считаться с её желанием, словно оно не значило ничего. Словно принцесса Рукмини – золотое ожерелье или браслет, которые можно отдать в залог союза, и забыть о них, словно у неё нет ни воли, ни чувств, ни права на счастье. Вот это было преступлением. Каждая женщина – воплощение самой Дурги, и относиться к ней нужно с уважением. И никого нельзя лишать возможности выбрать свою судьбу. Уж ты должен знать об этом лучше других. Карна нахмурился, уставившись на свои руки, в которых всё ещё держал остатки лепёшки. Он казался растерянным и чуть ли не расстроенным, а Юдхиштхира поморщился про себя, вдруг с тревогой вспомнив сговор о браке сестры Духшалы. В своё время ему показалось, что Карне неприятно говорить об этом, но осталось неясным, почему, и волновала ли его вообще судьба Духшалы или же казалась чем-то совершенно неважным. Юдхиштхира хотел бы знать, что их брат не считает женщин всего лишь добычей, как Дурьодхана, но спрашивать о Духшале сейчас было неуместно, это напомнило бы слишком много неприятных вещей. Поймав взгляд Карны, Юдхиштхира ободряюще улыбнулся. – Я тоже не считаю это преступлением, хотя в своё время история Арджуны меня немало обеспокоила. Если бы в Видарбхе заподозрили, что он участвовал в похищении, мне пришлось бы улаживать скандал и защищать честь Хастинапура. Но, к счастью, обошлось, да и распад союза Видарбхи и Чеди был нам только на руку. – Но вот об этом я не думал, – вставил Арджуна. – Честное слово! Я думал только о счастье брата Кришны и принцессы Рукмини. И они действительно были очень счастливы на свадьбе в Двараке, поэтому я не считаю, что сделал что-то плохое, – он внимательно посмотрел на Карну. – Ты согласен, Анга-радж, или теперь назовёшь меня похитителем невест, если захочешь оскорбить? Карна слегка изменился в лице и опустил глаза. Юдхиштхира замер, беспокойно ожидая его ответа и опасаясь, не станет ли история с Рукмини в самом деле поводом для злого укола. После долгой паузы Карна поднял голову и снова напряжённо вытянул спину. – Мне не за что оскорблять тебя, принц Арджуна, твой поступок был достойным. И... я прошу прощения за то, что когда-то несправедливо обидел тебя. Юдхиштхира увидел, что при этих словах на лице матери вспыхнула радость, а Накула ухмыльнулся с нескрываемым торжеством и явно собрался что-то сказать, но мощная рука Бхимы вновь опустилась ему на затылок, останавливая. Арджуна легко рассмеялся. – Это случилось больше двух лет назад, а два года – очень долгий срок для того, чтобы хранить обиды. Я давно забыл Анга-радж. Карна чуть дёрнулся, напомнив Юдхиштхире то, как он вздрагивал раньше, в Хастинапуре, когда Кунти пыталась сблизиться с ним. Наверное, прощение врага ранило его, напоминая о совершённых ошибках и заставляя видеть в противнике человека, который мог бы стать другом. Наверное, думал Юдхиштхира, это действительно должно причинять боль, но сейчас он не был готов избавить Карну от такого страдания. Юдхиштхира хотел, чтобы тот говорил наконец с Арджуной, а не с воином, который погасил его стрелы и не начал поединка, пока на голову Карны не надели корону. – Ты великодушен, принц Арджуна, – тихо сказал Карна. – Но... скажи, почему вы с Васудевой Кришной не напали на Видарбху, если решили, что должны освободить принцессу Рукмини? – Потому что принцесса Рукмини не хотела, чтобы её близкие пострадали. А Кришна не хотел причинять боль своей невесте. Так что пришлось мне надевать сари и пробираться во дворец тайно. Карна подавился и закашлялся. – Сари? – сдавленно повторил он. – Сари?! И хотя Юдхиштхира помнил, насколько болезненно Карна воспринимает насмешки, при виде его лица не смог сдержать смех. – Если бы я оделся пастухом, как Кришна, меня бы не пустили на женскую половину. Поэтому пришлось надеть сари, – как ни в чём не бывало пояснил Арджуна, но не выдержал и тоже расхохотался. – У тебя сейчас такой вид! – Сари? – повторил Карна снова, вызвав новый приступ смеха. Кунти покачала головой и строго укорила их: – Прекратите. Карна – наш гость, поэтому хватит насмешничать. – Да, мама, – хором протянули они, старательно давя смех, а Юдхиштхира вдруг понял, что перестал чувствовать прежнюю неловкость. Карна посмотрел на него с почти откровенным ужасом во взгляде. Это мои братья, мог бы сказать Юдхиштхира, от них стоит ожидать чего угодно. Вместо этого он лишь улыбнулся и слегка пожал плечами. Никакие слова всё равно не могли описать его братьев в полной мере, следовало узнавать их самих, а не слушать пространные восхваления. Остаток вечера прошёл достаточно приятно, хотя Карна, кажется, так и не оправился до конца от откровений Арджуны. Юдхиштхиру немного беспокоило, не станет ли это поводом для унижения, если Карну вновь вынудят вызвать Арджуну на поединок, но он решил отложить свою тревогу. Здесь и сейчас, возле очага вражда временно оставила их, и Юдхиштхира чувствовал себя почти таким же победителем, как когда они с братьями прошли сквозь лабиринт царя Друпады. Когда ужин закончился, Карна коснулся плеча Юдхиштхиры, отзывая его в сторону. – У вас не так много еды, и царица... – начал он, явно смущённый, одновременно беспомощный и настороженный. – Принеси из дворца ладду – не ошибёшься, – легко произнёс Юдхиштхира, старательно не замечая его уязвимость. – Только приноси сам, не посылай слуг. Не хочу, чтобы нас видели лишние люди. – Ты в самом деле опасаешься шпионов, или просто искал повод приманить его ещё раз? – спросил Арджуна, когда Карна ушёл. Юдхиштхира лишь вздохнул. Мысль о шпионах беспокоила его, ведь кто-то из них мог узнать сыновей Панду или дать хозяевам описание, позволяющее заподозрить правду. Однако волноваться об этом было уже поздно. Джасвиндер видел их, и большая часть знати Анги уже наверняка знала о брахманах, с которыми советуется царь. Юдхиштхиру утешало лишь то, что вряд ли кто-то поверил бы, что Анга-радж Карна, сторонник принца Дурьодханы, известный своим воинственным нравом, стал бы наведываться в гости к сыновьям Панду – своим врагам. Однако Юдхиштхира понимал, что они рискуют, оставаясь в Анга-Прадэше, буквально у всех на виду, да ещё неподалёку от Карны. Понимал, но не собирался ничего менять, потому что считал, что риск того стоит. Им не следовало бросать Карну, пока не возникнет крайняя нужда, и даже тогда стоило постараться этого избежать. – Что мы будем делать, если нас узнают? – спросил Арджуна. Юдхиштхира напомнил: – Только мама может решить, возвращаться ли нам в Хастинапур. Пристально глядя на него, Арджуна молчал, и Юдхиштхира прекрасно понимал, что означает этот взгляд. Слово их матери определяло то, что они станут делать, однако Кунти не обладала божественной властью и не чертила людские судьбы. Когда правда вскроется без их на то воли – а сейчас, глядя в лицо Арджуны, Юдхиштхира вдруг ясно понял, что если они не покинут Ангу, правда вскроется обязательно – им придётся вновь столкнуться с Дурьодханой. С Дурьодханой и, возможно, с Карной, и последняя мысль вызывала у него тоску. – Я не хочу сражаться с Дурьодханой, ты знаешь, что не хочу. Мне никогда не нужно было царство отца, я всего лишь выполнял свой долг. Арджуна продолжал смотреть. – Но разве мы не сражаемся уже сейчас? Юдхиштхира передёрнул плечами, прогоняя внезапный холодок между лопатками. – О чём ты? Я не собираюсь захватывать Ангу, как решил Карна. Только Раджан мог придумать, что мы сговариваемся с Джасвиндером, и то лишь для того, чтобы отодвинуть Джасвиндера от трона, занять его место и... – Брат, разве не пытаемся мы отнять у Дурьодханы нечто куда более ценное, чем все троны и короны Арьяварты? – перебил его Арджуна. – Разве наш брат не дороже всех царств вместе взятых? Разве Карна не способен одарить троном уже сейчас, тогда как никакой трон никому не даст такого брата? И разве позволим мы продолжать ему и дальше вычерпывать себя ради Дурьодханы, пока он не станет пуст, словно мёртвая раковина? – Нет, – отрезал Юдхиштхира под взглядом Арджуны, острым, словно кончик стрелы. – Тогда почему ты говоришь, что не хочешь сражаться с Дурьодханой? Или ты не видишь, что если мы выиграем эту войну, если Карна примет нашу преданность и родство, сражение за Хастинапур начнётся в тот же миг? И я не верю, что былая дружба спасёт Дурьодхану, ведь уже сейчас Карна признаёт, что у нас есть право, за которое следует бороться. – Пока мы не выиграли эту войну, – возразил Юдхиштхира, но всколыхнувшаяся тревога сжимала его сердце всё сильнее. – И мы не знаем, кого Карна выберет, – добавил он тихо. – Сейчас он принимает нас, но это не дружба и не любовь, всего лишь признание, которое может рассыпаться от любого неверного шага. Всё хорошо вдали от Дурьодханы, но я боюсь загадывать, что случится, когда они снова окажутся вместе. – Что же, скоро мы узнаем об этом. До сваямвары осталось несколько месяцев, и Дурьодхана наверняка прибудет туда, – жёстко усмехнулся Арджуна. – И до того времени мы должны успеть как можно больше, брат мой, если не хотим проиграть. А этого поражения я страшусь куда сильнее, чем всего, что было раньше. Даже во дворце Видарбхи, где мне грозило позорное разоблачение, я не боялся так. Не будет ничего горше, чем проиграть Дурьодхане сердце нашего брата. И я отказываюсь отступать на этот раз. – Мы не отступим, – пообещал Юдхиштхира. – Не сейчас. Но как при этом избежать настоящей войны и остаться послушными слову матери, думал он. Как? *** Встреча с Арджуной и сыновьями Панду выбила Карну из колеи, вызвав растерянность и даже возмущение. Ему казалось, что его враги пытаются обмануть его, притворяясь обычными людьми, не сильно отличными от него самого. Арджуна, сияющий воин, которого превозносили великий Бхишма, наставник Дрона и множество других людей, смеялся, шутил, выпрашивал у брата лишний сладкий кусочек и осмеливался заявлять, что один раз носил сари, а другой – попался под прутья рассерженных девушек, чьи кувшины разбил Васудева Кришна. Это было неправильно! Карне хотелось прикрикнуть на него и потребовать, чтобы Арджуна прекратил выставлять себя на посмешище, но было бы слишком невежливо сделать так, будучи гостем, поэтому Карна смолчал. Смущённый и со смятёнными чувствами, он вернулся во дворец, желая забыть этот вечер и больше не вспоминать. Но забыть не получалось, а позже Карна и вовсе снова оказался в приюте для паломников, принеся обещанные ладду и другие лакомства для царицы Кунти. Потом ещё, и ещё, и каждый раз он говорил себе, что это последний, но каждый раз находил новый повод вернуться. Карна чувствовал в этом что-то неправильное, и раз рождённые подозрения о тайных целях сыновей Панду время от времени всплывали в его разуме, однако он не мог найти им подтверждения. Юдхиштхира не только не пытался влиять на политику Анги, он и не заговаривал о ней иначе, как с подачи самого Карны, так же, как о Дурьодхане или связанных с ним событиях в Хастинапуре. Сомнения смущали разум Карны, но приветливость царицы Кунти и её сыновей манила его, как приманивает бабочек аромат и яркость цветов, и чем дальше, тем меньше ему удавалось сопротивляться. То и дело Карну начинали мучить мысли о Дурьодхане и о том, не совершает ли он предательство. Но Дурьодхана был далеко и пока не слал новых писем, а усталость от царского бремени слишком давила на плечи Карны, поэтому скоро он убедил себя в том, что ничего страшного не происходит, что он просто следит за врагами своего друга. Которых даже врагами больше не получалось называть, поскольку они полностью смирились со своим поражением. Хотя это было невозможно, ведь ни один воин, особенно такой, как Арджуна, не имел права смиряться с тем, что его унизили и лишили законных прав. Карне приходилось буквально кусать себя за язык, не пуская наружу возмущённые вопросы о том, когда же сыновья Панду очнутся ото сна и вспомнят о своём достоинстве принцев. В его сердце против воли всё ярче горела обида за их унижение, приправленная горьким недоумением. Почему они не желали сражаться и вместо этого мирно жили в Анга-Прадэше, городе своего врага? Карна спрашивал себя, не трусость ли это, и с негодованием отвергал такой ответ, потому что не хотел его принимать и потому что трусы не могли жить так легко и довольно, как жили сыновья Панду и их мать. Возможно, спрашивал себя Карна, существовало недоступное ему знание об их грядущей победе, хотя он не в силах был понять, как можно победить, ничего не для этого не делая. Чего они ждали и хотели на самом деле? Порой, глядя, как дурачатся друг с другом Бхима и Арджуна и Накула с Сахадевой, Карна чувствовал, что вот-вот поймает ответ на свои вопросы, но каждый раз тот ускользал. Сваямвара, между тем, приближалась, и чем дальше, тем больше Карна задумывался о принцессе Драупади и своём возможном браке. Он не изменил мнения и считал, что не имеет права претендовать на девушку из царского рода, однако чем дальше, тем яснее понимал, что жениться ему нужно как можно скорее. Он не мог позволить себе оставаться безответственным холостым мальчишкой, занимая царский трон. Ему следовало заключить брак если не на сваямваре, то сразу после неё. – Моё почтение, царь, – приветствие вывело его из задумчивости, вернув на берег Ганги, где он бродил в одиночестве, когда просители уже разошлись, но ещё можно было не спешить возвращаться во дворец. – Всех благ. Это была Вимала, девушка, которую Карна встретил пару недель назад, случайно застав за купанием в реке. Вода унесла её одежды, брошенные слишком небрежно и слишком близко к коварным волнам, и она тогда изрядно перепугалась и смотрела на Карну глазами выгнанной на стрелы охотников лани. Он велел одному из воинов принести для неё новое сари и запретил упоминать об этом под угрозой лишения языка. Позже они ещё несколько раз сталкивались у реки, как казалось Карне, к сильному смущению Вималы. Глядя на неё, он невольно вновь размышлял про свой будущий брак. Вимала происходила из семьи небогатых торговцев, выйти замуж за сына колесничего, носившего корону, не стало бы для неё таким унижением, как для дочерей воинов. Карне понравилась Вимала, она была нежной, скромной и приветливой, и наверняка оказалась бы доброй женой. Но каждый раз, разглядывая её покрытые смущённым румянцем щёки и всегда опущенные глаза, Карна невольно вспоминал Абхилашу, такой, какой увидел её во время последнего разговора, с пылающим взором и несуществующим мечом в крепких руках. Пока он оставался царём, думал Карна, его жене пришлось бы стойко выносить тяготы дворцовых склок и обязанностей царицы, а если бы он потерял корону, то жизнь с ним – человеком, то и дело бросавшим вызов всему обществу – и вовсе стала бы сложна. Вимале следовало найти мужа, чья жизнь текла бы спокойно и размеренно, а не швыряла то на дно, то на вершины. – Что-то случилось, царь? – робко спросила Вимала, прерывая его мысли. – Ты так смотришь на меня... Успокаивающе улыбнувшись, он покачал головой: – Ничего. Вимале не следовало знать о его сомнениях, ведь это наверняка испугало бы её. Она могла подумать, что обязана ему или что не имеет права отказать царю в его желаниях, а ведь Карна всего лишь пытался понять, где найти подходящую жену. Могло выйти ещё хуже, чем получилось с Абхилашей. – Царь, я так и не поблагодарила тебя за... тот случай. Вимала стояла, теребя вышитый край покрывала и вновь заливаясь пунцовым румянцем. На ней было то самое сари, которое подарил Карна, позволив выйти из воды без урона её девичьей чести. – Тебе не за что благодарить, я ничего не сделал. – Это не так, царь! Ты спас меня, – она смутилась ещё больше и низко опустила голову, уставившись на небольшую корзину, которую держала в руках. Потом вдруг резким движением протянула её Карне. – У меня нет ничего, что могло бы стать достойным подарком для тебя, но... Я очень старалась сделать эти бурфи. Если... если ты не побрезгуешь... – голос Вималы задрожал и осёкся, должно быть, она изрядно испугалась собственной дерзости. – Спасибо, – как можно мягче сказал Карна и, мгновение поколебавшись, взял кусочек предложенного лакомства. Он не хотел есть, но обижать Вималу отказом показалось ему неправильным, особенно при виде того, какое мужество понадобилось ей на этот, по большому счёту, очень скромный жест. Девушка промолчала, не поднимая головы, корзинку с бурфи в её руках заметно потряхивало. Неужели она думала, что он разгневается на неё за предложенную еду или её вкус, удивлённо подумал Карна. – Анга-ра-а-адж!!! Громкий крик ввинтился в воздух подобно рёву боевой трубы, Карна резко повернул голову, вскидываясь, как на зов сражения. По берегу к нему бежал, нет, летел, словно на крыльях, Арджуна, вздымая пыль и песок. – Не ешь! Рядом тихо пискнула Вимала, корзинка выпала из её рук, бурфи рассыпались по земле. – Не ешь! – повторил Арджуна, добежав, и вырвал еду из рук Карны, а потом повернулся к Вимале. – Ты ведь про это говорила, да? – его грудь ходила ходуном, волосы и борода встали дыбом от ветра и набившейся в них пыли. Вимала молчала, побледнев до болезненной прозелени, её губы мелко тряслись. Карна увидел, что за Арджуной спешат Накула и Бхима, а за ними, кажется, Юдхиштхира и Сахадева. – Что происходит? – Мы не уверены, но... – Дай, – подоспевший Накула забрал бурфи из рук Арджуны и сунул под нос, Бхиме, который сердито отмахнулся: – Я что, по-твоему, дикий лис, чтобы по запаху определить любую отраву?! – Отраву? – растерянно повторил Карна. Вимала издала горлом тонкий надрывный стон и дёрнулась в сторону, но Арджуна схватил её за локоть, не давая сбежать. Тогда упала на колени, громко всхлипывая. Карна смотрел как она дрожит всем телом, пряча лицо в ладонях, потом перевёл взгляд на рассыпавшееся угощение, и снова на Вималу. – Но... почему? – Сейчас узнаем. Я только прошу тебя не гневаться слишком сильно, пока всё не прояснится, – сказал Юдхиштхира, который и в самом деле вместе с Сахадевой спешил следом за братьями. Затем, замешкавшись на несколько мгновений, чтобы отдышаться, Юдхиштхира встал перед Вималой и коснулся её склонённой головы. – Ты ведь за этим приходила? Чтобы мы остановили тебя? Она в голос разрыдалась, размазывая по щекам смешавшиеся с сурьмой слёзы. Джасвиндер оказался прав, думал Карна спустя примерно час. Джасвиндер оказался прав, и хотя казнь Джиотиша, а потом и его отца Динеша не оставили армию голодной и не привели к мятежу, ему самому они едва не стоили жизни. Вдова Динеша, Сумантра, в одночасье лишившаяся мужа, сына и почти всего имущества, взятого в царскую казну, воспылала к Карне ненавистью. Что послужило для неё последней каплей – будущий брак царя или что-то иное, было неизвестно, да и неважно, так или иначе, она велела младшей дочери, единственной незамужней, поймать Карну на берегу Ганги. Слухи об Абхилаше, свободно говорившей с ним здесь, ходили по городу, как и о том, что Ашока отослал свою дочь к родне, и, видно, Сумантра решила, что воспользоваться случаем окажется просто. – Уходи, – сказал Карна Вимале, когда Юдхиштхира закончил задавать вопросы, и она замолчала. – Уходи и не возвращайся. Тебе с матерью следует оставить город. Наверное, как царь он должен был поступить суровее, ведь царь обязан наказывать преступников, чтобы все знали, что даже если преступление свершится, справедливость будет восстановлена. И неважно, кто переступил закон – женщина или мужчина, взрослый или ребёнок. Но Карна не хотел судить ни мать, у которой забрал сына, ни тем более её дочь, всего лишь выполнявшую чужую волю. Вимала поднялась, с потеками сурьмы на лице, жалкая, словно смятый и брошенный бутон цветка, попятилась. Кажется, она хотела что-то сказать, но не решилась, и пошла прочь, вздрагивая и оглядываясь, словно ждала, что сейчас Карна передумает и всё же прикажет отправить её на казнь. Карна повернулся к ней спиной и смотрел на поднимавшееся к зениту солнце, чувствуя себя опустошённым и разбитым. Предательство, пришедшее с самой неожиданной стороны, ранило его необычайно остро. Он действительно думал о том, не предложить ли Вимале стать его женой, уверенный в случайности их встречи и в том, что ей не нужно было от него ничего. Неужели для него теперь не существовало случайных встреч и людей, которые видели бы его, а не царский титул и все те блага или беды, которые он мог принести? На плечо Карне легла чужая рука. – Я рад, что ты проявил милосердие. Снисхождение, рождённое из сострадания, не может принести зло, – сказал Арджуна, а Юдхиштхира, вставший рядом с Карной с другой стороны, добавил: – Суд без милосердия не будет справедлив. Так говорил мой отец, и я с этим согласен. Карна медленно обернулся к ним, обвёл взглядом. Все пятеро стояли вокруг, хмурый Бхима и взъерошенный Накула, всё ещё разминавший в руках бурфи и принюхивающийся к крошкам, и необычайно гордый Сахадева. И Юдхиштхира с Арджуной по бокам от него молчаливой поддержкой. – Как вы узнали? – Эта девушка приходила ко мне за наставлением брахмана. Полагаю, знала, что мы знакомы с тобой и пыталась избежать греха. Сначала я не понял, что мне пытаются сказать, но когда Сахадева почувствовал, что у тебя неприятности… – Очень большие неприятности, – вставил Сахадева с чуть напряжённой усмешкой. – Тогда мы догадались, что может случиться. – Иногда бывает удобно, если твой брат – пророк, – ухмыльнулся Накула. – Правда, реже, чем мне бы хотелось. Ай! – он слегка присел под мощной рукой Бхимы. Перед глазами Карны вновь ярко встала картина того, как мчался по берегу Арджуна, словно спущенная стрела, стремительно и неумолимо. Он сглотнул, чувствуя, как сбилось с шага сердце, а мир вокруг чуть покачнулся. Карна был один в Анга-Прадэше, совсем один, вдали от единственного друга, протянувшего ему руку помощи. Он был совсем один, словно сорванный с дерева лист, подхваченный ветром, но пятеро сыновей Панду стояли рядом, только что не позволив ему принять смертельный удар в спину, и рука Арджуны всё ещё лежала на его плече, твёрдая и горячая. – Значит, я обязан вам жизнью? – спросил Карна, смятённый этой мыслью и приливом неожиданно сильной благодарной радости. – Я… Арджуна помотал головой. – Никаких долгов, Анга-радж. Ты не просил нас ни о чём, мы сами хотели тебе помочь. – Не зря же мы тащились за тобой в эту твою Ангу, – добавил Бхима и захохотал. – За мной? – повторил Карна и вдруг увидел всю картину словно со стороны и заново, ярко и отчётливо, до самой мелочи. Себя, и сыновей Панду, и руку Арджуны на своём плече, и тепло в своём сердце, готовность принять помощь и поддержку, и свой подспудный гнев за обиду, которую им причинили, здесь, вдали от Дурьодханы, другом которого был он и врагами которого были они. – Вы пришли в Ангу… за мной? Он попятился, уходя из-под ладони Арджуны, переводя взгляд с него на Юдхиштхиру и ощущая вдруг разверзнувшуюся под ногами бездну. – За… мной? Улыбка Арджуны застыла и увяла, Юдхиштхира обеспокоено нахмурился. – Анга-радж… Тайное знание, о котором он не догадывался, надежда на победу, которой не было оснований. Юдхиштхира не готовил войну за наследство Хастинапура и не пытался отнять Ангу, он собирался забрать у Дурьодханы его, совершенный лук и совершенный доспех, неприступной крепостью закрывшие Дурьодхану ото всего мира. План, коварство которого было достойно Шакуни, царя Гандхара. – Ты солгал мне! – Что?! Он тебя только что спас, а ты его оскорбляешь?!.. – Накула дёрнулся вперёд, но Бхима с Сахадевой одновременно ухватили его за плечи, каждый со своей стороны. Карна судорожно втянул воздух до боли в груди и звона в ушах. Юдхиштхира… все они спасли ему жизнь, и хотя Арджуна сказал, что между ними нет долгов, это было не так. Карна представил, что целится в любого из них, видя только остриё и чужую грудь, и ощутил слабость. Как он сможет сражаться за своего друга, если руки предадут его и вместо того, чтобы направить стрелу во врага, бросят её в небо или землю, мимо? Если сердце предаст его, и вместо того, чтобы выстукивать гимн победе, заплачет об утрате? – Ты солгал мне!.. – В чём, Анга-радж? – спокойно спросил Юдхиштхира, и лишь внезапная бледность выдала его волнение. – Ты сказал, что не ищешь сражения с Дурьодханой. Ты сказал, что забыл вашу вражду. Но ты пришёл сюда, чтобы лишить его оружия и брони – моей защиты! Юдхиштхира побледнел ещё сильнее, по его скулам прошли желваки, а Арджуна резко шагнул вперёд, закрывая брата. – Что за глупость, Анга-радж?! Каким образом мы могли бы это сделать? Разве ты золотая ваза или прадедов лук, которые можно забрать и вынести из чужой сокровищницы? – Я не собираюсь враждовать с Дурьодханой, – глухо сказал Юдхиштхира. – На его ты стороне или нет, это не повлияет на моё решение о том, воевать ли с ним. Я признаю, что искал твоего признания, но только ради тебя самого. – Зачем? – выкрикнул Карна. – Зачем я нужен тебе, если не для того, чтобы сокрушить Дурьодхану? Арджуна шагнул к нему, вновь заставляя отшатнуться от протянутой руки. – Ни за чем. Просто мы любим тебя! – воскликнул он, и Карна затряс головой, пытаясь развеять дурной морок из слов, которые вдруг превратились в череду бессмысленных звуков. – Ты… вы солгали мне! Он повернулся и пошёл прочь, и каждый шаг был быстрее предыдущего. К стоявшей в отдалении колеснице Карна почти подбежал. Вырвав у возницы поводья, он резко сорвал колесницу с места под испуганный храп лошадей. По улицам Анга они промчались подобно молнии, и колесничий едва успевал кричать, чтобы прохожие успели убраться из-под колёс и копыт. Во дворце Карна бросился в свои покои и, велев слугам убираться, остановился там, тяжело дыша и нашаривая лук, с которым сам не знал, что собирается делать. Оружие легло в его ладони, словно ластясь, ощущение родной деревянной гладкости под пальцами стало необходимой опорой. Карна зажмурился и прижался к луку щекой. Он собирался взять этот лук в следующий раз, навещая приют для паломников, не для поединка с Арджуной, но хотя бы для состязания, а ещё потому, что Арджуна хвастался, будто может натянуть тетиву, не используя третий палец, и надо было заставить его ответить за свои слова. Карна зажмурился сильнее и тряхнул головой, золотая капля на его серьге звонко стукнула по дереву. Как ты их лечил, Анга-радж? Или они никогда не болели? И не царапались? Царапина скорее осталась бы на луке, чем на серьге, к которой он позволил прикоснуться Накуле, третьему человеку после матери и бхагавана Парашурамы. Очень большие неприятности... Не зря же мы тащились в эту твою Ангу... Я искал твоего признания, но только ради тебя самого... Просто мы любим тебя!.. Всё ещё обнимая лук, баюкая его в руках, словно раненного ребёнка, Карна упал на колени и зарыдал. *** Ты обманул меня! Слова Карны тяжело ударили Юдхиштхиру. Раньше уже случалось, что его называли лжецом, и это было неприятно, однако не ранило так, потому что Юдхиштхира знал, что не кривит против правды. Он и сейчас знал, но ему всё равно стало больно. Почему его старший брат предпочитал верить Дурьодхане, о подлости которого прекрасно знал, но не верил ему? Впрочем, напомнил себе Юдхиштхира, нельзя впихнуть правду в чужое сердце, так же, как кусок еды в чужую глотку: человек отторгнет их, даже если правда или еда – то, в чём он нуждается больше всего. Поэтому Юдхиштхира промолчал, лишь смотрел в спину стремительно удалявшегося Карны и думал о том, что, кажется, всё-таки проиграл. – Как он может?! – Накула сбросил руки братьев и метнулся следом за Карной, но остановился через пару шагов и порывисто обернулся. – Брат Юдхиштхира, как он посмел обвинять тебя?! Почему ты молчишь?! – в его голосе сейчас не было прежней враждебности, только недоумённая мальчишеская обида. Юдхиштхира невольно вспомнил, как Накула старался держаться от Карны подальше на первом общем ужине, и как тянулся к солнечному золоту серёг и доспеха позже. – Накула… – Мы должны сказать ему, что он неправ! – Ну, я могу взять булаву, а Арджуна – лук, тогда, пожалуй, выйдет доходчиво даже для старшего-старшего, – хохотнул Бхима, но его смех быстро умер. Юдхиштхира посмотрел на Арджуну, который стоял, низко опустив голову и уставившись куда-то в песок под своими ступнями. Словно ощутив взгляд, Арджуна поднял голову, глядя растерянно и печально. – Я всё испортил, верно? Не нужно было этого говорить… Его замешательство побудило Юдхиштхиру взять себя в руки и успокоиться, потому что если случилось так, что даже Арджуна нуждался в утешении, то кто, кроме Юдхиштхиры, мог стать его опорой? – Нет. Рано или поздно это должно было случиться. Карне пришлось бы выбирать между нами и Дурьодханой так или иначе, даже если войны с Кауравами сейчас нет и мы не намереваемся её начинать. То, что это случилось сейчас… Возможно, даже лучше, что это случилось сейчас, а не тогда, когда Дурьодхана потребовал бы от него нанести удар. Про себя Юдхиштхира отметил, что говорит о будущем противостоянии как о чём-то почти решённом, и ему это не понравилось. Он не хотел вражды с собственной семьёй, которая стала бы нарушением дхармы и человеческих законов. Ему была отвратительна мысль о грехах, которые лягут на царскую семью и весь народ в случае войны, и просто не хотелось причинить боль обоим дядьям и деду, и тёте Гандхари, не говоря о матери, а ведь открытый конфликт ранил бы всех. Но в его сердце осталось мало веры в то, что когда-нибудь Дурьодхана сможет смириться с существованием сыновей Панду, а шансы, что им удастся скрываться всю оставшуюся жизнь, были слишком невелики. Не после того, как Карна узнал о них и весь Анга-Прадэш заметил тоже. – Но он отказался от нас! – воскликнул Накула. – Он!.. – махнув рукой, он отвернулся, и тогда Сахадева осторожно положил руку ему на плечо. – Мы не знаем. Может быть, и нет. – Ты думаешь, что нет? – мгновенно подался к нему Арджуна. – У тебя предчувствие? Сахадева явно заколебался, нахмурился, прислушиваясь к слышному только ему шелесту песчинок ещё не свершившейся судьбы. – Я не знаю, – наконец ответил он. – Я словно стою в тумане, в котором едва можно различить собственную руку. Но я не чувствую поражения, а мне кажется, что если бы Карна отвернулся от нас насовсем, я бы обязательно это ощутил. Арджуна медленно выдохнул и слабо улыбнулся, и Юдхиштхира тоже облегчённо перевёл дух. Как он не хотел войны с Кауравами, так же сильно он не желал уступить им старшего брата навсегда. – А я всё ещё думаю, что надо просто хорошенько намять ему бока. Старший-старший тогда сразу начинает лучше понимать, – проворчал Бхима, заставив Арджуну даже засмеяться и ткнуть его в живот. – Мне нравится, что ты предлагаешь, но боюсь, в этот раз не сработает. Юдхиштхира только головой покачал. – Идёмте. Больше здесь нечего делать. Остаток дня прошёл для Юдхиштхиры в беспокойных размышлениях о том, как может поступить Карна, и что следовало делать им самим. Он спрашивал себя, отправлено ли уже послание Дурьодхане или ещё нет, и если нет – будет ли отправлено в ближайшее время. И стоит ли им тогда вновь пытаться исчезнуть, или же это станет довольно бессмысленной трусостью, ведь Дурьодхана всё равно не поверит в то, что они не собираются возвращаться. И попытается ли Карна задержать их или же позволит свободно уйти? Если новость достигнет Хастинапура, кто узнает её в первую очередь, и как быстро она дойдёт до дедушки Бхишмы и дяди Видуры? Если ещё не дошла, что Юдхиштхира в определённой степени допускал. Их шпионы обязательно должны были пристально следить за Ангой, ведь теперь Карна представлял собой значимую силу. Лишь то, что ни дед, ни дядя до сих пор не явились сюда, чтобы спасти сыновей Панду из рук близкого друга Дурьодханы, давало Юдхиштхире надежду, что они остаются в неведении. Вопрос о том, следует ли позволить обнаружить себя или до последнего пытаться этого избежать, встал перед Юдхиштхирой с новой остротой теперь, когда их возможность добиться принятия Карны и даже просто оставаться рядом с ним оказалась под сомнением. В приют он вернулся уже под вечер, почти ожидая застать там царских воинов или разъярённого господина Джасвиндера, требующего объяснить, что за беда стряслась с царём. Однако там было спокойно, а Кунти выглядела совершенно безмятежной, словно ничего не случилось. – Что ты ей сказал? Ты же не стал обманывать маму? – спросил Юдхиштхира Арджуну, которого отправили домой первым, чтобы успокоить мать. Арджуна глянул с лёгкой обидой. – Конечно, нет. Я сказал, что у Карны действительно были неприятности, но всё благополучно разрешилось. К счастью, мама не стала выспрашивать. Следующий день не принёс ничего нового: ни стража, ни Джасвиндер, ни сам Карна так и не пришли, и Юдхиштхира всё больше склонялся к мысли о том, что придётся идти во дворец самим. Даже если Карна отвернулся от них, даже если им скоро придётся покинуть Ангу, следовало сначала прояснить ситуацию. Действовать, исходя из смутных предположений и рождённых ими чувств, было бы совершенно неправильно и наверняка привело бы к ошибке. Кроме того, Юдхиштхира хотел объясниться и убедить Карну в том, что не пытался обманом нанести удар Дурьодхане. Мысль о том, что именно Карна сейчас считает его лжецом, продолжала наполнять Юдхиштхиру горечью. – Выглядит так, как будто ему всё равно! – пожаловался Накула вечером. Арджуна моментально натянулся, посмотрел с жадным любопытством. – Ты видел Карну? – Мы ходили в суд, – пояснил Сахадева. – Народу разрешено смотреть, как царь выносит решения, мы стояли в толпе. И Накула неправ, Карна расстроен, просто старался этого не показать. Юдхиштхира вспомнил способности старшего брата к сокрытию своих чувств и покачал головой, гадая, это Карна научился сдерживаться хоть немного, или же Накула оказался настолько захвачен обидой, что ничего не заметил. Они поужинали как обычно, хотя Юдхиштхире пришлось напрячься один раз, когда Кунти упомянула, что надеется увидеть Карну в скором времени. К счастью, Арджуна отвлёк её, но яд несказанного обжёг Юдхиштхире нёбо. Умолчание – тоже ложь и так же наносит раны, раньше или позже. Несмотря на множестов мыслей, заснул Юдхиштхира быстро, но проснулся посреди ночи, охваченный внезапной тревогой. Было темно, и лишь едва-едва угадывался намёк на свет будущего восхода, и понадобилось время, чтобы глаза Юдхиштхиры привыкли и смогли различить хоть что-то. Тогда он заметил чёрный силуэт в проёме двери, который находился там уже – сколько? Бесшумно выдохнув, Юдхиштхира осторожно поднялся, стараясь не разбудить мать и братьев, и шагнул навстречу Карне. Они вышли во двор, прочь от спящих людей, которых могли побеспокоить, и остановились там. Карна стоял перед Юдхиштхирой и молчал, в предрассветном мраке было невозможно увидеть его лицо. – Что ты хочешь, Анга-радж? – тихо спросил Юдхиштхира после долгой паузы. Карна прерывисто вдохнул и повернулся к нему. – Ты никогда не давал повода упрекать тебя во лжи, принц Юдхиштхира, и я готов просить прощения за своё обвинение. Голос Карны прозвучал глухо и надтреснуто, а его слова не принесли Юдхиштхире радости, только усталое облегчение от того, что невидимое клеймо лжеца снято с него. – Я рад, что ты принял нашу искренность, Анга-радж, – осторожно ответил Юдхиштхира, ожидая, что сейчас снова услышит вопрос «Зачем я тебе нужен?», на который придётся отвечать. Сочтёт ли вновь Карна его признание обманом? И как поступит, узнав о родстве, которое могло сделать его врагом человека, которого он называл другом? Сейчас Юдхиштхира понимал это меньше, чем когда-либо раньше. – Но теперь я прошу вас покинуть Ангу, – продолжил Карна, – поскольку цель ваша достигнута, и вам незачем больше оставаться. Ты и твои братья хотели получить моё сердце – и вы получили его. Но когда начнётся ваша война с Дурьодханой... я не могу предать моего друга. Поэтому я прошу вас уйти сейчас, пока эту боль ещё можно вынести. «Когда начнётся…» – эхом отдалось в мыслях и душе Юдхиштхиры, смятённой словами Карны. Юдхиштхира не знал, как относится к этому признанию и этой просьбе, радоваться ли им или же, напротив, скорбеть. Он сожалел, что вольно или невольно они ранили Карну, но не видел изъяна в своих стремлениях и не способен был вообразить, как мог бы действовать иначе. – Ты не веришь, что войны получится избежать? – спросил Юдхиштхира, не придумав ничего лучше. – Значит, Дурьодхана скоро узнает о том, что мы живы? – Хотя мне не похвастаться твой честностью, однако я не нарушаю слова, – довольно резко ответил Карна. – Если Дурьодхана узнает о вас, то не потому, что я первым скажу ему об этом, – он перевёл дух и добавил тише. – Но ты прав, я не верю, что войны возможно избежать. Ты терпелив, принц Юдхиштхира, словно святой брахман, и тебя не манит поле боя. Но я знаю, что ты считаешь моего друга недостойным человеком, который неспособен принести народу благо, а ещё я знаю, что ты не пройдёшь мимо, видя кого-то в беде. Поэтому рано или поздно ты вернёшься в Хастинапур, чтобы освободить его от Дурьодханы. «Нет!» – хотелось возразить Юдхиштхире. Война с братьями не могла принести блага и никого бы не спасла. Было бы просто глупостью пытаться исправить чужие грехи, совершив ещё больший. Но почему-то он промолчал, и хотя дар предвиденья никогда не был свойственен ему, сейчас Юдхиштхира словно ощутил тяжёлую тень будущего. Никто не сомневался, что рано или поздно конфликт случится, и он сам уже почти не верил, что его удастся избежать. Но, во всяком случае, он должен был попытаться, снова и снова, до самого конца. – Почему ты остаёшься с Дурьодханой и желаешь ему короны, даже понимая, что он не принесёт народу благо? Что он совершает преступления? – Он имеет на это право! С ним всю жизнь поступали несправедливо, и если для того, чтобы восстановить справедливость приходится... – Карна осёкся и часто задышал, потом продолжил чуть тише. – Я знать, что такое несправедливость, принц Юдхиштхира, и какую боль она причиняет. Тогда, на арене, он протянул мне руку помощи, спасая от этой боли, и как я могу отказать ему и не протянуть руку в ответ, если больше некому этого сделать? Я не могу отказать своему другу в попытке вернуть свои права, даже если он совершает ошибки? Я стану недостоин вашего и своего уважения, отказав моему другу, которого всю жизнь звали демоном и отродьем ракшасов и желали убить в младенчестве? Ты жил во дворце и должен знать об этой жестокости, принц Юдхиштхира. Разве в тебе совсем нет сочувствия к Дурьодхане? Юдхиштхира прерывисто вдохнул, пытаясь осознать, о чём Карна вообще говорит, настолько противоречиво звучала его речь. Верно, что слухи о дурной природе Дурьодханы ходили в народе беспрепятственно, а слуги поспешили предупредить сыновей Панду об опасности почти сразу после их прибытия в Хастинапур. Сначала Юдхиштхиру возмутила их враждебность, но позже он признал, что у слуг были причины отзываться об их брате дурно. – Имеет право на преступление?! О чём ты говоришь, Анга-радж? – воскликнул он, теряясь и даже не зная, что возразить, как не знал бы, каким образом доказывать, что небо не окрашено в зелёный цвет. – Когда ты вершил суд, разве ты отпускал убийц, которые нанесли удар, обидевшись на убитого, или награждал воров? Я сочувствовал и сочувствую Дурьодхане до сих пор. Но я не могу и не хочу закрывать глаза на то, что брат Дурьодхана накормил ядом брата Бхиму и ни разу за эти годы не согласился принять мои предложения мира, а потом пытался сжечь меня, мою мать и моих братьев в Варнаврате. Я не могу поддерживать дядю Дхритараштру, который наказывал обиженных Дурьодханой людей за то, что те осмеливались перечить его сыну, и тебя теперь тоже не могу. Хотя бы только из-за того, что, помогая Дурьодхане совершать преступления даже во имя справедливости, ты собираешься разделить и увеличить его грехи, обрекая аду вас обоих. Ты... ты действительно считаешь, что долг друга требует помочь погубить душу, а не спасти её, воспрепятствовав чужому падению?! Юдхиштхире показалось, что Карна вздрогнул. На этот раз он молчал ещё дольше, и Юдхиштхира ждал ответа, ощущая, как сердце начинает стучать быстрей. Что выберет его старший брат? Отвергнет ли он саму дхарму ради привязанности к Дурьодхане? Это было возможно, и в груди Юдхиштхиры что-то болезненно сжималось от дурного предчувствия. Но у него не было права приказывать Карне или изменить его разум и сердце, ему оставалось только ожидание. – Ты прав, принц Юдхиштхира, – наконец сказал Карна, вновь тихо и глухо. – Я был дурным другом, когда позволил Дурьодхане тонуть в своих желаниях и не помог ему найти опору. Голод по тому, что принадлежит тебе и недоступно, беспощаден и сводит с ума. Но, верно, я должен был помочь Дурьодхане пережить эту боль, а вместо этого разрешил ему сойти с пути дхармы. Принц Юдхиштхира, – он вдруг шагнул к Юдхиштхире почти вплотную и вытянулся перед ним, складывая руки, а его голос зазвучал непреклонно и звучно, – клянусь тебе, что больше не подведу друга Дурьодхану. И если он вновь задумает преступление, я удержу его. Клянусь милостью Сурьи-дэва, подаренной мне с рождения, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы Дурьодхана больше не совершал грехов. Может быть, воздух успел посветлеть от занимавшегося рассвета, или же дело было в чём-то ином, но Юдхиштхира вдруг увидел лицо Карны необычайно ясно, словно оно оказалось освещено полуденным солнцем. Может быть, это действительно шанс, подумал Юдхиштхира. Он сам не справлялся с мятежным духом Дурьодханы, потому что не имел на это сил, или потому что не смог найти верный подход. Что ж, если и был человек, способный одержать победу даже над дурной натурой их брата, то лишь Карна, сын Сурьи-дэва, ежедневно сжигавшего себя на благо всей вселенной. Однако вместе с надеждой Юдхиштхира почувствовал мучительную тревогу. – Невозможно заставить принять праведность силой, лишь указать дорогу к ней, – сказал он. – Чужая душа – не кусок глины, чтобы, помяв, придать ей нужную форму. Что ты станешь делать, если Дурьодхана откажется принять твою помощь? Если вопреки всему продолжит идти по пути греха? Пожертвуешь ли ты даже милостью бхагавана Сурьи ради его жажды? Карна подался назад с тихим всхлипом, его лицо снова померкло, утонуло в сером сумраке. – Я… Нет, принц Юдхиштхира. Ради самого Дурьодханы я не должен так делать, – он часто прерывисто дышал. – Но мне не придётся. Я его друг, и он услышит меня, я верю в это. Дурьодхана поймёт. Слова падали, жаркие, словно хлопья горящего пепла, летящего из пожара, и Юдхиштхира понял, что сейчас веру Карны не сможет потушить ничто. Ему оставалось лишь надеяться, что эта вера оправдается и когда-нибудь грешники прозреют. – Тогда я желаю тебе удачи и стану молиться за твой успех, Анга-радж Карна. И если ты сможешь вывести Дурьодхану на путь праведности, я буду твоим вечным должником и с радостью признаю его право на трон Хастинапура. А пока… пока мы покинем Ангу, как ты о том просил. Если ты хочешь попрощаться с мамой… – Нет, – быстро ответил Карна. – Передай царице Кунти, что я припадаю к её стопам и надеюсь на её благословения. – Хорошо. Карна пошёл прочь, рассветные лучи ложились на его голову и плечи призрачной бронёй, Юдхиштхире казалось, что он улавливает блеск на узоре невидимого сейчас доспеха. – Как думаешь, через сколько дней Дурьодхана прогонит его? Один, два? – спросил Бхима, чьё безмолвное присутствие за спиной Юдхиштхира чувствовал уже некоторое время. – Дурьодхане очень нужна защита, так что, думаю, дольше, – возразил Арджуна. – Но вряд ли очень долго. – Не говорите так. Может быть, всё сложится лучше, чем вы думаете. – И ты с радостью уступишь Дурьодхане трон Хастинапура? – Бхима коротко зло хохотнул. – Что ж, меня утешает то, что этого всё равно не случится. – Не говори так. Арджуна только обнял Юдхиштхиру за пояс и уткнулся подбородком ему в плечо. Они покинули Ангу в тот же день, поскольку вещей, которые пришлось бы собирать, у них не было, а прощаться с Карной уже не стоило. Кунти то и дело вытирала слёзы, которые продолжали упрямо сбегать по её щекам. Накула хмурился и ворчал себе под нос, Арджуна несколько раз обернулся, особенно когда они проходили мимо Ганги там, где Карна обычно приносил подношения Сурье-дэву. Бхима казался спокойным, а Сахадева улыбался его шуткам, как ни в чём не бывало, и это вселяло в Юдхиштхиру надежду в то, что они ещё не проиграли. Их путь лежал на запад, через Магадху, Каши и Кунти. Они шли без особенной цели, просто прочь от Анги и навстречу тем местам, где жили когда-то. Но, хотя не было особых обсуждений о том, куда ведёт дорога, Юдхиштхира не смог бы выговорить, что лишь по чистой случайности накануне сваямвары принцессы Драупади они оказались на границе Панчала.