Брат его

Они неторопливо двигались вдоль границы Панчала, не уходя прочь и не углубляясь внутрь страны. Юдхиштхира с братьями несли мать на плечах, Бхима шагал рядом, подшучивая над их усилиями. Юдхиштхира улыбался краем губ, но его мысли подобно стае непослушных рыб то и дело сворачивали в сторону, обращаясь к лежащей вдалеке Кампилье. Сваямвара принцессы Драупади должна была начаться вот-вот, цари съезжались в Панчал уже несколько недель. – Им праздник, а нам – сплошное разорение. Трудишься-трудишься, а потом приходит царь и забирает себе твой хлеб, творог и масло и раздаёт их задарма кому попало, – ворчал какой-то земледелец, встреченный братьями около часа назад. – Творог и масло нужны для того, чтобы их ели, почтенный, а не для того, чтоб на них любовались, – возразил тогда Бхима, вызвав новый поток жалоб, а Юдхиштхира в который раз вернулся на привычный круг размышлений. Рано или поздно ты вернёшься в Хастинапур, чтобы освободить его от Дурьодханы... Слова Карны преследовали Юдхиштхиру, словно назойливый слепень, которого не удаётся прогнать, как ни отмахивайся. ...чтобы освободить его от Дурьодханы. Воистину, Юдхиштхира никогда не желал власти и, ввязываясь в соперничество за корону наследного принца, думал о справедливости по отношению к отцу и своим братьям, чьи права и достоинство то и дело ущемлялись. Он предпочёл смириться, когда понял, что борьба окажется слишком жестокой и наверняка приведёт к нарушению дхармы и братоубийству. Кроме того, он надеялся удержать Дурьодхану от тяжких грехов. Но теперь Юдхиштхиру не оставляли сомнения в правильности принятого решения. Его по-прежнему не волновали ни титул, ни слава и богатство Хастинапура: в сердце Юдхиштхиры всегда жило знание о том, как преходящи земные блага, и он понимал, что борьба за них обязательно породит слёзы и несчастье. Страдать придётся царской семье, а следом – всем подданным, на которых падает тень их владык. Однако за пятнадцать лет Юдхиштхира узнал Дурьодхану слишком хорошо и в глубине души понимал, что исчезновение соперников не успокоит его дурной нрав. Смирение и терпение должны ложиться на чужую неправедность словно масло на воду, сковывать рябь страстей и греховных желаний, но за все годы ни разу Дурьодхана не отозвался на зов добродетели. Каким же царём тогда он станет? Сможет ли вершить справедливый суд, преумножить богатства и принести обильные дожди и богатый урожай на землю? Не сможет, с горечью думал Юдхиштхира. Дурьодхана не сможет, во всяком случае, до тех пор, пока прислушивается к коварным советам дяди и верит в собственную непогрешимость. Однако тогда не совершили ли они грех, отдавая страну в его власть, как одинокую лодку бушующему морю? Юдхиштхира отказал в правде собственному старшему брату потому, что не пожелал рисковать судьбой младших и привести их под руку Дурьодханы, но при этом согласился отдать тому же Дурьодхане тысячи подданных. Это было по меньшей мере противоречиво. А Кампилья наверняка сейчас полнилась слухами, и там легко можно было узнать новости о Дурьодхане и Хастинапуре, а заодно послушать, что болтают о погибших сыновьях Панду не крестьяне с торговцами, а слуги царей. Кроме того, они убедились бы в благополучии Карны, о котором Юдхиштхира продолжал подспудно тревожиться. Однако, оказавшись в Кампилье, так же они могли раскрыть себя окончательно, а ведь вопросы о том, кто те вдова и пять её сыновей, что удостоились милости царя Анга, уже могли смутить некоторые умы. Юдхиштхира спрашивал себя, что будет правильным, и не находил ответа. Как же ему следовало поступить? Как? Чей-то плач прервал его размышления, а Бхима, вглядевшись в лес, сказал: – Я вижу там каких-то людей. Так они встретили деда Ведавьясу, и Юдхиштхира невольно задумался о том, не была ли эта встреча послана в ответ на его невысказанные вопросы. – Ты что-то хочешь, Юдхиштхира? – спросил Ведавьяса сильно позже, уже ночью. Мать и братья мирно уснули в его ашраме, но от Юдхиштхиры сон бежал, и он вышел на улицу, не желая беспокоить их своим ворочаньем с боку на бок. Ведавьяса сидел на корточках перед маленьким костром, его глаза поблёскивали оранжевыми искрами в свете огня. Юдхиштхира опустился напротив, рассматривая знаменитого деда, о котором до этого лишь слышал. Говорили, что высота его знания подобна пикам Гималаев, а мудрость глубока, как дно океана, и превозносили их не меньше, чем доблесть и самоотверженность великого Бхишмы. И ни разу Юдхиштхира не слышал, чтобы кто-нибудь осмеливался бы попрекать царицу Сатьявати его рождением, пускай оно случилось до брака. Ведавьяса ответил Юдхиштхире пристальным взглядом, в котором притаилась тень улыбки. Он словно испытывал Юдхиштхиру, с любопытством ожидая его впечатление о себе. Ведавьяса казался обманчиво спокойным, почти мягким, и в нём не было и тени той неумолимой тяжести, которая повергала в трепет любого осмелившегося встать против великого Бхишмы. Однако Юдхиштхира чувствовал, что мягкость эта обманчива, как обманчива бывает мнимая простота путей дхармы. – Ты сказал, что мы должны идти в Кампилью, дедушка, – наконец произнёс Юдхиштхира, смотря в глаза Ведавьясы, в которых не было гроз и ураганов, только загадочная бездонная темнота. – Значит ли это, что мы должны перед царским собранием объявить о том, что живы? Ведавьясу приподнял одну бровь. – Я не говорил этого, сын мой. Почему же ты сделал такой вывод из моего совета? Верно, он этого не говорил, согласился про себя Юдхиштхира. Ведавьяса не упоминал ни о сваямваре, ни о царском собрании, но сам Юдхиштхира не видел никакого иного толкования его наставлению. – Я сомневаюсь, – признался он вслух. – Когда моя мать велела мне отказаться от трона Хастинапура и скрыться в безвестности, я подчинился не только из сыновнего долга. Я оглядываюсь назад и не вижу изъяна в принятом решении. Если бы мы поступили иначе, то наверняка оказались бы вынуждены сойти с пути дхармы. Невозможно жить рядом с местами трупосожжений и не пропахнуть смертью, а речи дяди Шакуни въедаются в душу, как дым кострищ в одежду. Но если тогда мы не совершили ошибку, почему же сейчас я сомневаюсь? Почему мне кажется, что я иду ложной тропой? – Может быть, потому что «тогда» не похоже на «сейчас»? Ты жил в одном доме с великим Бхишмой, которого я почитаю, как брата, ведь он стал сыном моей матери Сатьявати. Нет другого человека, который служил бы дхарме с таким самоотречением, как он. Но скажи мне, Юдхиштхира, называемый Царём Справедливости, считаешь ли ты так же, как брат мой Бхишма – что у дхармы есть лишь один путь, и что изменение раз принятого решения невозможно? – Моё почтение к дедушке Бхишме не знает границ. Ведавьясу лишь снова приподнял бровь на его ответ, и на этот раз Юдхиштхира опустил глаза, чувствуя стеснение в груди. Он всегда восхищался дедом и считал его непоколебимую преданность примером для подражания. Однако было достаточно иных примеров, взять хотя бы отца, отречение которого привело к столь сложной ситуации, сложной уже пятнадцать лет назад, сложной настолько, что царица Сатьявати лично прибыла просить Панду вернуться на царство. Великий Бхишма неправ! Грустная улыбка невольно тронула губы Юдхиштхиры, когда он почти вживую услышал голос Карны в ушах. Наверняка именно таким тоном его старший брат когда-то на самом деле произнёс это, глядя в глаза деду и не смущаясь присутствием дяди Видуры. И пускай уважение к великому Бхишме никогда не позволило бы Юдхиштхире бросить тому в лицо подобный вызов, он допускал, что в утверждении Карны может заключаться некоторая доля правды. Он вновь поднял взгляд на Ведавьясу. – Я не считаю, что есть один путь следования дхарме. Жизнь подобна реке, воды которой неотвратимо меняются, следуя течению. Но разве я не совершу грех, приняв вражду с собственной семьёй? Я не имею права поднимать руку на родичей, это запятнает не только меня, но и народ. – Спасёшь ли ты народ, оставив его неправедным родичам? – опять ответил вопросом на вопрос Ведавьяса. – Меня радует, что ты думаешь о народе, Юдхиштхира, ведь ты принц. Святость есть великое благо, и во многом лишь благодаря святым мудрецам мир всё ещё остаётся таким, каким мы его знаем. Но родился бы ты в царской семье, если бы твоей судьбой было отшельничество? – Не всегда семья определяет нашу судьбу, – возразил Юдхиштхира, снова вспоминая Карну и его отчаянную борьбу в одиночку против всего мира. Возможно, далеко не все приятные им решения оказались верны, но Юдхиштхира не мог согласиться тем, что сама эта борьба заслуживала лишь клейма ошибки. Ведавьяса кивнул. – Не всегда. Скажи, Юдхиштхира, тяготил ли тебя долг наследного принца? Чувствовал ли ты себя узником в темнице, умирающим под гнётом оков? Желал ли избавиться от бремени? «Да», – хотел сказать Юдхиштхира, но его губы лишь беспомощно шевельнулись и замерли, а горло сжалось, не пуская звук наружу. – Нет. Выполнение обязанностей доставляло ему лишь удовлетворение – когда их действительно удавалось выполнить, не споткнувшись о чужие козни. Юдхиштхиру тяготила ненависть Дурьодханы и почти неприкрытая неприязнь Дхритараштры, но не корона. Ведавьясу улыбнулся и развёл руками. – Что ж, тогда тебе, верно, не стоит жаловаться на то, что родился в неподходящей семье. – Моя мать не желает возвращаться. Я не должен нарушать её волю, – после долгой паузы сказал Юдхиштхира. – Если я начну пренебрегать старшими, мне останется меньше, чем полшага до того, чтобы переступить дхарму. Он, как всегда, сказал лишь правду. Так почему же тогда вкус собственных слов напомнил ему оправдания пойманного преступника, пытающегося разжалобить судью? Вздохнув, Ведавьясу покачал головой и сказал с неожиданной мягкостью. – Тогда я повторю тебе ещё раз, Юдхиштхира: идите в Кампилью. Там ты получишь ответы на свои вопросы. Однако, – он наставительно поднял палец, – помни, что я не говорил тебе ничего, кроме этого. Я указал тебе дорогу, но только ты сам решишь, какие плоды на ней собрать. Человек должен следовать дхарме, но никто не может заставить человека ей следовать. И уж тем более никто не увидит, в чём заключается дхарма, лучше, чем он сам. Я не знаю, с чем ты столкнёшься в Кампилье, и к какому решению тебя это приведёт. На языке Юдхиштхиры вертелся вопрос, действительно ли он не знает, ведь даже последний крестьянин говорил о сваямваре принцессы Драупади. То, что ждало Юдхиштхиру с братьями, уже было предопределено, и его душа уже готовилась к грядущему испытанию. Впрочем, спрашивать Ведавьясу Юдхиштхира всё же не стал. Если бы тот хотел, то выразился бы яснее, и дальнейшие попытки допытываться стали бы неуважением к полученному совету. Вместо этого Юдхиштхира пожелал деду приятной ночи и вернулся к матери и братьям. Арджуна, лежавший справа, повернулся во сне и уютно прижался к боку Юдхиштхиры, уткнувшись носом ему в плечо. Юдхиштхира улыбнулся в темноте и взялся за запястье брата. В этот раз сон пришёл к нему с лёгкостью, накрыв с головой и избавив от любых тревожных мыслей или видений. *** Чего ждать от Панчала, сваямвары и царя Друпады, Карна не очень представлял. Панчал был старым врагом Хастинапура, а царь Друпада – другом наставника Дроны, которого оскорбил, невзирая на дружбу. Казалось, ничего хорошего от него исходить не могло, однако ходили упорные слухи, что дочь, дар богов, изменила Друпаду до неузнаваемости. Впрочем, на самом деле ни царь Друпада, ни принцесса Драупади Карну по-прежнему не волновали, ведь он ехал не за женой, а в надежде увидеть друга. Он встретился с Дурьодханой недалеко от Кампильи в час, когда посольство из Хастинапура остановилось для обеденного отдыха. – Друг Карна! Стоило Карне сойти с колесницы, как Дурьодхана заключил его в крепкие объятия, от души стиснув и чуть встряхнув. Даже не пытаясь сдерживать радость, Карна улыбнулся ему, жадно осматривая с ног до головы. Дурьодхана выглядел довольным и свежим, словно пальма, вдоволь получившая и воды, и света, а на его голове сверкала новая корона – венец наследного принца. – Я рад видеть тебя, мой друг. Прошло много времени, и от тебя почти не было вестей. Лицо Дурьодханы чуть потемнело. Он закинул руку Карне на плечо и повёл к своему шатру. – Старик следил за нами, будто цепной пёс, – сказал он, ныряя в тень под пологом. – Я не хотел лишний раз привлекать его внимание, кто знает, что они с Видурой вообразили бы, пиши я тебе слишком часто. – Да, мой мальчик, вмешательство Анга-раджа в наш план принесло немало проблем. Но ведь такого больше не повторится? Едва сдержав гримасу отвращения, Карна встретил взгляд царя Шакуни, который тоже был здесь, неизменный, как противная мошка над топким болотом. – Если бы ты не приказал устроить пожар, Гандхар-радж, проблем бы не возникло. Шакуни порывисто привстал со своего ложа и всплеснул руками. – «Если бы»? Ты хочешь обвинить меня, Анга-радж? «Да!» – Хватит! – оборвал их Дурьодхана и снова положил руку Карне на плечо. – Друг Карна, ты напрасно обижаешь дядю. И я не желаю слушать ваши ссоры, едва встретив тебя. – Прости. Карна глубоко вздохнул, не зная, как сказать Дурьодхане, что не следует доверять дяде, что этот человек способен лишь толкнуть на неправедный путь, но не помочь и не спасти. Обязательно нужно было ему это объяснить, ведь Карна дал клятву спасти друга от греховных порывов. Но... наверное, и в самом деле не сейчас. Дурьодхана улыбнулся и жестом пригласил Карну занять место и присоединиться. Шакуни медленно расслабился и вновь откинулся на подушки, одарив всех очередной фальшивой улыбкой. – Лучше расскажи, что ты делал всё это время, – Дурьодхана тоже устроился на своём ложе и небрежно ополоснул руки в поднесённой слугой чаше с водой, Карна последовал его примеру. – По слухам, ты оказался изрядно занят. – Анга служит тебе и Хастинапуру. Я должен привести царство к процветанию – для тебя, – Карна охотно повернулся к нему, разом вспомнив, сколько всего хотел рассказать своему другу об Анге и своей жизни там, и не зная теперь, что Дурьодхана сочтёт интересным в первую очередь. Верно, войну с Магадхой? Или... Или новость о том, что сыновья Панду живы? Карна запнулся, охваченный неприятным смущением. Он смотрел на Дурьодхану, но его зрение разом переменилось, и вместо счастливого наследного принца Карна увидел обманутого владыку, которому военачальники подло солгали о победе. Он сам солгал. Дурьодхана имеет право знать правду, с отчаянием подумал Карна. Но он обещал Юдхиштхире молчать до тех пор, пока тот сам не начнёт войну. Где сейчас Юдхиштхира и что он делает? Когда он вернётся в Хастинапур? Шакуни соединил кончики пальцев и обвёл всех хитрым взглядом, похожий на своего охотничьего сокола, примеряющегося к куску мяса. В свете светильников блеснули его по-горски вычурные перстни. – Махарадж Дхритараштра и министр Видура довольны управлением Анги, я слышал. Но если ты позволишь дать совет, Анга-радж... – Благодарю. Не нужно, – сухо перебил Карна. Улыбка Шакуни дрогнула, однако осталась на месте, даже стала шире. Карна отвёл глаза, стыдясь собственной как будто беспричинной резкости и опасаясь, что невольно задел Дурьодхану нападками на его дядю. Наверное, он успел слишком вжиться в шкуру царя, хотя ему следовало помнить, что он – сын колесничего, получивший корону лишь чужой милостью и не имевший на неё никаких прав. – Советы дяди всегда полезны, – заявил Духшасана, словно подслушал его мысли, а Дурьодхана кивнул: – В самом деле, если у тебя что-то не складывается... – Нет, – поспешно ответил Карна, расстроенный тем, как сам же портит радость от встречи с другом. – В Анге всё хорошо, и мои советники справляются со своими обязанностями. Просто... – ему требовалось срочно оправдаться за резкость, – просто они хотят, чтобы я женился, и я не знаю, как быть. После мгновенной паузы Дурьодхана, Шакуни и Духшасана дружно расхохотались. – Значит, ты станешь соревноваться со мной на этой сваямваре, друг Карна? – спросил Дурьодхана отсмеявшись. – Нет! Хотя по твоему желанию я и стал царём, я всё ещё всего лишь сын колесничего, который служит тебе. Я не могу претендовать на руку принцессы, её должен получить ты. Но после... В ответ Дурьодхана лишь небрежно отмахнулся. – Глупости. Мой друг имеет право претендовать на любую женщину Арьяварты, которую захочет. Если бы моя сестра не была обещана другому, я бы без колебаний выдал её за тебя. Но ты прав, принцесса Панчала должна стать моей женой. Хотя мы победили Друпаду, он наверняка продолжает точить зубы на Хастинапур. Если бы ты только видел, как их гонец пытался оскорбить меня и моего отца, когда явился с приглашением! Но когда я возьму в жёны его дочь, Друпаде придётся смириться с поражением. Карна про себя усомнился, действительно ли Друпада желает продолжения войны, если сумел примириться даже с великим Дроной, или же в Дурьодхане говорит разочарование от былого поражения. Но вслух лишь пообещал: – Ты обязательно выиграешь. Иначе не может быть, ведь ты среди прочих воинов – словно тигр среди диких котов. – Если только на сваямваре действительно придётся показывать воинское искусство, – протянул Шакуни. Дурьодхана снова отмахнулся. – Друпада – воин. Он не придумает иного. – Что ж, мой мальчик, посмотрим. Посмотрим, что нас ждёт. Их ждало торжество, пышность которого, казалось, затмевала краски восхода и заката, и заставила Карну почувствовать себя очарованным ребёнком, впервые попавшим на всенародное гуляние. В Хастинапуре случались большие праздники, но давно, ещё до того, как он получил корону и возможность увидеть всё вблизи. А Анга-Прадэш был слишком мал, чтобы позволить себе подобный размах, да и повода Карне пока не выпадало. Ему понравилось всё: украшения, рёв труб, искусные танцоры, блеск и пестрота. Даже тяжёлые мысли о своём обмане отступили, а ядовитые замечания Шакуни не портили настроение, скатываясь с него, как капли воды с гусиного пера. Царь Друпада оказался немолодым крепким мужчиной, чем-то отдалённо напомнившим Джасвиндера. Он кивнул на приветствие Карны так, словно не видел в появлении царя-колесничего и наследника Хастинапура никакого оскорбления, а значит, и в самом деле не держал больше зла. Если даже старые враги способны помириться, подумал Карна, неужели Дурьодхана не сможет договориться с Юдхиштхирой? Если бы только у него нашлись правильные слова, чтобы всё объяснить!.. Между тем, цари прибывали и прибывали, над построенной для состязаний ареной стоял ровный гул голосов. Было жарко, но Карну никогда не беспокоила излишняя щедрость Сурьи-дэва, он чувствовал себя счастливым под яркими лучами, словно вливавшими дополнительный блеск в и без того яркие краски гирлянд и полотнищ. Карна посматривал на царей, невольно вспоминая байки, которые рассказывали Бхима, Накула и Сахадева о своём посольстве. Один любил вино, словно божественную амриту, другой собрал гарем наложниц, но не силы на них, у третьего хватало способностей для управления царством, но без поддержки Хастинапура его разорвали бы соседи, словно попавшегося охотникам оленя. Когда взгляд зацепился за принца Рукми, Карне пришлось поспешно опустить глаза и спрятать в кулак смешок. – Перед тем, как мой сын, принц Дхриштадьюмна, расскажет о сути состязаний, я хочу поприветствовать особого для меня гостя, – объявил царь Друпада после короткой вступительной речи. – Его имя будет вписано золотыми буквами в историю нашей эпохи. Пусть же славится Васудева Кришна! Карне показалось, что разлитый вокруг солнечный свет вспыхнул ярче, словно Сурья-дэв присоединился к словам царя Друпады. Подавшись вперёд, он с жадным интересом всмотрелся в Васудеву Кришну, подвиги и праведность которого прославляли по всей Арьяварте. Говорили, что нет человека, который лучше понимал бы суть дхармы, и что никто не сможет взять над ним вверх. – Гордость династии Ядавов. Единственный, с кем разумный человек будет дружить всю жизнь, – протянул царь Шакуни. А ещё единственный, кто, сохраняя все свои достоинства, не гнушался показать врагу спину, и одеть воина в женскую одежду, а ребенком воровал творог. Карна чувствовал любопытство и смущение, не зная, как относиться к Кришне, а его сердце охватило странное предчувствие. Волнение Карны лишь усилилось, когда Кришна приблизился, приветствуя Шакуни, а потом Дурьодхану как своих дядю и брата. Действительно, они были родичами, мелькнуло в мыслях Карны, ведь царица Кунти приходилась Кришне тётей. «Брат Кришна», – говорил о нём Арджуна с неизменной нежной улыбкой. Считал ли Кришна произошедшее в Варнаврате всего лишь случайностью, к которой Дурьодхана не имел отношения? Скорбел ли о мнимой смерти своих братьев и тётки? Если Арджуна любил его, то не должен был заставлять страдать из-за себя. Тем временем Кришна подошёл к Карне. – Должно быть, ты – царь Анги. По сиянию твоего лица нетрудно догадаться о твоих способностях. Моё почтение, – сказал он и улыбнулся с безоглядно радостной улыбкой. Горячая дрожь прошла по телу Карны с макушки до пяток, и на какое-то мгновение, ему показалось, что он видит в глазах Кришны свет ещё более яркий, чем любовное сияние Сурьи-дэва. А ещё он ощутил, будто опять стоит в окружении принцев Пандавов и рука Арджуны лежит на его плече. <i>Просто мы любим тебя!..</i> Горло у Карны сжалось, он поспешно отдёрнул взгляд, посмотрев поверх плеча Кришны ему за спину. Дурьодхана вернулся на своё место и прислушивался к их разговору с чуть недовольным видом. Наверное, встреча с родичем царицы Кунти не принесла ему радости, напомнив о стыде и вине. В который раз Карна ощутил на своём затылке холодное дыхание своего предательства. – Моё почтение, Васудева, – он сложил руки, глядя Кришне в лицо, но не в глаза, а на кончик носа. – Встреча с тобой – величайшая удача для меня, ведь вся Арьяварта знает о твоей праведности... ...только, пожалуйста, не проси меня украсть принцессу Драупади со сваямвары, даже если она желает этого. Карна прикусил язык, не понимая, откуда вдруг взялись эти слова, и мысленно вознёс хвалу всем богам за то, что не произнёс ничего подобного вслух. – Праведность. Ах, праведность! – вздохнул Кришна с ребячески наигранной печалью. – Все всегда болтают о праведности, но почти никто не знает, что это такое. – Может, ты расскажешь о том, что такое праведность? И как заставить человека соблюдать её? Забывшись, Карна вновь поймал взгляд Кришны и застыл, ослеплённый и растерянный его сиянием. – Заставить? – повторил Кришна со странной интонацией, одновременно весело и грозно. – Заставить?! Можно ли заставить радоваться? Или наслаждаться вкусом фруктов? Или любить? – Можно, – пробормотал Карна, думая о коварстве Юдхиштхиры и его братьев, вползших в его сердце словно выводок змей. Кришна смотрел на него с непонятным выражением на лице, словно на любопытную головоломку или невиданный раньше предмет. – В самом деле? – переспросил он. – Кто-то силой вынудил тебя любить, Анга-радж? Карна отвёл глаза, почувствовав облегчение, когда ушёл из чужого пронзительного взгляда. Да, хотел сердито огрызнуться он, да, меня вынудили. Но раздражение таяло, едва успев родиться, и улетало к небесам невидимым лёгким дымком. – Вынудил любить? – снова спросил Кришна и вдруг сложил руки с самым просящим видом, словно ребёнок, надеющийся выклянчить лакомство у матери. – Анга-радж, ради всего святого, расскажи мне, кто и как совершил такое чудо?! – Не стоит об этом шутить, Васудева, – укорил Карна, задетый его насмешливостью. – Хочешь ли ты убедить меня, что у грешника нет ни единого шанса для спасения? Что ты станешь делать, если Дурьодхана откажется принять твою помощь?.. Его сердце заныло от боли и дурных предчувствий. Кришна, вмиг посерьёзнев, опустил руку ему на плечо и покачал головой. – Я хочу сказать, что нельзя прожить за другого его жизнь, Анга-радж. Подумай об этом, – он слегка сжал пальцы, потом отпустил и прошёл мимо. Выдохнув, Карна медленно подошёл к своему месту и почти упал на подушки. Когда Кришна оставил его, ему показалось, будто с его вытащили из костра, избавив от жгучих языков пламени, и в то же время лишили солнечной тёплой ласки. Карна невольно вскинул глаза, взглянув в лик Сурьи-дэва, и выдохнул под прикосновениями его лучей. – А теперь наследный принц расскажет вам о сути состязаний, – объявил царь Друпада, когда Кришна занял почётное место рядом с его троном. Дхриштадьюмна вышел вперёд. С каждым его словом над ареной становилось всё тише, а когда он открыл небо, в воздухе пронесся дружный изумлённый вздох. Сердце Карны застучало от возбуждения, он вцепился в подлокотники кресла. Лук, возлежавший посреди арены, пел ему, звал, бросал вызов. Карна хотел принять чудесное оружие в ладони, ощутить упругость тетивы и дерева. Никто из собравшихся здесь не выстрелил бы лучше него! Если бы только это была не сваямвара!.. – Издевательство, а не сваямвара, – услышал он злой рык Дурьодханы. – Я не смогу сделать это. Разве есть вообще кто-то, кто пройдёт такое испытание?! И прежде, чем успел подумать о чём-либо, Карна ответил: – Я мог бы пройти. *** Кампилья встретила их шумом множества голосов, праздничными флагами и суетой, люди сновали, словно муравьи вокруг опрокинутого подноса с едой: деловито и целеустремлённо. Друпада не поскупился на сваямвару, Юдхиштхира оценил размах готовящегося праздника. Притом, что теперь Друпаде принадлежала лишь половина Панчала, верно, он и в самом деле гордился дочерью. Ещё Кампилья встретила сыновей Панду знакомыми лицами, и пару раз, когда им пришлось столкнуться с царскими колесницами, Юдхиштхиру охватывало томительное беспокойное предчувствие. Узнаешь ли ты меня или моих братьев, каждый раз спрашивал он мысленно, не отрывая взгляда от очередного царя или принца. Их не узнавали, и Юдхиштхира гадал, что это значит. Может быть, он пришёл в Кампилью лишь убедиться, что жизнь продолжается и без принцев Пандавов, и никто не заметит их отсутствия, как не замечает змея одну выпавшую чешуйку? Но стоило так подумать, как на ум ему вновь приходили слова Ведавьясы: тот, чьё жизненное предназначение заключается в молитве и аскезе, не рождается в царской семье. – Сегодня я видел принца Каши, он ещё больше раздался с нашей прошлой встречи, – рассказывал Накула, когда они собрались на ужин возле очага. – Но брат Бхима всё ещё с лёгкостью выиграет у него состязание в еде. – Эй! Ты хочешь сказать, что я толстый и неповоротливый, как старый боров?! Накула покаянно сложил руки. – Я вовсе ничего такого не говорил, брат Бхима. Но если уж даже ты сам считаешь... – Сейчас я тебе покажу, какой я неповоротливый! Они завозились, а Арджуна ловко стащил с листа Бхимы последнюю половинку ладду. Кунти укоризненно покачала головой, Арджуна виновато потупился, впрочем, не забыв сунуть лакомство в рот. – Он и так сегодня от души наелся в храме Шивы. Принцесса Драупади приезжала туда совершать пуджу, и брахманам давали угощение. – Вы видели принцессу? – тут же вскинулся Накула из подмышки Бхимы. На лице Арджуны появилась мечтательная улыбка, которую раньше Юдхиштхира у него замечал разве что при виде нового лука. – Я видел. Она необыкновенно красивая. Как... как самый яркий цветок в саду, как золотая стрела, выкованная из лучей солнца. Тот, кто выиграет её руку, должен будет носить принцессу на руках всю оставшуюся жизнь и не давать её ножкам коснуться земли. Изумлённый неожиданной поэтичностью брата, Юдхиштхира уставился на него, высоко подняв брови, а Накула и Сахадева обменялись выразительными взглядами. Арджуна продолжал улыбаться, смотря в огонь и видя там явно что-то своё, наверное, черты Драупади, вышедшей из такого же пламени. – Вот про это он мне рассказывал всю оставшуюся дорогу, – наябедничал Бхима, досадливо потыкав пальцем в свой опустевший лист. – И из-за этого мы чуть не попались на глаза старшему-старшему. – Карне? Вы видели Карну? Кунти подалась вперёд, впившись пальцами в край одежды. Юдхиштхира тоже напрягся, вновь ощущая приближение грядущего пожара, в который, казалось, вела его судьба. Карна. Старший брат, за которого он уже сражался с Дурьодханой. Который в Анге бросил им вызов и наверняка до сих пор ждал ответа, не веря, что принцы Пандавы могут отступить с поля боя. – Угу. Он въехал в город вместе с Дурьодханой. А наша телега чуть не застряла прямо у них под носом, потому что кто-то, – Бхима ткнул Арджуну в плечо, – мечтал о красавицах и не смотрел на дорогу. Но мы успели убраться – к счастью для Дурьодханы, потому что если бы мы столкнулись, я бы наверняка его убил. Побледневшая Кунти потрясённо смотрела на них, но Арджуна, чуть ли не впервые на памяти Юдхиштхиры, не заметил её волнения. Он живо повернулся к Юдхиштхире: – Я думаю, брат, что именно Карна должен выиграть руку принцессы Драупади. Такая женщина не может достаться недостойному, а в этом сборище не найдётся никого лучше нашего старшего брата. Он обязательно выиграет! Как ты думаешь, мы сможем это увидеть? При виде восторженного выражения на лице Арджуны Юдхиштхира почувствовал тяжесть, словно его сердце зажала тесная железная клетка. – Но Карна не собирался участвовать в состязании, – напомнил Сахадева. – По-твоему, он передумает? – Он обязательно передумает, когда увидит принцессу! Сахадева с Накулой вновь переглянулись, и в груди Юдхиштхиры заныло сильнее. Если наш старший брат возьмёт Драупади женой, ты не будешь иметь права даже думать о ней так, как сейчас, ведь она станет тебе словно мать, чуть не произнёс он вслух, но сдержался. Зачем, подумал Юдхиштхира, зачем Арджуна увидел эту женщину? Зачем потерял своё сердце? Была ли это случайность или неизбежность, и не для того ли Ведавьяса направил их в Кампилью? Брахман не может жениться на царской дочери – и значит ли это, что Арджуне пора снять одежды брахмана? Юдхиштхира взглянул на мать, неосознанно ожидая её поддержки, одобрения или опровержения своим мыслям. Кунти была по-прежнему бледна и мелко часто дышала. – Карна победит всех этих царей, но только потому, что там не будет Арджуны, – заявил Накула. – Ты мог бы состязаться с ним за Драупади, и тебе он бы уступил! Вновь повернувшись к Арджуне, Юдхиштхира успел заметить, как раздулись его ноздри, а в глазах мелькнул яркий огонёк, словно вспышка далёкой молнии. Однако тут же Арджуна опустил веки, прикрывая ресницами столь необычно заполыхавший взгляд. – Что ты говоришь? Я не могу драться за жену со старшим братом. И я не должен жениться, пока Карна и Юдхиштхира не женаты, это неправильно. – Ерунда, – авторитетно заявил Бхима. – Разрешаю взять с меня пример. – Мы можем хотя бы просто посмотреть из толпы… – Мы должны покинуть Кампилью. Они дружно оглянулись на мать, поражённые её резким тоном и прозвучавшими словами. – Но мама!.. – Мы должны покинуть Кампилью, – повторила она, не позволяя возразить. – Мы не можем оставаться здесь. Разве мы не решили, что больше не станем пытаться сражаться за трон? Что нам не нужна эта вражда? Юдхиштхира, неужели ты хочешь опять воевать с Дурьодханой? Воевать с собственным старшим братом, который станет его защищать?! Юдхиштхира замер на полувдохе, глядя на Кунти и не веря тому, что видит в её лице. За прошедшие годы им пришлось пережить многое, и он знал мать разной: весёлой, печальной, плачущей от радости и от горя, полной отчаяния или надежды, тревоги или умиротворения. Никогда раньше он не видел её настолько откровенно испуганной, и это поразило его, как разверзшаяся у самых ног земля. – Юдхиштхира? Очнувшись, он сглотнул и ответил: – Нет, мама. Я не хочу вражды, тем более, с Карной, – воистину так. Но имел ли он право уйти из этой схватки, более того, имел ли он такую возможность? Можно не желать покидать любимый дом, но когда господь Агни идёт утолять голод, перед ним бегут даже самые упрямые. – Тогда мы покинем Кампилью. Завтра же, на рассвете. «Но, мама…» Разве Ведавьяса не направил нас именно сюда? И разве допустимо бежать, поддавшись страху? Не отступить, признавая бессмысленность боя, не проявить терпение – просто испугаться? – Юдхиштхира. – Хорошо, мама. Раз ты приказываешь. Но слово матери – свято, и отбросить его, словно прогнившую от старости одежду, может лишь грешник, в чьей душе не осталось искры почтения к родителям. Братья разом притихли, и остаток ужина прошёл в молчании, похожем на плотное душное покрывало. Чуть позже, улучив минуту, Арджуна ухватил Юдхиштхиру за локоть. – Мы действительно должны уйти? Мне кажется это неправильно. – Но это мамин приказ. Можем ли мы спорить? Во взгляде Арджуны Юдхиштхира видел отражение собственных растерянности и сомнений. Арджуна неуверенно повёл плечами, помотал головой, будто стряхивая лишние тревожные мысли, как застрявшую в волосах шелуху. – Мама, наверное, права. Нам не нужно сражаться за трон, тем более, со старшим братом. А Карна всё ещё защищает Дурьодхану. Мама просто не хочет, чтобы мы воевали с ним. И Карна снова решит, что мы ему лгали, если нас заметит. Нужно уйти… – но эти слова прозвучали вопросом, и Арджуна заглянул в лицо Юдхиштхире с откровенно просящим видом. Юдхиштхира молча взял его за локти. «Я не знаю». С тех пор, как отец оставил их, Юдхиштхира никогда не говорил «я не знаю», если речь шла о том, что им делать. Старший в семье, он обязан был всегда знать, он нёс ответственность и за мать, и за братьев, приняв её у покойного отца. Но сейчас у него осталась лишь эта фраза: «Я не знаю». Арджуна опустил голову и осторожно высвободился из его объятий. – Пойдём спать. Завтра мы поднимемся до рассвета. Они на самом деле поднялись до света и ушли из дома приютившего их гончара, однако когда они решили остановиться, расстояние, отделявшее их от Кампильи, было куда меньше, чем могло бы. Юдхиштхира подспудно ожидал, что Кунти станет их торопить, но она не просила ускорить шаг или делать меньше остановок для отдыха. Её страх словно растаял, стоило выйти за ворота города, однако Юдхиштхира смутно чувствовал, что на самом деле он по-прежнему царит в сердце их матери. Страх – это то, что заставляет людей совершать ошибки, Юдхиштхира успел не раз убедиться в этом. Так же, как гнев или горе, страх лишал разума, а может, даже больше, чем гнев или горе. Решения, принятые под влиянием страха, редко приносили людям благо. Юдхиштхира спросил себя, боится ли он сам. Он представил, что случится, если они с братьями придут в Кампилью и во всеуслышание заявят о своём существовании. Представил дотошно, во всех деталях, перебирая все возможные последствия, включая то, как Дурьодхана немедленно поднимает оружие, а Карна встаёт на его защиту и мечет свои стрелы сначала в Арджуну, затем в остальных. Воображение Юдхиштхиры рисовало множество возможных поступков множества людей и их последствия, куда больше дурные, чем благие. Юдхиштхира представил их все и пристально посмотрел в своё сердце. Он нашёл там скорбь и усталость, но не страх. Если был малейший шанс избежать худшего, он с радостью хотел бы использовать этот шанс, однако если судьба окажется безжалостной, что ж, он готов был пройти проложенный путь, сделав всё, чтобы соблюсти дхарму. Юдхиштхира всё ещё думал об этом, когда они с братьями оставили Кунти в заброшенном домике приносить жертвы богам, а сами отправились за подаянием в ближайшую деревню. Там, конечно, оказалось пусто – все жители отправились на сваямвару за царскими дарами в честь праздника. – Мы тоже можем вернуться в Кампилью. В толпе нас всё равно никто не заметит, – сказал Накула. Юдхиштхира ощутил взгляды братьев всей кожей, словно прикосновение колкой шерсти. – Мы можем вернуться, – медленно произнёс он. – Можем. Но это почти наверняка будет означать, что нам придётся вернуться и как принцам Пандавам. Встретиться с дядей Дхритараштрой. Снова столкнуться с Дурьодханой. И с Карной. Я не верю, что этого удастся избежать, если наша дорога ляжет в Кампилью. Мама не желает этого. Я тоже не желаю, но, возможно, у нас нет права на другой выбор. Юдхиштхира посмотрел на каждого по очереди. Арджуна стоял, выпрямившись и, казалось, звенел, как тетива лука в ожидании, когда на неё наложат стрелу. Бхима ухмыльнулся, в его глазах горели недобрые огоньки предвкушения. Накула с Сахадевой смущённо переглянулись. – Но почему? Там будет очень много людей. Кто обратит внимание на пятерых нищих брахманов? – неуверенно произнёс Накула, и, несмотря на напряжение, Юдхиштхира невольно улыбнулся. – Уверен, Бхима без труда затеряется в толпе, – пробормотал себе под нос Арджуна с такой же кривоватой усмешкой. – Я это умею, – согласился Бхима. – Главное – не попасться на глаза старшему-старшему. Он точно решит, что мы пришли для драки, и, честно, я не стану ему возражать! Я сделаю, как ты скажешь, Юдхиштхира, и я готов признать, что ты снова лучше меня видишь, как правильно поступить и не нарушить дхарму. Но моя кровь кипит, когда я думаю о Дурьодхане! Сахадева неуверенно переступил с ноги на ногу. – Я ничего не чувствую. Захочешь ли ты придерживаться прежнего решения или поменять его, ты должен сделать это сам. – Мама не запрещала нам идти в Кампилью, мы не нарушим её указаний, – добавил Арджуна. – И, может, ты зря так беспокоишься? Вовсе не обязательно нас в самом деле заметят и узнают. А мы сами не станем признаваться, раз мама не разрешила. Юдхиштхира лишь покачал головой, невольно вспоминая, как когда-то Арджуна вот так же уговаривал его сбежать в соседнюю деревню, когда отец велел им заняться делами. Но ведь отец не запрещал им туда пойти, и вовсе не обязательно кто-то должен был заметить их присутствие! Конечно же, их заметили. И всегда замечали. – Эй, юноши! Куда вы идете? Окликнувший их оказался дряхлым брахманом-калекой, который, как и многие другие, хотел попасть в Кампилью, чтобы получить царское подаяние. – Помогите старику добраться до города. Зажмурившись, Юдхиштхира глубоко вдохнул. Даже когда они попытались уйти, судьба не отпускала, выворачивала тропы петлями, касалась спины между лопатками зябкой рукой. Арджуна тронул его за локоть. – Нехорошо отказывать в просьбе старику. Юдхиштхира кивнул и открыл глаза. – Мы поможем тебе, почтенный. Им не оставалось другого выбора, кроме как вернутся в Кампилью и посмотреть судьбе в лицо. *** – Я прошу моего друга Анга-раджа Карну выступить за меня. Карна медленно поднялся и вышел вперёд, почему-то чувствуя, что вновь стоит на арене перед народом Хастинапура, пытаясь отстоять своё право на лук. Хотя сейчас всё было иначе: вместо рёва толпы стояла тишина, и солнце палило сердитым жаром, а не ласкало привычным родным теплом. У Карны взмокла спина, и он вскинул голову, глядя в лицо Сурье-дэву. Клянусь милостью Сурьи-дэва, подаренной мне с рождения, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы Дурьодхана больше не совершал грехов. Так сказал он принцу Юдхиштхире, а потом повторил клятву на берегу Ганги. И вот теперь Дурьодхана хотел, чтобы они поступили вопреки дхарме ради выгодного Хастинапуру политического союза. Царь Шакуни утверждал, что это не грех, что даже великий Бхишма счёл возможным выиграть на сваямваре жён для принца Вичитравирьи. Но царь Шакуни не знал, что такое дхарма и всегда с лёгкостью выписывал словесные узоры, маскируя своё непонимание, а великий Бхишма... Великий Бхишма бывал неправ. Рука Дурьодханы легла Карне на плечо, и он чуть вздрогнул. Дурьодхана смотрел на него со спокойным довольством в предчувствии несомненной победы. Дурьодхана никогда не сомневался в способностях Карны, с того самого дня на состязаниях в Хастинапуре – ни единого раза, ни на миг, и щедро дарил возможности доказать эти способности всему миру. Почему Карна не сказал ему, что великий Бхишма неправ? Что нельзя выиграть жену чужими руками, ведь женщина должна сделать выбор сама, и сделать его по делам жениха, а не его друзей? Почему не сказал сразу, как только прозвучало предложение? Сейчас Карна не постигал, какая сила связала ему язык в миг, когда ещё можно было что-то поправить. Дурьодхана доверял ему безоговорочно, и Карна не мог убить это доверие сейчас, публично, у всех на глазах отвергнув просьбу своего друга. Он начал медленно спускаться по ступеням к возлежавшему на четырёх столбах луку и зеркалу, в котором плескалось отражение небесной рыбы. Клянусь милостью Сурьи-дэва, подаренной мне с рождения, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы Дурьодхана больше не совершал грехов. Лучи солнца продолжали непривычно и неприятно жечь ему плечи, впервые за всю жизнь Сурья-дэв дал ему понять о своём недовольстве, недовольстве заслуженном, и это испугало Карну, он не знал, что теперь делать. Он не мог отступить, потому что опозорил бы друга, доверившегося ему. Он не должен был попустительствовать греху, потому что клялся и потому что друзья не бросают оступившихся друзей тонуть в болоте. У него не было ни единого предположения, как совместить эти две противоречащие друг другу вещи. Медленно и с почтением поклонившись чудесному оружию, Карна подошёл к нему и протянул руку. Его ладонь застыла над гладким белым древком, пальцы заныли от желания взять лук и натянуть тетиву. На мгновение Карна даже забыл, что находится на сваямваре и вот-вот то ли нарушит данное Сурье-дэву слово, то ли нанесёт Дурьодхане незаслуженную рану. Лук пел ему, грозно и строго, лук бросал ему вызов, требуя доказать своё искусство, и сердце Карны затрепетало, отвечая. – Прошу прощения, Анга-радж. Но мы не можем позволить тебе сделать это. Голос принца Дхриштадьюмны хлестнул его, прошёлся плетью по плечам и лицу, заставляя вскипеть старую горечь. Все они, эти цари, ни один из которых уже несколько дней не мог даже поднять лук, не желали позволять ему, сыну колесничего, доказать своё превосходство над ними. – Тот, кто хочет получить мою сестру в жёны, должен сам доказать свои способности. Карна медленно выдохнул и опустил руку. Что ж, это был выход. Они с Дурьодханой не совершат греха, слово Сурье-дэву не будет нарушено, но Карне не придётся во всеуслышание перечить другу. Надо просто принять отказ, разъедавший душу разочарованием, подобно тому, как ржа вгрызается в железо. Карна молча кивнул Дхриштадьюмне и пошёл обратно. Жар Сурьи-дэва стал как будто слабее, и это поддержало Карну, когда он поднимался по лестнице под взглядами десятков принцев и царей, наверняка потешавшихся над тем, что сын колесничего осмелился вмешаться в их состязание, но был с изгнан, как того заслуживал. – Стой, Анга-радж! Дурьодхана вскочил с места и стремительно прошагал навстречу, не давая Карне вернуться на место. Ухватив его за плечо, так, что боль от впившихся пальцев ощущалась даже сквозь наброшенную парчу, Дурьодхана повернулся к Друпаде. – Что ты задумал, Друпада, и почему твой сын оскорбляет моего друга? У Анга-раджа есть такое же право на выстрел, как и всех прочих! – Не нужно, друг мой, – Карна взял его за запястье. – Это не было оскорблением, – но его голос предательски дрогнул при мысли о поманившей и ушедшей возможности публично предъявить свой талант. Карна приказал себе вспомнить, что он находится на сваямваре, а не на состязании лучников. Дурьодхана ожёг его злым взглядом, который раньше заставил бы Карну затрепетать. Однако он пытался удержать своего друга от греха, поэтому не отвёл глаза. – Не нужно, – повторил Карна. – Давай вернёмся на места. – Вернёмся? – повторил Дурьодхана, сводя брови. – После этого? Друпада! – он вырвался из хватки Карны и вновь обернулся к трону. – Может, ты хочешь оскорбить всех нас? Что это за состязание, в котором нельзя победить никому, кроме лучника? Если ты хотел продемонстрировать свою доблесть, тебе стоило пустить белого коня в поля, а не устраивать представление, выдав его за сваямвару! Дхриштадьюмна дёрнулся, словно получив оплеуху, и подался вперёд. – Мой отец решил, что хочет выдать Драупади за лучшего лучника Арьяварты, и это его право! – Беспокоиться о будущем дочери – не только право, но и обязанность любого отца, царь он или простой работник. Поэтому нельзя считать чьё-то поражение на сваямваре оскорблением, – добавил Васудева Кришна, поднимаясь. Карна невольно перевёл взгляд на него. Кришна подошёл к перилам царского балкона и как будто ободряюще улыбнулся в ответ, но Карна тут же опустил глаза, уверенный, что ему показалось. У Кришны не было причин пытаться утешать его. – Анга-радж Карна не боится поражения, тут для него не найдётся соперников! И я считаю оскорблением то, что его лишают возможности победить, – объявил Дурьодхана, и в любой другой ситуации эти слова пролились бы целительным бальзамом на душу Карны, но не здесь и не сейчас. – Друг мой, хватит, – попытался он снова негромко урезонить Дурьодхану, шагнув к нему вплотную. – Я же говорил тебе, что это... – Молчи! Я не собираюсь это терпеть! – так же тихо воскликнул тот в ответ. – Но... – Как дерево не поливают молоком, которое не даст того, что даёт вода, так и другой человек не продемонстрирует твои достоинства, принц Дурьодхана, – вновь заговорил Кришна. Карна испытал прилив благодарности к нему, потому что сам оказался неспособен найти слова, которые пробились бы сквозь смог раздражения, окутавший Дурьодхану. Дурьодхана чуть опустил голову, глядя на Кришну исподлобья, по его скулам заходили желваки. – Что ж, он может продемонстрировать свои достоинства. Я требую, чтобы Анга-раджу Карне позволили сделать выстрел, и если он попадёт в цель, то женится на твоей дочери, Друпада! «Но я не собираюсь на ней жениться!» – едва не воскликнул Карна на всю арену. Он снова схватил Дурьодхану за локоть и тихо быстро заговорил: – Друг мой, она принцесса, я не могу, я же уже сказал... – Ты хочешь, чтобы вся Бхарата смеялась над Хастинапуром?! – прошипел Дурьодхана в ответ. – Чтобы имя моего отца и моё трепали по всем царствам, потешаясь? Чтобы любой мог сказать, что я называю своим другом того, кто не решился на один выстрел? Карна, я не узнаю тебя! Отдёрнув руку, Карна отступил, больно задетый этим обвинением и не находящий достойных возражений. Он уже узнал, с какой лёгкостью цари готовы были унижать друг друга, и как долго затем припоминали оскорбление, на которое не нашлось достойного ответа. После всех милостей, которые оказали ему царь Дхритараштра и Дурьодхана, было бы чёрной неблагодарностью поставить их под прицел чужих насмешек. Карна опять посмотрел на Кришну, но тот уже вернулся на своё место, видимо, согласившись с предложением Дурьодханы. Карна вновь медленно пошёл вниз под жаркими, словно посреди безводной пустыни, лучами. Медленно обойдя зеркало, в котором плавало, всплёскивая хвостом и плавниками, отражение небесной рыбы, Карна второй раз остановился перед луком. Его сердце и разум пребывали в смятении, он не знал, как поступить и выйти из всей этой безумной ситуации с достоинством. Карна не хотел брать Драупади женой, он, сын, колесничего, не имел на это права. Карна не мог подвести весь Хастинапур и Дурьодхану, отказавшись исполнять его волю. И Карне была невыносима мысль предать благоволение Сурьи-дэва, нарушив данную клятву. Может, промахнуться, мелькнуло в его разуме? Пустить стрелу мимо, и тогда ему не придётся принуждать принцессу Драупади к неравному браку? Но если он промахнётся, это всё равно станет поводом насмехаться над Хастинапуром, над Дурьодханой и над ним самим. Предчувствие будущего унижения скрутило ему желудок. Карна вскинул голову, ещё раз обводя взглядом сидевших на царском балконе. Кришна едва заметно качнул головой в безмолвном укоре. Дхриштадьюмна неуверенно поглядывал на отца, словно ждал его подсказки, но Друпада отвернулся к дочери с выражением почти отчаяния на лице. Принцесса Драупади смотрела на Карну, часто дыша, похожая на загнанную лань, на которую охотник уже нацелил стрелу. Она не хотела его, и это было так же ясно, как то, что в небе светит солнце. Каждая женщина – воплощение самой Дурги, и относиться к ней нужно с уважением Слова Арджуны прозвучали в разуме Карны так ясно, словно тот встал позади и повторил их вслух. Если бы Арджуна или Юдхиштхира были здесь, они не стали бы уважать его больше за попытку выиграть жену для другого человека, и за попытку навязать брак женщине, которая этого не хочет. Юдхиштхира бы, скорее всего, просто отказался от самого участия в состязании, но Карна не мог себе этого позволить. Он должен был выстрелить и попасть в цель. Но он должен был промахнуться, чтобы не принуждать Драупади. Небесная рыба плавала в звёздной ране над его головой, продолжая плескать плавниками и хвостом. Хвостом. – Принцесса Драупади, – сказал Карна, пронзённый неожиданной мыслью. – Твой отец хочет видеть твоим мужем лучшего лучника Арьяварты. Сейчас я сделаю выстрел и отсеку этой рыбе её хвост. Я сделаю это во славу Хастинапура и принца Дурьодханы, которому принадлежат мои способности, и ни у кого из вас не будет права отрицать их. Но потом, принцесса, ты сама скажешь мне, выиграл ли я сваямвару и твою руку. Лёгкий шум пронёсся над толпой, послышался смех и издевательские возгласы, под которыми захотелось согнуться, но которые лишь заставили Карну стиснуть зубы и вскинуть голову. Драупади замерла, закрыла глаза на пару мгновений. Обречённая загнанность ушла с её лица, она расправила плечи и снова посмотрела на Карну, кивнув ему с царским достоинством. Он ответил ей тем же, чувствуя, как расслабляется комок в груди и вытекает прочь безумное напряжение, а на плечах гаснет пламя гнева Сурьи-дэва. Он сделает выстрел и не промахнётся, и принцессе Драупади не придётся идти замуж за того, кто ей не нужен. Улыбнувшись, Карна взял лук и без труда поднял его. Лук продолжал петь, древко дрожало барабанным гулом, тетива звенела струнами вины, остриё стрелы глядело в небо, а глаза Карны – в волшебное зеркало, где бился хвост небесной рыбы, вправо-влево, ближе-дальше. Не было ничего кроме этого, ни звёзд, ни планет, ни красного глаза. Карна отпустил тетиву. Стрела ушла вверх, выше и выше, канула в черноту между звёздами. Отражение рыбы забилось, когда остриё срезало ей половину хвоста, и вновь прокатился над ареной потрясённый гул. Кришна поднялся со своего места и зааплодировал. – Лучший выстрел, который я когда-либо видел, Анга-радж! Карна сглотнул, благодарный за поддержку и взглянул на Драупади. Та бросила на Кришну быстрый взгляд и повернулась к Карне. – Я признаю, что это лучший выстрел, который я видела, – звук её голоса походил на музыку, но был твёрд, как зов боевой трубы. – Я признаю, что его мог сделать только лучший лучник Арьяварты. Но чтобы выиграть на моей сваямваре, нужно было попасть рыбе в глаз. Конечно. Усмехнувшись, Карна положил лук на место и пошёл к лестнице. Его ладони всё ещё зудели от прикосновения к волшебному оружию, но он не чувствовал горечи расставания, ибо любил Виджаю и не променял бы его ни на что иное. – Зачем ты это сделал?! – яростно вскричал Дурьодхана, стоило Карне приблизиться. – Теперь никто не станет смеяться над Хастинапуром, – при виде гнева друга он почувствовал беспокойство. – Ты недоволен мной? – О, конечно, над нами не станут смеяться. Над тем, как ты, Анга-радж, упустил царство Панчал и не дал нам собрать достойный союз. Конечно, разве же это повод для смеха? – ядовито пропел царь Шакуни. – Да кому тогда был нужен этот твой выстрел?! Радость победы стремительно гасла, Карна умоляюще посмотрел на Дурьодхану, тщась найти хоть немного понимания. Неужели его великолепный выстрел действительно был никому не нужен? Способности можно раскрыть, лишь заняв правильное место, а не потакая своему тщеславию. Полузабытый голос отца всплыл в его памяти, причиняя боль. Дурьодхана дал Карне возможность занять своё место – стать его живым щитом, но теперь Дурьодхана его осуждал. – Но я не должен был принуждать к браку женщину, на которую у меня нет прав. Это был бы грех. – Мы говорим о политике, Анга-радж. О политике, а не о дхарме! И ты... – Хватит, дядя, – оборвал Дурьодхана Шакуни и посмотрел на Карну, словно взвешивая, но потом всё же взял за плечо и дружески встряхнул. – Хорошо, я прощаю тебя. Но я всё равно не собираюсь этого терпеть! Друпада! – крикнул он снова. – Твоя дочь издевается над нами? Никто больше не смог даже поднять твой лук, а она отказала Анга-раджу! Эта женщина слишком надменна. Забери её в свой дворец и не показывай больше никому! – То, что никто из воинов не смог повторить выстрел Анга-раджа, ещё не значит, что это невозможно вообще, – возразил Кришна, вновь поднимаясь и подходя к перилам. – Махарадж, раз не нашлось ни одного царя и принца, достойного твоей дочери, обратись к брахманам и попроси их принять участие в сваямваре. Занявший своё место Карна, невольно посмотрел в толпу собравшихся брахманов и криво усмехнулся. Невысокие, щуплые, многие – старики и калеки. Разве хоть кто-то из них оказался бы способен поднять даже обычный лук? Среди них явно не найдётся второго Парашурамы или Дроначарьи. Хотя вот один, крепче прочих... Карна вцепился в подлокотники, чтобы не вскочить и не броситься вперёд, и замер, не веря собственным глазам. Бхима, возвышавшийся над толпой подобно боевой башне среди глиняных лачуг, ухмыльнулся ему. Взгляд Карны метнулся дальше и поймал ответный взгляд Юдхиштхиры, потом Арджуны... Нет, Арджуна не смотрел на него. Арджуна смотрел на помост, где сидела принцесса Драупади. – Кто из брахманов готов принять вызов? – спросил Друпада, и тогда Арджуна порывисто обернулся к старшему брату. Карна стиснул подлокотники ещё сильнее. Что они делали здесь? Зачем пришли? Преследовали ли его, вопреки просьбе, или желали чего-то другого? Желали... руки принцессы Драупади? Кто ещё, кроме Арджуны, мог бы соперничать с Карной в этом состязании? Юдхиштхира отвёл взгляд, поворачиваясь к Арджуне, взял брата обеими руками за локти. Какое-то время они стояли так, смотря друг на друга, потом Юдхиштхира кивнул. Арджуна склонился к его стопам, выпрямился и вышел вперёд, к спуску на арену. В какой-то момент его глаза нашли Карну, и Арджуна улыбнулся спокойно и даже как будто виновато, хотя это уже, решил Карна, ему померещилось, потому что Арджуне было не за что испытывать перед ним вину. Что сделают принцы Пандавы, объединившись с царём Друпадой? Нападут ли они на Хастинапур, пытаясь вернуть Юдхиштхире его законное место? – Кто это ещё? Этот попрошайка действительно надеется получить принцессу? Карна промолчал. Он молчал ещё долго – пока Арджуна кланялся луку, пока слушал несправедливые насмешки, пока целился и делал выстрел. И только когда небесная рыба рассыпалась дождём лотосовых лепестков, глядя прямо Юдхиштхире в глаза, Карна ответил своему другу: – Это Арджуна. *** Приняв вызов и отправившись в Кампилью, Юдхиштхира полагал, что готов посмотреть в лицо своей судьбы, какой бы она ни оказалась. Но резкий поворот событий, с которым им пришлось столкнуться, словно с нежданным обрывом на узкой горной тропе, совершенно выбил его из колеи. Неужели именно к этому они шли всю дорогу от Анги или даже от самой Варнавраты? Неужели? Юдхиштхира верил и не верил и чувствовал себя наполовину во сне, даже когда сумел подхватить своё сердце в буре противоречивых чувств, даже когда принял решение и шагнул на дорогу ко дворцу царя Друпады, даже когда украшал традиционной диадемой волосы своей новой жены. Их новой жены. Их общей новой жены. – Ты должен идти в покои Драупади первым, – сказал Арджуна вечером, когда все обряды завершились и закончилось празднование в честь царской свадьбы. Впервые Юдхиштхира не мог поймать взгляд брата: Арджуна смотрел куда-то мимо, ему за спину. – Нет, – Юдхиштхира осторожно взял его лицо в ладони, заставляя всё же посмотреть на себя. – Ты должен идти к Драупади первым. Ты выиграл сваямвару, и тебя она желала видеть мужем с самого начала, – некоторое время назад Юдхиштхира обнаружил, что это знание вызывает у него тупую ноющую боль, с которой уже успел смириться, и решить, что вполне способен прожить с ней всю оставшуюся жизнь. – Но... – Иди, – повторил Юдхиштхира, развернул Арджуну и слегка толкнул его в сторону дверей. – А у меня есть другие заботы. Разумеется, это была чистая правда и, выпроводив Арджуну, Юдхиштхира направился к Друпаде. Они так и не смогли внятно объясниться и поговорить, пока готовилась свадьба: всех слишком потряс сам брак, чтобы думать о чём-нибудь ещё. Однако во время праздничной трапезы Друпада дал понять, что желает обсудить сложившуюся ситуацию, и Юдхиштхира осознал, что готов к разговору. А о Драупади пока мог позаботиться Арджуна, в любом случае, у него это должно было получиться лучше всего. – Не ждал тебя сегодня, зять. Моя дочь осталась одна? – такими словами приветствовал его хмурый Друпада. Юдхиштхира почтительно приветствовал его и сел на предложенное место. – Ваша дочь сейчас с Арджуной, которого и хотела получить в мужья. Некоторое время они пристально смотрели друг на друга, потом Друпада разом ссутулился и уставился в свою чашу, в которой плескалось разведённое вино. В этот момент он остро напомнил Юдхиштхире великого Бхишму после очередного царского совета – усталого и измученного тем, с чем при всей своей силе не мог справиться, но не сломленного, подобно старому дубу, который зеленеет даже после удара молнии, хотя ствол его расколот и обуглен. – Ещё раз обещаю тебе царь, что мы с братьями сделаем всё, чтобы Панчали не пришлось страдать в Хастинапуре. Как Юдхиштхира и ожидал, на последние слова Друпада вскинулся, словно боевой конь, заслышавший звук трубы. – Значит, ты решил вернуть трон? А разве не к этому толкала его судьба, подумал Юдхиштхира, кивнув в ответ. Родившись в царской семье, он получил ответственность за народ и страну, и не его уделом было возвыситься над земным бременем, променяв свары возле трона и закон на аскезы отшельника. Во всяком случае, до тех пор, пока на Хастинапур претендовал Дурьодхана. – Хорошо. Я рад, что мой зять готов проявить доблесть, а не отсиживаться за моей спиной. Я дам тебе армию, – Друпада коротко резко хохотнул, – даже если вам с братьями не нужны армии, чтобы одерживать победы. И у вас будет... а, проходи, – он махнул рукой кому-то за спиной Юдхиштхиры, от чего у того зашевелились волосы на загривке и остро захотелось обернуться. – Ты звал меня, отец. Принцесса Шикхандини стремительно прошла мимо Юдхиштхира и опустилась на подушки. Её взгляд впился в него, и ему пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не поёжится от её тяжёлого внимания. Глаза Шикхандини были черны, и в их глубине скрывалась тёмная ярость, какой раньше Юдхиштхира не видел ни у одного человека, даже у Дурьодханы, даже у Карны. – У тебя будет один из лучших генералов Арьяварты, – сказал Друпада, послав дочери короткую улыбку, полную приязни и гордости. Юдхиштхира поклонился Шикхандини, невольно вспоминая войну с Панчалом, которая была, казалось, так давно, чуть ли не в прошлой жизни. Впрочем, в каком-то смысле, она и была в прошлой жизни – ещё до того, как Юдхиштхира «умер» и «возродился». Несмотря на то, что тогда им удалось одержать победу, искусство Шикхандини успело внушить ему достаточно уважения, однако сейчас вызывало скорее беспокойство, чем радость, потому что меньше всего Юдхиштхира хотел бы развязать новую войну. – Я благодарю тебя, царь Друпада. Но я не собираюсь воевать с Хастинапуром. Глаза Шикхандини резко сузились, она сжала кулаки. Друпада медленно наклонился вперёд, опираясь ладонью о правое колено, его взгляд стал недобрым. – Уж не собираешься ли ты признать главенство своего братца Дурьодханы? Я не пущу Драупади туда, где властвует... этот со своими колесничими. Юдхиштхира удержал невозмутимое лицо, хотя в душе оказался неприятно задет упоминанием Карны в столь пренебрежительной форме. Он мог бы заметить, что мнимая каста не помешала его брату поднять волшебное оружие и проявить благородство, дав Драупади выбор. Ещё он мог бы указать, что, выдав дочь замуж, Друпада потерял всякое право куда-то её пускать или не пускать, однако подобное замечание было бы оскорбительным, кроме того, переживания Друпады вполне отвечали собственным чувствам Юдхиштхиры. – У меня нет права отдавать трон Дурьодхане, – сказал он. – Дурьодхана станет дурным царём, он не умеет обуздывать свои желания и не способен здраво оценивать возможности. Я – наследный принц Хастинапура, меня купали в молоке брахманы перед лицом царя Дхритараштры и всего его совета, так было и так будет. Но я не стану воевать со своими родичами, не подниму руку ни на дядьев, ни на деда. Это стало бы грехом, а грех наследного принца ляжет на всё царство. Внутренне он в который раз содрогнулся, подумав о своём браке. Ведавьяса, а за ним и Кришна утверждали, что это не было преступлением, и ни мор, ни засуха не обрушатся на Хастинапур в наказание за его поступок. Однако в глубине души Юдхиштхира знал, что успокоится, лишь когда сам убедится, что и в этот, и в последующие годы несчастья не придут в его страну. – Ты говоришь, словно брахман, зять, – хмыкнул Друпада, впрочем, заметно расслабившись и вновь откинувшись на подушки. – Надеюсь, тебя и в самом деле заботит праведность, а не сила Бхишмы и Дроны, которые служат Хастинапуру. Бхишмы, Дроны и Карны, мысленно поправил Юдхиштхира. Сражение с любым из них стало бы грехом, ведь Юдхиштхире пришлось бы поднять оружие против либо деда, либо наставника, либо старшего брата, и тяжесть сражения с каждым из троих по сравнению с этим отходила на второй план. – Великому Бхишме суждено погибнуть от моей руки, а великому Дроне – от руки моего брата, – резко сказала Шикхандини, продолжая сверлить Юдхиштхиру взглядом тяжёлым и тёмным, словно буря во время солнечного затмения. – Я жду боя с великим Бхишмой всю жизнь, но сыновья Панду вновь отбирают у меня месть, – она коротко, резко засмеялась. – Рано или поздно твой час придёт, – ответил ей Друпада, но в его голосе слышалась скорее виноватость, чем торжество или жажда расплаты. Тревога охватила Юдхиштхиру, и он пристально вгляделся в Шикхандини. – Что это значит? – В прошлой жизни меня звали Амба, и я поклялась убить великого Бхишму за то, что он разрушил моё счастье. Может, ты слышал об этом, принц. – Я слышал. Отец не рассказывал ему эту историю, но однажды Бхишма сам случайно обмолвился, а потом Юдхиштхира смог вызнать немного подробностей у Видуры. Хотя тот знал лишь самую сжатую версию событий и, казалось, сам наполовину в неё не верил, ведь никто не мог сокрушить великого Бхишму, тем более женщина, и никто давно не думал о возвращении принцессы Амбы. Однако сейчас принцесса Амба сидела напротив, похожая на закалённый меч, который пускала в ход с лёгкостью, доступной не всякому мужчине. Юдхиштхира перевёл дыхание, переживая охватившее его предчувствие. Неужели судьба сулила ему стать погибелью для собственного царства в наказание за грехи, о которых ему оставалось лишь догадываться? Брак с Драупади по давно забытым и похороненным законам привёл на его сторону детей царя Друпады, и теперь на стороне Юдхиштхиры оказалась та, что принесёт смерть деду Бхишме, и тот, кто одержит победу над наставником Дроной. Что же касается Карны... Он не хотел думать об этом, но в то же время не мог не думать, видя, как выстраиваются на доске фигуры. Нет, упрямо подумал Юдхиштхира, чувствуя в душе холодную и твёрдую, словно горные скалы, решимость. Он не имел права допустить братоубийство и разорение родной земли, и если что готов был счесть своим долгом – так это их предотвращение вопреки всем попыткам Дурьодханы или царя Шакуни посеять раздор. – Я сожалею, принцесса, – после долгой паузы он вновь поклонился Шикхандини. – Как о страдании, которое принёс тебе мой дед, так и о том, что исполнение твоего предназначения снова будет отложено. Я не могу лгать, и когда я сказал, что не стану воевать со своими родичами из-за того, что это грех, то имел в виду именно это. Царь Друпада, благодарю тебя за предложенную поддержку, но я сделаю всё, чтобы мне не пришлось ей воспользоваться. Я не поступлюсь своими правами, но я решу дело миром. Шикхандини шумно втянула воздух носом. – Если принц Дурьодхана и твой дед позволят решить дело миром! – Если, – согласился Юдхиштхира через несколько мгновений. На сердце у него стало тяжело, когда он подумал о том, что придётся везти Драупади навстречу их старой семейной сваре. Мелькнула мысль о том, что ей легче было бы остаться с отцом до тех пор, пока Юдхиштхира не договорится с Дхритараштрой хоть до чего-нибудь, однако само предложение остаться в доме отца и бросить мужа оскорбило бы любую женщину. Тем более его... их жену, которая обладала и гордостью, и упрямством, и несгибаемой волей, яркими и чистыми, подобно пламени, из которого она родилась. Кроме того, оставив Драупади в Панчале, они бы недвусмысленно заявили, что готовятся к битве, а не к переговорам, а уж этого Юдхиштхира точно не собирался допускать. – Ну, смотри, зять, ты мне обещал. Панчал враждует с Хастинапуром много лет, и не с пустой скуки. Я забуду вражду, но только при условии, что Хастинапур тоже перестанет скалить на нас зубы и станет уже наконец добрым соседом. И моя дочь должна стать счастлива в твоей стране, а не как это у вас обычно случается... сколько уже? Последние три поколения? – С тех пор, как у трона встал великий Бхишма, – хмыкнула Шикхандини, презрительно скривив губы. Юдхиштхира предпочёл проглотить их замечания, которые, увы, оказались справедливы. Даже его мать, любившая отца и готовая жить рядом с ним хоть во дворце, хоть в хижине, лишилась в своей жизни многих радостей, включая ласку мужа. – Я обещаю, что Драупади будет счастлива. – Мы запомнили твои слова, принц, – пообещала Шикхандини. К его облегчению, на этом разговор подошёл к концу. По пути в отведённые покои, Юдхиштхира размышлял о том, как исполнить обещание, которое дал от сердца, но, возможно, слишком самонадеянно, как понадеявшийся на двойной улов в обмелевшей реке рыбак. Ему нужно было посоветоваться с братьями – и особенно с Сахадевой. Помощь Арджуны, их лучшего стратега и первого знатока человеческих сердец, тоже пришлась бы кстати, но тревожить сейчас Арджуну Юдхиштхире не хотелось. Когда он вошёл в покои, к нему повернулись все братья разом, и почему-то это показалось ему неправильным, а следующий миг Юдхиштхира понял: все братья, даже Арджуна. – Знаешь, наша жена изрядно на тебя сердита, – сказал тот, как-то очень странно глядя на Юдхиштхиру. – Что? Почему? Он бы, наверное, откусил себе язык или отрубил руку, чем сказал или сделал бы что-то, чтобы обидеть Драупади. Братья переглянулись, по лицу Бхимы медленно поползла кривая насмешливая ухмылка, с которой он порой встречал попытки обойти его в рукопашной сватке или же, смешно вспомнить, переесть. Арджуна вздохнул. – Согласно клятвам, которые мы давали, Драупади сама выбирает, кого пускать в свои покои каждый год. И сейчас она ждёт тебя. Непозволительно долго ждёт, брат. – Но ведь это ты должен... Арджуна вскинул голову, пристально уставившись на него, и Юдхиштхира осёкся под этим взглядом. – Ты не имеешь права решать за нашу жену, брат мой, – сказал Арджуна, и металлические ноты, вдруг зазвучавшие в его голосе, болезненно царапнули Юдхиштхиру. – Наверное, ты догадаешься и без моей подсказки, но в таких случаях обычно извиняются, – добавил Бхима. – Но... – Драупади ждёт тебя, – непререкаемым тоном повторил Арджуна. Юдхиштхира сглотнул, словно в один миг его столкнули с твёрдой тропы в голодную засасывающую тину. Ему следовало думать о том, как решить их сложную ситуацию, примириться с Дхритараштрой, избежать ловушек Шакуни, которые тот наверняка успеет подготовить, и не позволить Хастинапуру и Панчалу свалиться в кровавое безумие. Счастье же Драупади стоило ковать тому, кто был для этого предназначен. Юдхиштхира открыл рот и закрыл, потому что все его возражения стали прахом, который осыпался перед одним словом их жены. Клятвы были даны, и лишь она решала, кому должно войти в её покои. С тяжким вздохом поднялся со своего места Бхима и подошёл к нему. – Я очень понимаю тебя, брат, но сейчас... – он неожиданно ухватил Юдхиштхиру за царские одежды и отправил в сторону дверей точным мощным толчком. – Давай-давай. Иди. Принцесса заждалась. Помогите мне боги, взмолился Юдхиштхира про себя, по инерции перелетев через порог и только через несколько шагов восстановив равновесие. А потом думать о чём-то стало поздно. Драупади сидела на краю постели, прямая и застывшая, словно отлитая из бронзы статуя, лишь её взгляд пылал. Алые одежды струились вокруг её тела огнём, золото украшений сияло солнечным полуденным жаром. У Юдхиштхиры опять заныло в груди. В этой женщине собрались все возможные достоинства, и если бы ему было позволено, он бы любил её, но она избрала его брата Арджуну. И хотя судьба заставила её выбрать так же и остальных четверых, включая его самого, Юдхиштхира знал, что на самом деле её решение было иным. – Я прошу прощения, что заставил тебя ждать, – сказал Юдхиштхира спустя бесконечно долгое неловкое молчание. Пальцы Драупади чуть сжались, сминая узорное шёлковое покрывало. – Это всё, за что ты извиняешься, господин мой? – её голос чуть дрогнул, и Юдхиштхира поклялся бы, что причиной этого был гнев, а не страх или что-то другое. Прошла ещё одна безмерно длинная пауза, во время которой он пытался привести мысли в порядок. Это оказалось необычно сложно в то время, когда его взгляд скользил по Драупади, её чёрным, словно прогоревший уголь, волосам, молочной коже, и ярко-алым узорам на лбу и пальцах. Бывало, что женская красота вызывала у Юдхиштхиры восхищение и томительное волнение, но обычно ему без труда удавалось усмирить свой разум. Раньше, до того, как он встречал Драупади, которая затмевала собой все сокровища всех царств Арьяварты. Впрочем, и на этот раз Юдхиштхира справился с собой. – Я прошу прощения за то, что не потрудился спросить о твоём решении. Я предполагал, что и так знаю его, однако ошибался. Обещаю, что не повторю эту ошибку. Почему я ошибся, хотелось спросить ему? Зачем делать свою участь ещё тяжелее, чем она есть, и звать не того, кого хотела бы видеть? Но Юдхиштхира молчал, охваченный сомнениями, не зная, как правильно составить вопрос, чтобы не задеть снова. – Надеюсь, что не повторишь, господин мой. Но сейчас я прощаю тебя, – Драупади медленно поднялась и подошла к нему. Неожиданно Юдхиштхира понял, что она улыбается, совсем чуть-чуть, самыми кончиками губ. – Почему ты смотришь на меня, господин мой, так, словно я ракшаси, которая собирается тебя съесть? Неужели я страшнее, чем царевна Хидимби? В общем, что я скажу, Анга-радж, эта красавица хочет тебя вовсе не съесть... Юдхиштхира отодвинул непрошенное воспоминание, которое не имело к нынешней ситуации никакого отношения. – Мне не пришлось жениться на Хидимби, – неловко сказал он и поспешно добавил. – Извини. А Хидимби была красива. Если привыкнуть. Драупади улыбнулась шире. – Надеюсь, ко мне ты тоже привыкнешь, господин мой? Её пальцы были горячими, когда она прикоснулась к его виску и погладила щёку. Юдхиштхира проглотил вставший в горле ком. – Мне не хотелось случайно ранить тебя. И не хотелось бы принуждать к чему-то. Улыбка Драупади разом погасла, она отдёрнула руку и отошла на несколько шагов. Наверное, очень глупо причинить боль, утверждая, что не хочешь этого делать, но, похоже, именно это у него и вышло, устало подумал Юдхиштхира. – Если мне покажется, что ты принуждаешь меня к чему-то, господин мой, я скажу тебе об этом, – произнесла Драупади после некоторого молчания. – Я ценю твою... – она задумалась, подбирая слово, – деликатность, но не считайте меня фигуркой, слепленной из приречного песка, которая растает под первой же волной. Ты полагаешь, будто я настолько слаба или не понимала, что за клятвы приношу? Что мой язык не знает, какие слова выговаривает? – Нет. Конечно, нет. – Тогда прекрати вести себя, словно так и есть! В душе Юдхиштхира признал её правоту, обнажившую его ошибку, словно яркий свет, упавший на криво вышитый узор и очертивший все недостатки. Поведение Юдхиштхиры, основанное на том, что рисовало воображение, а не на принятых его женой решениях и высказанных желаниях, было не только оскорбительно, но и попросту глупо. Нельзя решать за других, чего они хотят или не хотят. Однако Юдхиштхире требовалось время, чтобы приноровиться к тому, что и как нужно его жене, которую почти не знал, и о жизни с которой даже не мыслил ещё несколько дней назад. – Ты играешь в кости? – спросил он, и пояснил, когда Драупади обернулась с недоумевающим видом. – Я подумал, что это нас развлечёт и поможет... привыкнуть. Взгляд Драупади прошёл по нему с головы до ног, неторопливо и оценивающе, затем она снова улыбнулась. – Я играю, господин мой. *** В Хастинапур они ехали быстро и невесело. Дурьодхана пребывал в ярости, и его дурное настроение сказывалось на всех, от последнего слуги до царя Шакуни. Карне хотелось утешить его, но он сомневался в своём праве начинать тяжёлый разговор и мучился от смешанных чувств. Он полагал, что поступил верно и когда дал принцессе Драупади возможность отказаться от брака, и когда остановил нападение на Арджуну. Однако Дурьодхана явно считал иначе, а царь Шакуни так и норовил напомнить о «вине» Карны в каждом разговоре. Карна стискивал зубы и пытался возражать, но выходило у него плохо. Кроме того, он обнаружил, что сердце его ноет при мысли о грядущей войне. Он желал открытого сражения! Он желал сойтись с Арджуной в поединке, доказав своё превосходство всему миру, и воистину жаждал победы своего друга, утоления его боли и восстановления его прав! Но одновременно Карна чувствовал глухую тоску, представляя, как его стрелы пробивают грудь Арджуне или Юдхиштхире или Бхиме, вопреки даже тому, что воин не должен печалиться о своей или чужой смерти и должен почитать гибель на поле боя за благо. Его вина перед Дурьодханой росла из-за этих сожалений, и Карна опасался, не предал ли уже единственного друга, хотя сражение ещё не началось и его рука пока не дрогнула, сорвав удар. И не дрогнет, уверял себя Карна с мрачным ожесточением. Не дрогнет! Однако разум его пребывал в тревоге, а душа медленно погружалась в уныние. К Хастинапуру подъехали вечером, когда Сурья-дэв уже скрылся за горизонтом, и тогда царь Шакуни вдруг остановил свою колесницу. – Дядя? – Дурьодхана свёл брови, раздражённый заминкой. Не ответив, Шакуни медленно спустился на землю и остановился, разглядывая городские ворота с таким видом, словно впервые на них смотрел. Коротко фыркнув, Дурьодхана тоже спрыгнул на землю, и Карна последовал за ним, ощущая, как холодит в груди недоброе предчувствие. Царь Шакуни никогда и ничего не делал и не говорил просто так, и почти любое его слово, любой жест имели значение. У Карны голова начинала идти кругом, когда он пытался представить, каково это – любую гримасу пускать на лицо лишь после того, как подумаешь, для чего она сгодится. – Дядя, почему ты остановился? – Я думаю, не пришла ли пора попрощаться, дорогой мой мальчик, – Шакуни живо обернулся к нему. – Мне нужно возвращаться в Гандхар. Передай своему отцу от меня приветы и заверь в моём бесконечном почтении, – он сложил руки с отвратительно приторным видом. Карна обеспокоенно переводил взгляд с Шакуни на Дурьодхану, который посмотрел в ответ с таким недоумением. Царь Шакуни решил уехать? Это было бы хорошо, подумал Карна, но слишком хорошо, как богатый сад, вдруг расцветший посреди пустых земель, где давно росли лишь сорняки. Неожиданный поворот в намерениях Шакуни насторожил его, как настораживает петля в следах зайца, которого хочешь добыть себе на ужин. – Что это значит, дядя? Шакуни захихикал и всплеснул руками. – Это значит, мой мальчик, что я думал всю дорогу и понял, что мы проиграли! Пандавы получили себе дочь Друпады, а вместе с ней и его войско. Что ты можешь сделать с этим? Твои братья один раз проиграли армии Панчала, а Пандавы одержали над ней победу. У нас не осталось верных союзников. Великий Бхишма любит сыновей Панду больше, чем тебя. Твоему отцу дхарма всегда была дороже тебя. И твоему другу... – его хищный взгляд вдруг впился в Карну, ударил ему между глаз, словно наконечник копья, – твоему другу дхарма тоже дороже тебя. – Неправда! – воскликнул Карна, вспыхнув, словно в лицо ему плеснули кипятка. Шакуни резво подковылял к нему, и остановился, заглядывая в глаза снизу вверх с широкой неискренней улыбкой. – Неужели? Неужели, Анга-радж?! Неужели мой племянник в самом деле имеет для тебя значение? Тогда почему ты не выиграл для него дочь Друпады? Почему не дал убить Арджуну? Потому что он поклялся. Потому что Арджуна заслуживал смерти в честной схватке. Потому что грехи не приносят плодов, которые способны по-настоящему насытить. Но любой их этих ответов прозвучал бы подтверждением обвинений, поэтому Карна промолчал, судорожно пытаясь сложить слова так, чтобы ошибка Шакуни стала очевидна. – Я... Он в отчаянии посмотрел на Дурьодхану, однако тот лишь неприязненно сжал губы и сверлил Карну неласковым взором. Через несколько мгновений Шакуни торжествующе ухмыльнулся и отступил, снова поворачиваясь к Дурьодхане. – Если ты хочешь, чтобы я остался, племянник, и привёл тебя к трону, ты и твой друг должны пообещать мне выполнять все мои распоряжения в точности. А не портить всё своей несдержанностью или, – он снова плавным истинно змеиным движением повернул голову к Карне и почти выплюнул, – дхармой. Ты обещаешь мне это, мой мальчик, или же я сейчас же еду в Гандхар. Дурьодхана медленно выдохнул и кивнул Карне. Клянусь милостью Сурьи-дэва... Сейчас стояла ночь, и солнечные лучи не могли обжечь ему плечи, даже если бы он ответил согласием. Однако утро всё равно должно было прийти, а вместе с ним – неизбежная встреча с Сурьей-дэвом. – Так уезжай, Гандхар-радж, – сказал Карна наполовину онемевшими губами, глядя в глаза царя Шакуни. Тот чуть подскочил и замер, как кролик, вдруг выскочивший под морду лису. – Что?.. – начал Дурьодхана, и Карна метнулся к нему, торопясь объяснить, развеять возможные сомнения. – Друг мой, ты – дороже всего, что у меня есть! Но поэтому, именно поэтому как могу я позволить тебе пасть? Ты... – Карна вцепился в его плечи, чувствуя, как сводит судорогой руки, а грудь тяжело вздымается. – Ты же уже много раз слушал его, – он мотнул головой в сторону Шакуни, – но напрасно. Ты совершал грехи – и получил только чужую ненависть, но не исполнение своих желаний! Разве это не знак того, что ты не одержишь победу, следуя дурным советам? – лицо Дурьодханы темнело, его плечи под ладонями Карны напряглись, и Карна стиснул пальцы крепче, заговорил быстрее. – Друг мой, ты должен занять трон своих предков, это не подлежит сомнению, но ты не сможешь получить его обманом или подлостью, нарушив дхарму, и никогда не мог, как нельзя подняться на вершину Кайлаша, привязав к каждой ноге по наковальне. Это просто дурной обман! Только праведный путь принесёт тебе то, что ты хочешь! Сразись с сыновьями Панду и одержи над ними честную победу! Стань правителем, чьё достоинство не сможет отрицать даже враг – и Юдхиштхира сам отдаст тебе корону! Но... Дурьодхана рывком сбросил его руки и повернулся спиной. – Мне не неравятся твои речи! – Я знаю! – воскликнул Карна в отчаянии. – Когда понимаешь, что совершил ошибку – это больно, как взрезать рану и вычистить из нее гной. Но кто, кроме твоего друга, может сказать тебе, что ты ошибался?! Если бы Юдхиштхира не сказал ему, что он неправ, прямо и честно, в лицо, Карна всё ещё считал бы, что в Анге его окружают лишь враги и, возможно, даже не нашёл бы в себе сил следовать дхарме. Юдхиштхира помог ему, а сейчас он сам должен был помочь Дурьодхане. При воспоминании о Юдхиштхире грудь Карны сдавило так, что стало невозможно сделать вдох. Юдхиштхира был врагом Дурьодханы, а значит, теперь – и его собственным. Мог ли он продолжать служить другу, следуя советам врага? Да, мог, тут же ответил Карна сам себе. Мог, ведь благородный враг – это честь, и надо ещё постараться, чтобы стать достойным противником для сыновей Панду. Но, глядя в спину отвернувшегося от него Дурьодханы и слушая в ответ на свои слова лишь угрюмое молчание, он вновь засомневался: не стал ли, сам того не желая, предателем? – Конечно, дорогой племянник! – почти пропел Шакуни. – Твой друг знает, как сделать тебя счастливым, и намного лучше, меня. У него это уже получилось – не единожды, но несколько раз: в Варнаврате, на сваямваре. Мне остаётся только уехать в Гандхар и провести там остаток жизни, оплакивая твою участь! Карна стиснул зубы, задетый его в какой-то мере оправданными упрёками и встревоженный тем, что Дурьодхана наверняка поверит им скорее, чем его собственным словам. Ведь Шакуни воспитывал Дурьодхану с детства и был ему, может, даже ближе отца, который раз за разом во имя дхармы и справедливости отказывал сыну в исполнении желаний. – Друг мой, – Карна шагнул к Дурьодхане и замер с протянутой рукой, не решаясь прикоснуться, боясь, что его опять оттолкнут. – Я сделаю всё, что ты хочешь, друг мой, – он чувствовал, как жалко и умоляюще звучит собственный голос. – Но я прошу тебя, хватит коварных планов, они повредят только тебе самому! Когда человек глотает бханг, то верит, что обретёт рай на земле, но на самом деле он лишь теряет состояние и достоинство. Когда начнётся война, я стану твоей бронёй и твоим оружием, но пусть это будет честная война. Прошу тебя! Дурьодхана обернулся, меряя его тяжёлым взглядом, потом посмотрел на Шакуни, и его лицо как будто чуть расслабилось. – Дядя. Ты не можешь уехать на ночь глядя. Ты должен хотя бы поздороваться с моими отцом и матерью, а завтра мы решим, что делать. Он снова глянул на Карну, скупо кивнул ему и пошёл к своей колеснице. – Ну, если только до завтра и если только для тебя, мой мальчик, – преувеличенно вздохнул Шакуни. – Разве я могу отказать в просьбе любимому племяннику? Карна чувствовал себя так, словно его публично высекли, но спорить было больше не о чем и не с кем, и ему оставалось лишь последовать за ними. Следующие несколько дней прошли в томительном ожидании. Шакуни оставался во дворце, а Дурьодхана не звал Карну к себе, и это оказалось мучительно. Карне хотелось прийти к нему и попробовать объясниться ещё раз, сказать, что он действительно сделает всё, что угодно... Вот только ему нельзя было обещать сделать что угодно, потому что Дурьодхана мог снова потребовать от него отказаться от дхармы, и тогда Карне пришлось бы либо опять перечить другу, либо нарушить данную клятву. В сердцах Карна ругал себя за то, что вообще её принёс и готов был обрушить проклятия на голову Юдхиштхиры, вынудившего его сделать это, но потом возражал сам себе, что поступил правильно. Ему хотелось пойти домой, к матери, опустить голову ей на колени и услышать из её уст, что соблюдение дхармы не может принести худого, однако Карна не смел покинуть дворец, уверенный, что Дурьодхана сменит гнев на милость именно в тот момент, когда он уедет. Один раз к Карне зашёл Видура, и у них состоялась дружелюбная и довольно бессмысленная беседа. Видура расспрашивал о делах Анги, Карна коротко отвечал, ломая голову, что это значит и почему первому министру недостаточно тех посланий, который отсылал в Хастинапур Джасвиндер. Видура ушёл как будто немного обиженный, а Карна вновь погрузился в томительное ожидание. Прошло ещё несколько дней, и весь дворец оказался взбудоражен слухами о том, что принц Дурьодхана едва не убил белого коня. Услышав об этом, Карна заметался по покоям, чувствуя себя запертым в тесной клетушке зверем и не зная, что делать. Он был в ужасе, ему хотелось немедленно бежать к Дурьодхане и спросить, как тот мог решиться на подобное, но в то же время его сковало предчувствие, что Дурьодхана прикажет ему убираться. Карна готов был уже в самом деле сбежать прочь из дворца, раз он оказался больше не нужен здесь, когда слуга объявил, что Дурьодхана сам явился к нему. Едва способный дышать, Карна закивал и жестом велел немедленно впустить гостя. Дурьодхана неторопливо вошёл. Он выглядел необычайно спокойным для человека, который то ли совершил, то ли собирался совершить неслыханное святотатство. – Друг мой... – Карна замер перед ним, смятённый и не представляющий, чего ждать. – Мой отец решил короновать меня, разделив со мной царские обязанности. Теперь когда Юдхиштхира вернётся, у него не будет никаких прав, а я смогу провести раджасую, всем доказав нашу силу. – Что?.. Карна почувствовал, как бестолково роится в его разуме множество мыслей, будто стадо перепуганных жеребят. Дурьодхана нахмурился в ответ. – В чём дело? Разве не ты сам говорил, что нам нужна война? И у нас будет честная драка, как ты хотел. Так чем ты недоволен? Но почему царь Дхритараштра решил провести коронацию? – подумал Карна. И разве можно вообще её проводить, если наследным принцем оставался Юдхиштхира, и он не отказался от своих прав? И... Карна сглотнул, осознавая, что не заставит свой язык повернуться, чтобы задать эти вопросы. – Но... ты же не нарушил дхарму, да? – только и смог спросить он. – Уж не считаешь ли ты, что я приставил к горлу отца нож, чтобы вынудить его поделить власть? В голосе Дурьодханы прорезался отчётливый гнев, и Карна отрицательно мотнул головой. – Нет! Конечно, нет! Но Дурьодхана едва не казнил коня, предназначенного для жертвоприношения ашвамедхи. Можно ли было это назвать ножом у горла царя? Карна не знал – и боялся расспрашивать подробнее. Он невольно передёрнул плечами, которых сейчас не касались лучи Сурьи-дэва, скрытые дворцовыми стенами и тонкими занавесями на окнах. Почувствовал бы Карна снова сердитый жар, если бы этот разговор состоялся под открытым небом? – Мой отец стареет. Он устал от бремени власти и от нападок Пандавов. Я дам ему возможность спокойно заниматься управлением, а с нашими врагами разберусь сам. Разве это не дхарма – снять часть бремени с плеч отца? Изучающий взгляд Дурьодханы, казалось, цеплял саму душу Карны и тащил её наружу, словно жемчужину из тела устрицы. Чувствовали ли устрицы при этом такими же несчастными? – Помочь отцу – это праведность, – пробормотал Карна, и хотя сказал правду, ему казалось, что ложь налипла ему на язык клейкой смолой. – Вот видишь. Я подумал и решил, что ты прав, поэтому сделал, как ты хочешь. Теперь ты не станешь мешать мне сразиться с нашими врагами? – Я стану твоей бронёй и твоим оружием, – повторил Карна своё обещание. Дурьодхана довольно улыбнулся и обнял его. Карна прерывисто выдохнул, прижимаясь щекой к его щеке, чувствуя, как щекочут шею чужие волосы, пахнувшие сандалом и почему-то пеплом. – Тогда я больше не стану злиться на тебя. Ты был прав, когда напомнил мне о войне. Облегчение коснулось сердца Карны, однако почему-то радость его оказалось куда меньше, чем он ожидал. – Осталось только дождаться коронации, – добавил Дурьодхана. Коронация так и не состоялась, и Карна снова не знал, возмущаться этим или радоваться. А спустя ещё несколько дней в Хастинапур вернулись сыновья Панду со своей женой. Одной на пятерых. *** Всё оказалось куда хуже, чем Юдхиштхира предполагал, нарисованные его воображением неприятные картины смялись перед реальностью, как растоптанный тяжёлой стопой цветок. Он ждал общего возмущения и того, чтобы придётся доказывать правомерность их брака, но отказ деда Бхишмы в благословениях и его приказ покинуть Хастинапур стали для Юдхиштхиры ударом под дых. Бхишма всегда одобрял и поддерживал их, с самого первого дня появления в Хастинапуре, даже когда не мог защитить, он всё равно оставался опорой. Однако сейчас великий Бхишма отвернулся от сыновей Панду, и Юдхиштхире на миг показалось, словно сама земля ударила его в ноги и опрокинула, отказываясь нести. Он приказал себе держаться. Они обязаны были принять этот бой и выйти из него с достоинством, если не ради себя, то ради своей жены и блага Хастинапура. Им было некуда отступать, кроме как в позор и поражение, и если сам Юдхиштхира вынес бы и то и другое без ропота, то ни его младшие братья, ни Драупади не заслужили подобной участи. Торжественная трапеза в честь их возвращения прошла в тяжёлой тишине, не нарушаемой почти ничем, кроме звона посуды, шороха шагов слуг и медовых речей царя Шакуни, не постеснявшегося расточать ядовитые приветствия и даже расспрашивать об их браке. К счастью, грозный рык Бхишмы заставил его замолчать, однако довольная улыбка Шакуни преследовала Юдхиштхиру почти всё время, пока они оставались за одним столом. Шакуни и Дурьодхана, несомненно, были счастливы, как два голодных лиса, в пасть которым упало пять жирных гусей: отказ Бхишмы поддержать сыновей Панду почти отдал победу в их руки. Почти, твердил себе Юдхиштхира, пережёвывая пищу, вкуса которой не ощущал, будто её приготовили из глины. Почти. Сражение ещё не закончилось, и даже из самой проигрышной ситуации можно найти выход, если постараться. Его разум работал без остановки, перебирая варианты дальнейших действий и аргументов в свою защиту. Основная сложность состояла в том, чтобы заставить людей хотя бы выслушать эти аргументы в то время, когда великий Бхишма велел сыновьям Панду уехать, а что противопоставить его приказу, Юдхиштхира не знал. – Я в затруднении, – сказал он вечером, признавая своё поражение. Мучительное торжество закончилось, и они смогли скрыться от осуждающих взглядов, острых, словно вражеские копья и мечи, в своих покоях. Кунти отправилась к королеве Гандхари, надеясь поколебать её и других женщин дворца, которые после могли бы склонить мужей и братьев задуматься и, возможно, вспомнить былую дружбу с сыновьями Панду или полученные милости. Юдхиштхира не хотел отпускать мать навстречу возможным упрёкам и насмешкам, но достойных возражений против её попытки помочь не нашёл, ведь сам он приемлемый выход так и не придумал. Они не могли уехать, потому что таким образом признали бы вину и греховность своего выбора. Они не могли остаться, потому что тогда действительно совершили бы грех, нарушив волю деда. В других обстоятельствах между истинным грехом и испорченной репутацией Юдхиштхира без колебаний выбрал бы второе, однако сейчас он не мог себе этого позволить. – Позволь мне поговорить с твоим дедом, муж мой, – Драупади выглядела измученной, и это ранило Юдхиштхиру, однако она не потеряла ни царского достоинства, ни внешнего спокойствия. – Опасность возникла из-за меня, поэтому я должна исправить ситуацию. До завтрашнего совета. В её голосе звучали просящие ноты, но взгляд был ясным, как неумолимо изгоняющий тьму рассвет, и Юдхиштхира даже растерялся на несколько мгновений: он привык к тому, что женщин надо оберегать. Их мать всегда стояла позади них, и её любовь служила им опорой, но и нуждалась в защите. А Драупади собиралась встать рядом, выйти из-за щитов их спин, и Юдхиштхира понял, что не может и не должен отказаться принять её помощь. – Ты собираешься сказать дедушке, что он неправ? – на всякий случай уточнил Юдхиштхира, внутренне уже согласившись на разговор жены с дедом. Он знал лишь двух людей, осмелившихся заявить подобное великому Бхишме: принцессу Амбу и Карну, но в своём стремлении донести до деда его ошибки оба потерпели поражение. Юдхиштхира обеспокоился, не изберёт ли Драупади тот же путь, и не разобьётся ли о непреклонность их деда, как морская чайка, брошенная ветром о гранитную скалу. Но Драупади покачала головой, а на её лицо набежала тень. – Даже если ваш дедушка неправ, обвинить его в этом было бы непочтительно. И, кроме того, бесполезно. Можно испугать рогатиной мелкого лиса, но медведь напротив нападёт в ответ. Однажды мой отец был неправ, и я сказала ему об этом в лицо... – она вздохнула. – Тогда всё обернулось хорошо, но лишь благодаря вмешательству Говинды. А сейчас его здесь нет. Юдхиштхира сел рядом с Драупади и осторожно взял её ладонь в свои, стараясь поддержать. Арджуна опустился на диван с другой стороны и бросил на Юдхиштхиру вопросительный взгляд. Арджуна каждый раз словно спрашивал его, можно ли прикоснуться к Драупади, от чего сердце Юдхиштхиры снова и снова прошивала невидимая игла, хотя уже не так сильно, как раньше. Бхима встал позади, опустив руки жене на плечи, Сахадева и Накула сели на пол у её ног, словно два гордых ястреба, послушно возвратившихся на руку ловчего. Мелькнула мысль: почти как с матерью, и в то же время совсем иначе. Уютное молчание опустилось на них, но почти тут же оказалось сломано: в покои вбежала перепуганная служанка. – Анга-радж Карна хочет видеть вас. Юдхиштхира невольно стиснул пальцы Драупади сильнее и сразу выпустил её руку, не желая случайно причинить боль и выдать степень своего беспокойства. Он медленно поднялся с дивана и следом вскочили Арджуна, Накула и Сахадева. – Пусть войдёт. На самом деле, видеть сейчас Карну Юдхиштхира хотел не больше, чем войти в горящий дом. Всё время церемоний он старательно не смотрел на старшего брата, не желая встретить ещё и его отвержение, но всё равно то и дело ощущал жаркий взгляд на своём лице. – Как ты мог?! – воскликнул Карна, ворвавшись в их покои и даже забыв о должных приветствиях. – Как ты мог, принц Юдхиштхира?! Не ты ли говорил мне, что нет ничего важнее дхармы, и что праведность правителя отражается на всём народе?! Ты... совершил грех! Ты солгал мне... Пришло яркое воспоминание о ссоре на солнечном берегу Ганги, только сейчас во взгляде Карны клокотала огненная ярость, а не болезненное ошеломление. Юдхиштхиру опалило его гневом, однако он не отвёл глаз и не отступил: некуда было отступать, за ним стояли его жена и младшие братья, а ещё будущее Хастинапура. – Мы не совершали греха. Прошу тебя, выслушай нас. Карна со свистом втянул воздух сквозь зубы, на его руках от напряжения выступили жилы, будто загнанные под кожу верёвки. – Не пытайся оправдываться, Юдхиштхира! Ты... я считал тебя воплощением праведности, я верил, что ты чист от лжи и корысти, как золотой кувшин, в котором несут воду для божества! Я доверял тебе! А ты говоришь, что не считаешь грехом то, что принудил женщину к... этому?! Он подался вперёд, и Юдхиштхира невольно сгруппировался, ожидая удара в следующий момент, когда ощутил левым локтем касание чужих одежд. – Никто не принуждал меня, Анга-радж Карна, и ты не имеешь права обвинять в этом моих мужей. Я дала согласие на брак. Юдхиштхира резко повернул голову, изумлённо глядя на Драупади, ведь он ждал, что это окажется Арджуна или Бхима. Драупади положила ладонь ему на локоть спокойным собственническим жестом, а её потемневшие глаза были устремлены на Карну. Пламя, унаследованное от Агни, встретило пламя, унаследованное от Сурьи. – Ты... согласилась? – Карна попятился, глядя на неё со смесью недоверия, страха и отвращения. – Но ты отказала даже принцу Дурьодхане! Его реакция была едва ли не оскорбительна, и Юдхиштхира выступил вперёд, намереваясь закрыть Драупади от чужой неприязни, но она шагнула вместе с ним. Её пальцы сжались, впиваясь Юдхиштхире в плечо, словно она хотела удержать его на краю обрыва или удержаться за него от собственного падения. – Панчали... Следы ногтей на его руке наверняка должны были сохраниться потом надолго. – Мои мужья не пытались выиграть меня чужими руками, Анга-радж Карна! Когда матушка Кунти велела Арджуне разделить полученное с остальными, они собирались принять отречение, и ни один не дрожал от ужаса перед грядущими испытаниями! Из сострадания к ним я приняла этот брак как аскезу моей жизни, и ты, Анга-радж, человек едва не превративший меня в вещь, которую можно подарить другу, не вправе обвинять моих мужей в грехе! – Панчали, хватит, – твёрдо велел Юдхиштхира, надеясь, что она вспомнит собственные слова о том, что люди не слушают, если обвинять их в неправоте. Арджуна и Бхима подошли наконец и встали по обе стороны от Юдхиштхиры и Драупади, и Сахадева с Накулой вместе с ними. – Я дал тебе выбор, принцесса! А ты... – Панчали чиста в своём решении и всё, что ты хочешь сказать, Анга-радж, ты скажешь мне, – перебил Юдхиштхира, боясь, что его старший брат непоправимо оскорбит его жену. Карна снова шумно вдохнул и впился в него взглядом, так, будто в мыслях уже натягивал тетиву и нацелил наконечник в его сердце. – Даже великий Бхишма отказался признать твою правоту, Юдхиштхира! – Так великий Бхишма же неправ, разве не так? – проворчал Бхима. – Тебя, Анга-радж, не поймёшь. – Это не повод для твоих глупых шуток, принц Бхима! – Карна, – Арджуна шагнул вперёд, протягивая к нему руки, то ли прося, то ли желая обнять, но Карна отшатнулся, уходя от прикосновения. – Клянусь тебе, мы не хотели этого брака. Если бы можно было его избежать, мы бы сделали это. Если бы мы не были принцами и не несли ответственность, четверо из нас приняли бы отречение. Но мы не имели права думать только о себе, и пускай даже дедушка Бхишма отвернулся от нас, другой наш дед, Ведавьяса, величайший из живущих мудрецов, тот, кто изучил все шастры, сказал, что наш брак не грех. Он велел нам заключить этот брак! Карна, если завтра на совете великий Бхишма подарит нам своё благословение, ты простишь нас? Карна молчал. Его ноздри раздувались, как у дикого жеребца, а глаза оставались черны от гнева или от каких-то иных затопивших его чувств. Юдхиштхира ощутил, как участились удары сердца, и ждал его решения чуть ли не с большим волнением, чем ждал бы приговора царя Дхритараштры. – Бой рассудит нас, Арджуна, – наконец глухо сказал Карна. – Вы вернулись, и вернулись с позором, и принц Дурьодхана не смирится с этим. Нас ждёт бой, и наши стрелы решат, кто прав. – Если это даст твоё прощение, тогда мне остаётся лишь принять твой вызов. Я одержу победу над тобой, Анга-радж Карна, не ради трона и не ради победы над Дурьодханой, но лишь чтобы ты согласился прислушаться к нам, – ответил Арджуна, гордо вскинув голову, и Юдхиштхира задохнулся. Что ты делаешь, хотелось воскликнуть ему. Нельзя поднять оружие на старшего брата, это грех! Не прощаясь, Карна развернулся и вышел прочь. – Ты не можешь с ним драться! – Юдхиштхира метнулся к Арджуне, схватил его, разворачивая к себе. – Это грех, ты не можешь!.. – Нет, – в глазах Арджуны стояли слёзы, но взгляд был твёрд. – Карна сам вызвал меня, я лишь ответил, и это проявление моего почтения. Я должен завоевать его прощение, даже если с помощью оружия, брат мой. И, конечно, я не собираюсь убивать или ранить его. Я одержу победу без крови. За спиной тихо присвистнул Бхима. – Любишь же ты непосильные задачи. – Я сделаю это. У меня нет выбора, – тихо произнёс Арджуна. Юдхиштхира молчал, в отчаянии вглядываясь в его лицо, уверенный, что должен найти другой выход немедленно, но опять не способный ничего придумать. – Господин мой, могу ли я получить объяснения? Очень медленно Юдхиштхира обернулся к Драупади, которая стояла с немного растерянным видом и переводила взгляд с одного из них на другого. – Разве Анга-радж Карна не ваш враг и не друг принца Дурьодханы, желавшего вашей смерти? Почему вы оправдываетесь перед ним и жаждете его прощения, словно он близок вам? Почему Арджуне нельзя сражаться с ним? Бхима открыл рот и со стуком его захлопнул, только щёлкнули зубы, словно упустивший добычу капкан. Накула с Сахадевой переглянулись почти испуганно, а за спиной Юдхиштхиры длинно выдохнул Арджуна. – Может, мама объяснит, когда вернётся? – пробормотал Бхима после паузы. – Нет, – соблазн дождаться матери и переложить разговор на её плечи был велик, но Юдхиштхира осознавал, что со своей женой они должны разговаривать сами, без посредников. И извиняться за то, что не были откровенны до конца, тоже. – Панчали, есть то, что ты не знаешь о нас. Никто не знает и никто не должен знать до тех пор, пока Карна остаётся предан Дурьодхане. Арджуна тихо отступил, скорее всего, отправляясь проверить, не услышит ли их случайно или намеренно кто-нибудь: во дворце живые уши порой вырастали даже у мёртвых статуй и шёлковых занавесей. Юдхиштхира взял Драупади за руку, подвёл к дивану и сел, увлекая её за собой. Она не сопротивлялась, лишь недоумённо хмурилась, похожая на ребёнка, выучившегося читать, но вдруг столкнувшегося с незнакомыми буквами вместо привычных. Юдхиштхира помолчал, собираясь с мыслями, а потом начал рассказ. Он ждал чего угодно, и больше всего боялся, что Драупади, уже пострадавшая от безрассудства Кунти, осудит её окончательно. Но когда он закончил, Драупади лишь спросила: – Я надеюсь, мне не придётся выходить замуж ещё и за Анга-раджа Карну? – Он не согласится, – ляпнул Бхима. – Но если бы согласился, наверняка стал бы хорошим мужем, – выдал Накула комментарий не лучше и, мгновенно смешавшись под общими взглядами, поспешно добавил. – Я не имел в виду, что Панчали должна выходить за него замуж! – Пока мне сложно судить о достоинствах вашего старшего брата, господин мой Накула, но мне бы не хотелось получить мужа, который на моей сваямваре с куда большим вожделением смотрел на лук, чем на меня, – вздохнула Драупади, однако Юдхиштхира с изумлением заметил промелькнувшую на её губах улыбку. – Господин мой Юдхиштхира, стоит ли мне поговорить ещё и с ним? – Ни в коем случае, – он сжал её пальцы. – Карна предан Дурьодхане, даже если он согласится тебя выслушать, это поставит его под удар. Не нужно. Этот вопрос мы решим позже, – я надеюсь, добавил Юдхиштхира про себя. – Ты не сердишься на нас за этот секрет? – Меня успокоило ваше объяснение, и... – Драупади вздохнула, но, как видел Юдхиштхира, не с большим огорчением, – видимо, это действительно моя судьба – быть связанной с сыновьями Панду: в любом случае лишь один из твоих братьев мог получить мою руку на сваямваре. А раз такова судьба, мне не стоит беспокоиться о своём положении. – Мы сделаем всё, чтобы тебе не пришлось, – заверил Юдхиштхира. Даже если им придётся сразиться с собственным братом, добавил он про себя с горечью, но эта боль уже не могла поколебать его решимость. Он не собирался отступать. Я не стану отступать, повторил Юдхиштхира мысленно, когда на следующее утро благословение великого Бхишмы легло на его плечи невидимой бронёй, прочность которой могла бы поспорить с доспехом Сурьи-дэва. Он поймал возмущённый и растерянный взгляд Карны и держал его, пока Карна не опустил глаза. Тогда Юдхиштхира повернулся к трону Дхритараштры – и пускай в его руках не было иного оружия, чем слова, он знал, что вступает в сражение, и что в этом бою поражение невозможно. *** Гнев, охвативший Карну при известии о преступлении сыновей Панду, поначалу стал почти благословением. Разочарование принесло боль, а боль разгорелась яростью, и в этом пламени должны были сгореть сомнения, несовершённое пока предательство и былая привязанность. – Что ж, теперь ты видишь, чего стоит праведность, Анга-радж, – рассмеялся царь Шакуни, и Карна, не выдержав, сорвался в покои принцев Пандавов, не думая ни о чём, кроме намерения потребовать объяснений и затеять сражение немедленно, как только услышит, что оправданий нет и быть не может. Но проклятый Арджуна вновь отказался принимать бой, обезоружил его и связал словами и неподдельным горем. Если завтра на совете великий Бхишма подарит нам своё благословение, ты простишь нас? Нет, хотелось ответить Карне, я не хочу прощать вас, я хочу раз и навсегда вырвать само воспоминание о вас из своего разума и своей души. Я одержу победу над тобой, Анга-радж Карна, не ради трона и не ради победы над Дурьодханой, но лишь чтобы ты согласился прислушаться к нам. На следующий день эти слова всё ещё звучали у него в ушах подобно эху боевых рогов. Чужая уверенность в своём превосходстве помогала поддерживать ярость, которую Карна лелеял в сердце почти с нежностью, но одновременно обещание Арджуны давало смутную надежду. Осознав, что ждёт поединка не только для того, чтобы уничтожить врага своего друга, но и в расчёте на то, что другой его друг сумеет оправдаться, Карна готов был возненавидеть и себя, и сыновей Панду, и их жену. Он вожделел боя как никогда, чуть ли не больше, чем на арене перед враждебной толпой, словно терзаемый болезнью мученик, возле постели которого поставили чашу с обещающим облегчение лекарством. Но великий Бхишма вновь отнял у него возможность решить все противоречия раз и навсегда. Великий Бхишма благословил сыновей Панду. Великий Бхишма остановил почти начавшуюся схватку, вмешался, когда стрела Арджуны уже смотрела Карне в грудь. Почему он сделал это? Почему заступился за тех, кого сам назвал преступниками? Карна хотел закричать на него, требуя ответа, но взгляд великого Бхишмы, как всегда тяжёлый, оказался вдруг ещё и потерянным, и неожиданно Карна увидел в нём отражение собственного смятения. Как вершить суд, если обе стороны правы и неправы? И как начать войну, если сражаться будут твои внуки с твоими же внуками? Пронзённый пониманием, Карна промолчал и почувствовал нежданное облегчение, когда Арджуна убрал стрелу, а Дурьодхана опустил булаву. Он всё ещё не видел другого выхода, кроме боя, но вопреки всем своим привычкам и убеждениям, почти обрадовался, что эта схватка состоится не в тронном зале царского дворца. Окончательно запутавшись и перестав понимать, за кого переживает, кого считает правильным поддержать и каким именно образом, Карна почувствовал себя невыносимо несчастным. А потом вперёд вышел министр Видура и предложил разделить царство. – Я не позволю этого! – взревел Дурьодхана, стоило им оказаться за дверями тронного зала. – Я не отдам сыновьям Панду и локтя моей земли. – Конечно, мой мальчик. Конечно, мы не позволим им тебя ограбить. Но надо очень, очень быстро решить, как нам поступить, раз этот проклятый старик снова нам мешает. Этот величайший праведник... – Шакуни повёл взглядом по сторонам, цепко осматривая слуг, а потом уставившись на Карну. – Что сделал великий Бхишма, когда его любимчики совершили грех? Стал ли настаивать на справедливости? Почему великий Бхишма требует соблюдения закона лишь тогда, когда приходится жертвовать чужими близкими, но не своими? Почему он разрешил сыновьям Панду жить впятером с одной женщиной, и не назвал её распутницей, хотя она согласилась на этот брак? Карна стиснул зубы. Он не знал, почему великий Бхишма, наверное, впервые в жизни изменил раз принятое решение, и значило ли это, что брак принцев Пандавов в самом деле не был греховен, а борьба с ними толкала Дурьодхану не к восстановлению справедливости, а к бессмысленному братоубийству. – Скажи же мне, Анга-радж, почему так называемые праведные люди снисходительны к порокам? – снова спросил Шакуни, и Карна едва удержался, чтобы не огрызнуться. Когда великий Бхишма проявил снисходительность к тебе, ты не возражал, хотелось сказать ему, но Шакуни не принял бы такой ответ, а Дурьодхана снова разозлился бы на то, что его друг заговорил словами его врагов. – Наверное, это сладко – разделить такую красавицу, – вмешался Духшасана. – Слышишь, брат, если бы Анга-радж выиграл её для нас, ты бы поделился со мной, да? – Замолчи, Духшасана, и не смей этого повторять! – прорычал Карна. Наступила тишина, и все взгляды устремились на него, будто яркие лучи на выставленный посреди тёмной комнаты предмет. Дурьодхана вопросительно поднял бровь, и Карна почувствовал, что просто не в силах больше это выносить. – Извини, я... Извини, – сказал он Дурьодхане и, не спросив разрешения, помчался прочь, провожаемый смешком царя Шакуни. "Почему?" – думал Карна, шагая по коридорам дворца и сам не замечая, куда идёт. Почему великий Бхишма сменил гнев на милость? Ведь Юдхиштхира в самом деле совершил преступление! Как мог оказаться праведен брак одной женщины с пятью мужчинами одновременно?! На какое-то время Карна вышел в сад и бродил там между деревьев, но их зелень и свежесть не успокоили его. Свет Сурьи-дэва гладил ему плечи мягким теплом, и это немного утешало, по крайней мере, Карна знал, что сам не совершает греха и не попустительствует в том Дурьодхане. Но значило ли это, что Дурьодхана прав, а Юдхиштхира – нет? Что сыновья Панду отвергли свою праведность? От таких мыслей Карне снова стало больно, и притихший гнев опять разгорелся, но уже не столь яростно, как раньше. Почему великий Бхишма простил их? Было ли это его слабостью, или ошибкой, или же он понял что-то, недоступное прочим, как зрячий, видящий то, что навечно скрыто от слепцов? Карна вернулся во дворец и снова шёл куда-то по коридорам, не очень обращая внимание, куда именно, лишь стараясь избегать дороги, ведущей к покоям принца Дурьодханы. – Анга-радж? Карна вздрогнул, огляделся и только тогда понял, куда его принесли ноги – в кабинет Видуры, где когда-то он учил шастры и слушал рассуждения Юдхиштхиры о том, как следует управлять царством. Здесь почти ничего не изменилось, только горки свитков на столе приобрели немного другие формы, и как будто их стало больше. Министр Видура поднялся ему навстречу, и Карна с невольным сочувствием подумал, что и он оказался разбит происходящим. Видура поспешно вытер мокрые от слёз щёки, пригладил бороду и встал. – Ты что-то хотел, Анга-радж? Карна почтительно сложил руки. – Приветствую. Нет, – но тут же он понял, что зря отказывается от шанса. – Да. Могу я задать вопрос? Лицо Видуры исказила мучительная гримаса, словно его спину прижигали калёным железом. – Ты тоже хочешь знать, как я посмел помыслить о том, чтобы разделить царство Куру? – Нет. Ты предложил, что мог, господин. Хотя моё сердце протестует против умаления Хастинапура, но если великий Бхишма не позволит решить дело сражением, наверное, это действительно выход. Принц Юдхиштхира не откажется от своего права, как и принц Дурьодхана. Поединок стал бы ответом, но раз нельзя... Видура издал короткий смешок. – Поединок? В самом деле, Анга-радж, чего ещё ждать от тебя. Но, увы, поединок действительно не выход. Ты думаешь, Дурьодхана готов принять своё возможное поражение? Или царь Дхритараштра? Карна пожал плечами, но про себя подумал, что Видура в чём-то прав: Дурьодхана не умел смиряться, даже больше, чем он сам, порой напоминая переполненную по весне горную реку, не замечающую собственных берегов. – Я не хотел бы говорить о принце Дурьодхане и его правах. Я хотел спросить... господин министр, знаешь ли ты, почему великий Бхишма изменил решение? Вчера он отказал принца Пандавам в благословениях, а сегодня дал их. Но он всегда был против любого нарушения дхармы. Значит ли это, что великий Бхишма не считает брак пятерых мужчин и одной женщины грехом? Или он просто... просто... проявил снисходительность? Видура длинно выдохнул и опёрся рукой о стол, словно старый усталый слон под слишком большим навьюченным грузом. Какое-то время он стоял так, потом вяло махнул в сторону дивана, и сам опустился на ближайшее сидение. Мгновение помедлив, Карна последовал его приглашению. – Ничего не меняется, Анга-радж, верно? – спросил Видура после длительного молчания. – Ты приходишь и задаёшь вопросы, которые, которые... Которые, честно говоря, совершенно невыносимы! Карна растерянно посмотрел на него, не понимая, должен ли извиниться за причинённое беспокойство или наоборот возмутиться, ведь он никогда не задавал праздных вопросов, даже если некоторые из них, как однажды заметил Юдхиштхира, оказывались не совсем уместны. – Прошу прощения, – всё же извинился Карна, вспомнив свои ссоры с господином Джасвиндером и то, что порой для лучшего понимания приходилось отступать, а не нападать. – Я никогда не намеревался задевать тебя. Я просто хотел знать. И сейчас тоже – я должен знать. Почему? Видура снова тяжело вздохнул. – Я не знаю. Я изучал земной закон, и земной закон не допускает подобного брака. Но праведность... в том, что касается праведности, я всегда полагался на дядю, его понимание дхармы выше моего и всегда было выше. Он – сын Ганги, он – ученик Парашурамы, а я... Я – нет. Но Юдхиштхира сказал правду, в прошлые эпохи такие браки были обычны. Допустимы. Наши предки почитали их законными. Хотя в прошлые эпохи также люди приносили свои жизни в жертву ради процветания земли и блага родичей, а сейчас за человеческие жертвоприношения мы считаем царя Джарасандху страшным грешником. Я не знаю, Анга-радж, совершили ли Юдхиштхира и его братья грех, я знаю только, что у него не было выбора. Что Васудева Кришна одобрил их поступок, и мой второй отец Ведавьяса тоже. И что дядя, хотя и гневался вчера, сегодня переменил мнение. А он никогда не стал бы проявлять снисхождение к Юдхиштхире, Анга-радж. Он может потакать брату Дхритараштре или Дурьодхане, потому что клялся служить трону, и потому что видит их слабость. Но в Юдхиштхире никогда не было слабости, и дядя не простит ему то, что прощает другим, как не прощают изъяна на статуе божества в храме. Так что, наверное, Юдхиштхира и его братья не совершали греха. Если бы Шакуни слышал это, то снова бы посмеялся и похвалил бы то, как ловко Видура защищает любимых племянников. Но Шакуни здесь не было, и Карна позволил себе допустить, что эти оправдания в чём-то справедливы. Что Юдхиштхирой с его братьями и принцессой Драупади двигали не развратность или жажда власти, а чувство долга. Из сострадания к ним я приняла этот брак как аскезу моей жизни... В тот момент Драупади ничем не походила на загнанную жертву, и на краткий миг Карны коснулась дикая мысль о том, что будь она мужчиной, поединок с ней стал бы честью. То, что женщина заставила думать подобное, было чудовищно и, пожалуй, говорило плохо как о ней, так и о нём самом, однако в любом случае Карна не мог поверить в неискренность её слов и намерений. Принцесса Драупади не заслуживала полученных оскорблений, решил он. – Спасибо, министр, – поблагодарил Карна Видуру, чувствуя, что его тревога чуть-чуть развеялась, и поднялся. – Анга-радж! Постой. Карна остановился. Видура немного помялся, неловко передёрнул плечами. – Может, расскажешь, как проходит твоё правление в Анге? – Мы ведь уже говорили об этом. И разве господин Джасвиндер не извещал вас обо всём важном? По губам Видуры скользнула слабая улыбка. – О, да. Он извещал. Его послания скрасили мне немало минут. Но сейчас, наверное, мне просто нужно подумать о чём-то другом. Не о Юдхиштхире или Дурьодхане. Не об их ссоре. Не о разделении царства. О делах, которые идут своим чередом и требуют лишь поверхностного присмотра. И, может быть, я хотел бы узнать, что мои наставления действительно на что-то сгодились. Некоторое время Карна смотрел на него, а потом медленно сел обратно на диван: возможность не думать о Дурьодхане и Юдхиштхире показалась ему необычайно заманчивой. *** Разделение царства. Такое не могло присниться Юдхиштхире даже в страшном сне: что могучую империю Куру разорвут на части, словно старое истёртое знамя, и не гнев богов, не могущественные враги, а дрязги в их семье. Как это получилось? Из-за чего? И не он ли сам стал причиной раскола? Юдхиштхира хотел бы выкинуть из головы эти бессмысленные теперь, когда всё уже случилось, вопросы, однако не мог. Даже обнимая мать и братьев, он продолжал думать о том, как иначе мог бы всё сделать. Если бы они извинились перед Дхритараштрой? Если бы они не стали отстаивать свои права и титулы? Если бы они отказались от брака с Драупади? Если бы они, в конце концов, не пошли на сваямвару в Кампилью? Не пошли в Ангу? Но раз за разом повторяя весь путь заново, Юдхиштриха не видел иных решений, ни одного выбора, про который мог бы сказать «нет, тогда следовало поступить иначе». Всё, что он сделал и решил, требовалось сделать и решить, даже если эта дорога заводила всё дальше в тернии и заставила принять множество ран. Не его грех привёл к расколу царства Куру, стоило принять этот вывод и успокоить свой разум. У Юдхиштхиры не получалось, мысли опять выходили на начало круга, будто зачарованные майей ракшасов путники. Если бы они... – Ты придёшь сегодня ко мне, господин мой? – тихо спросила Драупади, когда они с братьями смогли наконец оторваться от матери и собрались расходиться на отдых перед началом хлопот, связанных с отъездом. Возможно, ему следовало побыть с младшими, разделив с ними горе, но братья оставались вчетвером, тогда как Драупади пришлось бы провести ночь в одиночестве, а ведь для неё расставание с Кунти тоже стало ударом. – Если ты хочешь. Позже они расположились на постели, и Юдхиштхира смотрел, как приглушённый свет масляных ламп отражается в золотых украшения Драупади, в её гладких смоляных волосах и глазах. Сегодня он не просил принести доску для игры в кости, у него не было настроения для развлечений, и Драупади тоже не высказала желания провести время привычным способом. Молчание накрыло их подобно плотному покрывалу из шерсти. Оно не было тяжелым или тревожным, когда за тишиной скрываются тысячи невысказанных слов, но и спокойно уютным тоже не было. Оба слишком устали от схваток в совете, от чужой враждебности и ядовитых слов, и теперь лежали рядом, как два утомлённых воина после отгремевшего боя сидят на нагретом камне, прислонив щит к щиту и положив рядом копья. – Когда я назвала тебя моим мужем, господин мой, я хотела стать твоей удачей, – заговорила Драупади после длительного молчания. – Когда мы ехали в Хастинапур, я думала о том, как принести славу и без того великой династии. Сейчас же я сомневаюсь, не принесла ли я вместо удачи несчастье. И это печалит меня, господин мой. – Нет, – Юдхиштхира повернулся к ней, взял её руки в свои. Кожа Драупади, как всегда, была горячей, словно в её жилах вместе с кровью тек огонь Агни-дэва. – Ты не можешь принести несчастье, Панчали. Наоборот. Смотри, теперь у нас есть своя земля, на которой мы сможем выстроить всё, что захотим. Долг царя – заботиться о благе подданных, и теперь у меня есть шанс выполнить свой долг, не сковывая себя традициями Хастинапура и не опасаясь того, что придётся сражаться с родичами. Во всяком случае, до тех пор, пока Дхритараштра остаётся на троне, добавил Юдхиштхира про себя. Война могла начаться, когда корона перейдёт Дурьодхане, но у него всё ещё теплилась надежда, что рано или поздно тот образумится. В любом случае, Дхритараштра пока оставался крепок, вряд ли смерть собиралась унести его скоро, и у Юдхиштхиры было время, чтобы обеспечить своим будущим подданным надёжную защиту от возможной угрозы. – Я надеюсь, ты не пытаешься просто утешить меня, мой господин. Однако на лице Драупади появилась тень улыбки, и в душе у Юдхиштхиры стало теплее. – Ты знаешь, что даже если бы я и захотел солгать в утешение, то не смог бы, – возразил он. – Но я действительно рад тому, как всё разрешилось. Всё могло выйти куда хуже и, если бы не ты, возможно, так и случилось бы. – Без вмешательства Драупади дед не дал бы им прощения, без её поддержки Юдхиштхира мог согласиться на отступление, не получив возможности создать для людей праведное царство. – Я несколько раз едва не совершил ошибку, но ты удерживала меня, подобно натянутому над пропастью канату. Ты подарила мне необходимую решимость. Ты даришь её прямо сейчас, потому что я тоже сомневался, но, когда начал говорить с тобой, то смог, наконец, поверить, что всё сделал правильно. – Он ласково погладил её пальцы. – С детства я знал, что терпение – одна из величайших добродетелей, но лишь недавно начал понимать, что терпение не должно означать бездействия. Ты учишь меня этому, ты и... – он запнулся, вспомнив, из-за чего они решились прийти в Кампилью и на сваямвару. – И?.. – подтолкнула Драупади после некоторой паузы. – И Анга-радж Карна, мой старший брат, – признался Юдхиштхира. – Если бы не он, мы бы, возможно, даже не появились в Кампилье и не встретили тебя. Лишь за одно это я благодарен ему. Во взгляде Драупади снова появилась тень, она мягко погладила Юдхиштхиру по волосам. – Твой брат остаётся в Хастинапуре с принцем Дурьодханой. Как и матушка Кунти. Юдхиштхира сглотнул, чувствуя, как рот вновь наполняется горечью невысказанных упрёков, словно змеиным ядом. Его не страшила сама разлука, он знал, что расстояние не разделяет близкие сердца. Двенадцать лет они провели без матери в школе наставника Дроны, и, несмотря на то, что скучали по ней, никогда по-настоящему не страдали. Они думали о матери и знали, что мать думает о них. Но причина, по которой приходилось расставаться сейчас, истинная причина, ранила Юдхиштхиру подобно предательски воткнутому в спину ножу, и эта боль ещё нескоро должна была пройти. Он всегда знал, что дядя Дхритараштра предпочитаем им своего сына, и даже не считал это чем-то чрезмерно обидным. Юдхиштхира верил, что Дхритараштра любил их отца Панду и в память о нём хоть в какой-то мере любил их самих. Однако после того как Дхритараштра, по сути, взял их мать заложницей, вера Юдхиштхиры разбилась, как зеркало от влетевшего в него камня, и её осколки теперь будто резали ему душу острыми краями. Неужели дядя в самом деле считал их способными на восстание? Настолько боялся? Или настолько ненавидел, что слышал лишь эхо собственной ненависти там, где её не было? Юдхиштхира хотел спросить его, потребовать прямого ответа, но подобный разговор только добавил бы новых ран и не принёс никакой пользы. – Мы не расстаёмся навсегда, – наконец ответил Юдхиштхира, когда решил, что справится с собственным голосом. – Хотя меня беспокоит, что мама согласилась остаться здесь, я уверен, ничего страшного на самом деле не произойдёт. Она не пленница, а Дхритараштра просил, а не приказывал. В крайнем случае, мы всегда сможем забрать её. Драупади опустила голову, и Юдхиштхира увидел, как опять дрожат слёзы на её ресницах. – Ты прав, господин мой, но это не уменьшает печали от разлуки. Вряд ли существовали слова, которые могли бы развеять эту печаль, поэтому Юдхиштхира молча притянул Драупади в объятия, как когда утешал братьев и когда Арджуна утешал его самого. Парчовое покрывало на её волосах мешало, кололо ему руки, и он бездумно снял его, отбросив прочь, и уткнулся лицом в сладко пахнувшие волосы. Жасмин, мускус и жар, от них кружилась голова, и в какой-то момент Юдхиштхира обнаружил, что его объятие перестало быть утешающим, а его ладони скользят по коже жены без возможности оторваться от её шёлковой гладкости. Он замер, не уверенный в том, насколько подходящий это момент. Всё время, пока они оставались в хастинапурском дворце, он не мог думать ни о каких удовольствиях, и сейчас, когда его братья и мать скорбели от предстоящей разлуки, вероятно, было нечестно отдаться наслаждению. Рука Драупади легла ему на грудь. – Должна ли я снова вдохнуть в тебя решительность, господин мой? – спросила она и толкнула его, опрокидывая спиной на подушки. Решимость Юдхиштхиры была в полном порядке, и все пустые мысли о том, что должно и стоило бы, вытекли из его разума, словно вода из решета. Пробуждение следующим утром стало неожиданно ранним и лёгким, несмотря на сохранявшееся в теле утомление, огонь Драупади словно наполнил Юдхиштхиру до краев. Чувствуя жажду делать хоть что-нибудь, он покинул покои жены, стараясь ступать как можно тише, чтобы не прервать её сон. Юдхиштхира надеялся, что кто-то из братьев, скорее всего, Арджуна, обычно поднимавшийся раньше всех, уже проснулся, и можно будет обсудить детали отъезда и последующего путешествия. В зале он увидел Приямваду, явно чем-то встревоженную: она переминалась с ноги на ногу и как будто пыталась заглянуть в покои Кунти, но почему-то не входила. – В чём дело? Чуть подскочив и порывисто обернувшись к нему, Приямвада мотнула головой. – Ничего, принц. Я думаю, что ничего. Обеспокоенный, Юдхиштхира осторожно отодвинул её с дороги и шагнул в покои матери. Недавний неожиданный арест заставил его заподозрить, не пришла ли в последний момент в голову Дхритараштре или, скорее, Шакуни ещё какая-нибудь безумная идея. – ...хотя я не ваш сын... Дыхание Юдхиштхиры сбилось, когда он узнал голос Карны, который ожидал услышать сейчас не больше, чем глас Индры, раздавшийся с небес. Зачем Карна пришёл и что означали его слова? Неужели его ярость оказалась сильна настолько, что заставила отвернуться даже от их матери? – Моё почтение. Карна резко развернулся на его приветствие, на его лице мелькнула растерянность, тут же сменившаяся замкнутостью. Юдхиштхира вопросительно посмотрел на Кунти, но вопреки слышанным им словам Карны, она почти улыбалась. – Моё почтение, принц. После очевидного колебания Карна всё же поздоровался как должно, и Юдхиштхира решил считать это хорошим знаком. – Ты пришёл попрощаться с нами, Анга-радж? – Я пришёл сказать, что... – Карна нахмурился, однако за его внешней сердитостью без труда угадывалась неуверенность. – Принц Юдхиштхира, из-за того, что случилось в прошлом, вы все могли подумать, что приглашение царя Дхритараштры – это угроза. Это и была угроза, чуть не произнёс Юдхиштхира, однако остановился, не видя смысла раздувать эту искру в новый пожар. Карна не мог не понимать очевидного, но преданность не позволяла ему открыто обвинить человека, которого он считал своим благодетелем. Сейчас было бы неразумно и просто жестоко заставлять Карну делать выбор только ради того, чтобы услышать несколько по-другому сложенных фраз. – Я пришёл сказать царице Кунти, что ей не следует чего-то опасаться, и что я буду защищать её, как если бы был её сыном. Охнув про себя, Юдхиштхира снова посмотрел на мать, которая поспешно провела ладонями по щекам, стирая слёзы, и слабо улыбнулась ему. Он почувствовал благодарность за обещание, которое действительно несколько успокаивало, и в то же время злость на то, что Карна потревожил одну из самых болезненных ран их матери. Он не виноват, он ничего не знает по их собственному желанию, напомнил себе Юдхиштхира. – Благодарю тебя, Анга-радж. Карна нахмурился сильнее. – Я не хочу, чтобы ты думал, что я отказался он нашей вражды, принц. Я по-прежнему предан Дурьодхане. – И ты так и не простил нас? – Карна... – Кунти подошла ближе и потянулась к нему, но не решилась коснуться, остановилась, неуверенно держа руку возле чужого локтя. Карна молча сжал и разжал кулаки, глядя на Юдхиштхиру исподлобья, однако в его глазах не было прежней огненной ярости. – Благо страны зависит от праведности её правителя, – наконец сказал он. – Если под твоей рукой Кхандавапрастха расцветёт, значит, на вас нет греха, а я должен буду принести извинения за то, что напрасно обвинил вас. Юдхиштхира невольно улыбнулся. – Значит, у меня появилась ещё одна причина превратить ту землю в лучшее из царств. Карна отвёл глаза, а его щёки вспыхнули, будто ошпаренные. – Для тебя я не должен быть причиной что-то делать или не делать! Моё почтение, – порывисто поклонившись Кунти, он быстро удалился. Юдхиштхира обнял мать и ласково поцеловал её в макушку. – Всё будет хорошо. Мы справимся, – пообещал он. – Тогда ты сможешь приехать к нам и, возможно, он тоже. Иначе просто не должно было быть. *** Пыль медленно оседала там, где прошли кони принцев Пандавов, проехали колёса и прошагали стопы десятков людей. Царица Кунти скрылась во дворце, лишь послав Карне мимолётную улыбку, светлую, как перо райской птицы, когда проходила мимо. Эта улыбка впилась ему в сердце, растревожив свежую рану, нанесённую поступком царя Дхритараштры. Нельзя было делать так. Нельзя отнимать мать у детей, а детей у матери, даже если враждуешь с ними. – Что ж, теперь Юдхиштхира стал царём, а наследство моего дорогого мальчика уменьшилось на целую провинцию, не говоря об ушедших людях. Что скажешь, Анга-радж? Что мы можем сделать с этим праведным путём? Голос и улыбка Шакуни буквально сочились мёдом и знакомым уже приторным ядом, который хотелось немедленно выплюнуть. Карна глянул на Дурьодхану в надежде хоть на ничтожную поддержку, но тот свёл брови и смотрел в сторону – Кхандавапрастха – пустая земля. Друг мой, неужели тебе жалко заплатить такую цену за мир в семье? Дурьодхана резко вскинул голову, хлестнул Карну взглядом, словно плетью. – Почему вообще должен платить?! Хастинапур принадлежит мне, и я должен мириться с тем, что мои права ущемляют?! Карна не мог сказать ему, что порой права Юдхиштхиры ущемлялись также, однако тот принимал это с удивительным спокойствием, а затем собирал плоды своего терпения в десятикратном размере, как прилежный пахарь с доброго поля. Шакуни захихикал. – Если сыновья Панду желают погибнуть в борьбе с нагами и страдать от жажды и голода – пускай. Но что мы будем делать, если они всё же построят свой город и проведут раджасую? И, став независимыми, нападут на Хастинапур? Они не станут нападать на Хастинапур, они никогда не нападали на вас первыми, подумал Карна, но опять промолчал, видя, как раздуваются ноздри Дурьодханы от едва сдерживаемой ярости. – Что же ты молчишь, Анга-радж? – сладко протянул Шакуни. – Дурьодхана должен доказать, что может быть великим царём, – сказал Карна, проглатывая все слова, которые могли бы вызвать гнев на его голову. Дурьодхана развернулся так, что край накидки полоснул по стене. – Доказать?! Я должен что-то доказывать?! Ты не веришь в мою силу и права?! – Я верю, друг мой, – поспешно подтвердил Карна, шагнул к нему, хватая за руки и пытаясь заглянуть в глаза. – Я верю, но должны поверить все остальные. Давай объявим войну Магадхе. Царь Джарасандха – великий грешник, и если ты сокрушишь его, если освободишь людей от его гнёта, никто уже не посмеет усомниться ни в твоей силе, ни в том, что ты принесёшь народу благо. И Юдхиштхира уступит тебе трон. – Он и без того обязан уступить мне, он не смеет отбирать моё царство! – рыкнул Дурьодхана, однако чуть менее гневно. Карна шарил взглядом по его лицу, надеясь увидеть отклик, молясь про себя, чтобы слова всё же достигли сердца Дурьодханы и оставили там след. – Джарасандха?! – Шакуни всплеснул руками. – Анга-радж, уж не хочешь ли ты, чтобы мы все сложили головы? Даже Васудева Кришна не смог ничего сделать с царём Джарасандхой и был вынужден увести Ядавов в Двараку! – Но Арджуна победил ракшаса Кальявану, а я сражался с военачальниками Джарасандхи и сокрушил их. Гандхар-радж, неужели ты не веришь в силу своего племянника? – Карна ухватился за направленный на него недавно вопрос, оборачивая его, словно вражеский клинок, который метил ему в сердце, а теперь летел в противника. Он заметил, как резко сузились глаза Шакуни, как он склонил голову на бок, словно хищная птица, присматривающаяся к добыче. Карна напрягся, ожидая, что сейчас его снова обвинят, или посмеются, или велят замолчать, что Дурьодхана так и не захочет услышать и понять и снова пойдёт придумывать какой-нибудь извращённый план вместе с дядей. Он опять заглянул другу в глаза. – Ты не проиграешь, друг мой. На этот раз я буду рядом с тобой – твоей бронёй, твоим луком. Мы обязательно выиграем! Медленно лицо Дурьодханы разгладилось. – Мне нравится этот план, дядя. Карна прав, ты всегда пытался по-хитрому петлять, но проклятые Пандавы всегда оставляли тебя в дураках. Если я повергну Джарасандху, то дед не сможет снова сделать вид, будто Юдхиштхира лучше меня. – Твой дед должен дать разрешение на эту войну. Иначе, мой мальчик, войско просто не двинется с места. – У тебя в любом случае будет войско Анги, – быстро произнёс Карна. Дурьодхана вновь потемнел, скривился, словно от дурного воспоминания. – Дед... Я спрошу его. Но сначала отца. Отец поддержит меня, и что бы ни сказал старик... Карна, начинай подготовку к войне. Хлопнув его по локтю, Дурьодхана быстро зашагал в сторону царских покоев, и край одежд вился за ним, будто боевое знамя. Шакуни и Духшасана поспешили следом, а Карна остался стоять, чувствуя безмерное облегчение. Он несколько раз глубоко вдохнул и направился к себе: следовало отписать Джасвиндеру и подумать над планом войны. Царя Джарасандху не зря считали непобедимым, и надо было решить, как одолеть того, кого они не могут убить. Прошла пара дней, наполненных началом рутинных приготовлений, неизменными муравьиными хлопотами. Великий Бхишма не стал возражать против войны, царь Дхритараштра и подавно не перечил любимому сыну. Карна продолжал ломать голову, пытаясь придумать, что делать с Джарасандхой, сшитым ракшаси из двух половинок. У него мелькнула мысль о том, что Бхима или Юдхиштхира могут знать ответ на вопрос, ведь они прожили с ракшасами около года, но те покинули Хастинапур, кроме того, было бы нелепо просить о помощи для Дурьодханы у врагов Дурьодханы. И его собственных врагов, напоминал себе Карна, сам осознавая всю лживость подобных увещеваний. Он как раз вернулся из кузниц и сидел над картой, думая о том, насколько Ашока успеет подготовить армию Анги и как лучше будет соединить силы, когда вошла служанка. – Царь, пришла женщина, хочет говорить с тобой. Она назвалась Абхилашей, дочерью Ашоки. Карна изумлённо уставился на девушку, словно она могла объяснить ему, откуда здесь, в Хастинапуре, могла появиться госпожа Абхилаша и что ей понадобилось. Служанка под его взглядом опустила голову ниже, уставясь в пол. – Пусть войдёт. В коротком ожидании у Карны неприятно задёргало в желудке, он не имел ни малейшего представления о том, что ожидать от этого визита. Зачем Абхилаша хотела видеть его после того, как он, пускай невольно, унизил её и причинил боль? Потом она вошла стремительным шагом, и все мысли вылетели у Карны из головы, будто стая согнанных с забора ворон. – Моё почтение, царь. Он молча вскинул руку, отсылая слуг из опасения, что у них опять случится ссора, о которой могут начать болтать, и здесь, в Хастинапуре, болтать будут куда злее, чем в Анге. – Госпожа... Абхилаша мало изменилась за прошедшее время, только надела новые урашения и перестала прятаться за притворной скромностью, которой когда-то пыталась очаровать Карну. Сейчас она смотрела настороженным колючим взором, и это вызвало у Карны скорее радость. – Я хочу знать, правдивы ли слухи, царь, – сказала Абхилаша, едва слуги покинули комнату. – Какие слухи? – Их много царь, но все сводятся к тому, что ты собираешься отдать Ангу принцу Дурьодхане, чтобы он ради своей славы взял нашу армию, наши богатства и людей, оставив царство, словно шкурку плода, из которого выжали всю мякоть. И что ты собираешься позволить ему это! – её глаза полыхнули пламенем. Это было нелепое и оскорбительное обвинение, но Карна перевёл дух с невольным облегчением, когда понял, что речь не пойдёт о его былых ошибках и чувствах Абхилаши, которые нынче наверняка должны были рассеяться, как предрассветный туман после восхода солнца. Однако ему стало горько от того, что Абхилаша поверила слухам, пускай даже у неё не было причин думать о нём хорошо. – Ты полагаешь, что я в самом деле поступлю так с Ангой? Абхилаша явно заколебалась, потеребила конец косы, перекинутой на грудь, отвела взгляд, будто рассматривая узорные занавеси и украшения по бокам от Карны. – Я не знаю, царь, – наконец ответила она немного миролюбивее, чем прежде. – Я поняла, что совсем ничего про тебя не знаю, ни кто ты, ни чего хочешь, а потому не могу предугадать, как ты поступишь. Здесь, в Хастинапуре, много говорят о тебе, но говорят слишком разное. Карна стиснул кулак и отвернулся. Не глядя на Абхилашу, он обошёл вокруг стола, на котором всё ещё лежала карта, вычерченная на светлом шёлке. На несколько длинных тяжёлых мгновений ему захотелось спрятаться или злым приказом закончить этот разговор, на него вновь обрушились воспоминания о том, как люди гнали его с арены, и голос отца, предрекающего разочарования, и насмешки, которые когда-то ему приходилось терпеть. Однако стало бы трусостью бежать сейчас от Абхилаши и от правды о самом себе, которую она с собой принесла. Карна заставил себя посмотреть ей в глаза. – Вряд ли ты услышала много хорошего о сыне колесничего, осмелившегося взять корону. По лицу Абхилаши пробежала гримаса досады. – Я слышала разное, царь, и хорошего столько же сколько дурного. Меня обеспокоило, что все, и говорящие хорошо, и говорящие дурно, сходятся в одном: ты несвободен в своих делах и сделаешь всё, чего потребует принц Дурьодхана, от которого получил Ангу, даже если это будет грешно. И что принц Дурьодхана всегда будет требовать от тебя воевать за него, потому что с самого начала ты был нужен ему только для защиты от принца Арджуны, сына Панду... – Неправда! – резко оборвал её Карна, сминая карту в пальцах. Абхилаша осеклась, испуганно качнулась назад, но тут же сжала губы и осталась стоять на месте, не опуская пристального взгляда. Карна уставился в стол и хрипло повторил: – Неправда. Глаза ему почему-то обожгло, словно в них сыпанули песка. – Тогда что правда, царь? Карна молчал. Его память вдруг очень ярко нарисовала давний разговор с Юдхиштхирой о том, не было ли вмешательство Карны в поединок Дурьодханы заговором. Неправда, повторил он ещё раз мысленно. Неправда. Это не был заговор, и Дурьодхана помог ему просто потому, что... Потому что увидел его способности, потому что знал, что такое несправедливость великого Бхишмы, и не желал с ней мириться, потому что... Но со стороны, для всех этих людей, которые считали Дурьодхану демоном, наверняка всё выглядело именно так: что он хотел просто спрятаться за спиной пришлого воина от стрел Арджуны. Никто не стал бы даже пытаться выслушать иное объяснение. – О принце Дурьодхане судят дурно из-за того, что полагают злыми знамениями при его рождении, – сумел выговорить Карна, справившись в охватившими его смятением и тоской. – Поэтому приписывают его поступкам корыстные мотивы. Но он помог мне тогда, он единственный. Единственный ли, спросил в мыслях Карны голос Юдхиштхиры, и Карна затряс головой, отгоняя предательский вопрос. – Я не знаю ни о каких знамениях, а о принце Дурьодхане судят дурно за то, что он жесток сс подданными. – Он никогда не был жесток со мной! – отрезал Карна. – Несмотря на то, что я... – Воин, защищённый небесным доспехом, который закрыл его от стрел принца Арджуны, – решительно закончила Абхилаша. Карна вскинул голову, яростно уставившись на неё. Если бы она была мужчиной, он бы сражался с ней за оскорбление Дурьодханы и себя тоже. Абхилаша встретила его взгляд таким же гневом, её глаза сверкали, как два медовых топаза на солнце. – Поклянись мне, что ты не собираешься скормить ему Ангу, царь, – потребовала она. – Поклянись мне, или откажись от короны, потому что люди в моём царстве – не связка разменных монет. И хотя мы теперь служим тебе, ты также служишь нам, о чём ты сам знаешь, раз проводил сита-ягью, взяв на себя грехи землепашцев! Поклянись мне, царь, что ты не обречёшь Ангу на страдания ради чьей-то жажды власти! – Клянусь! – выпалил Карна, в ярости не до конца осознавая, что говорит. – Клянусь, и не смей больше обвинять принца Дурьодхану в том, что он собирается обмануть Ангу! Ещё несколько мгновений они стояли, сцепившись взглядами, потом Абхилаша опустила ресницы. – Благодарю тебя, царь. Теперь я могу быть спокойна и передам отцу, что ему не о чем волноваться. Моё почтение. Несколько мгновений Карна смотрел ей вслед, а затем тяжело навалился на стол со смятой картой и протяжно вздохнул, вдруг чувствуя себя бесконечно усталым, несчастным и обманутым, но совершенно неспособным понять, кто именно и когда его обманул. *** – Ты должен защитить нас, царь! Вели прогнать этих проклятых, они сожрут наших детей! – Эй, человеческий царь! Про тебя говорят, что ты справедлив, так уйми своих людей! А если нет, то наш царь Бхима должен защитить нас! – Успокойтесь. Все! – велел Юдхиштхира. Они замолчали – и торговец со своей семьёй, и тройка ракшасов, явившихся с дарами от Хидимби. Стояли, сопели, бросали друг на друга сердитые взгляды, похожие на стайку встревоженных обезьян и подбирающихся к ним хищников. Почтенный Кумар и жена его Ила явно боялись, ракшасы же лишь пуще нагоняли страх, скаля клыки и бряцая костяными украшениями, сделанными, кажется, из костей лисиц, которые многими наверняка принимались за человеческие. – Итак, какой закон нарушили гости Индрапрастхи, – Юдхиштхира кивнул в сторону ракшасов. – Он смотрел на моих сыновей. И облизывался! Он хочет съесть их, царь! Скорее всего, так оно и есть, подумал Юдхиштхира, однако кому, как не ему было знать, что ракшасы очень даже умели сдерживать голод, если вставала необходимость, и питались хоть мясом животных, хоть плодами. – В Индрапрастхе не запрещено смотреть на людей, почтенная. Твои дети в порядке, а значит, мне не за что наказывать ракшасов. Готама, их предводитель, громко щёлкнул зубами, и Кумар заметно побледнел, а губы Илы задрожали. Не дожидаясь новых возражений, Юдхиштхира повернулся к ракшасу. – Ты должен извиниться перед жителями моего города. Ты специально пугаешь их, и это недостойно. Сведя брови, Готама снова оскалился. – Если твоему человеку не нравится, как я смотрю на него, царь, пусть вызовет меня на бой и докажет, что я не имею права глядеть, куда хочу. Или не докажет, – он облизнулся. Не докажет и станет законной добычей, которую можно превратить в сытный ужин, во всяком случае, по ракшасовым законам. Юдхиштхира покачал головой, пряча невольную усмешку от такой простодушной наивности. Ракшасы! – Готама, в Индрапрастхе другие законы, не такие, как у вас. Неважно, вызовут ли тебя на бой, и победишь ли ты противника, но если ты съешь человека, то совершишь преступление, и тебя должны будут казнить. Царь Бхима подтвердит моё повеление, и, – он попытался вспомнить наиболее страшную в глазах ракшасов смерть, – ваши тела будут лишены погребального огня. Ещё царь Бхима откажется принимать ваши дары, если ты не извинишься перед господином Кумаром. Готама чуть присел и явно втянул голову в плечи. – Хорошо. Хорошо! – пробурчал он, после чего повернулся к Кумару. – Прости меня человек. Раз ты такой трус, я больше не стану тебя пугать и не буду есть твоих детей. Клянусь милостью царя Бхимы. Кумар поморщился, покосился на Юдхиштхиру, снова на Готама и кивнул с явной неохотой, очевидной, как выписанные углем на белой стене буквы. Юдхиштхира подозвал одного из воинов и велел проводить ракшасов с их подарками к Бхиме. – Доволен ли ты, почтенный Кумар? – спросил он торговца. Тот стоял, уперев взгляд в землю, а жена цеплялась за его локоть. – Да, царь. Ложь. Юдхиштхира внутренне передёрнулся и от самого обмана и от того, насколько беспомощно явным он был. – Неправда, Кумар. Скажи правду. Я не стану гневаться, – попросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно более утешающе. Кумар мялся, настороженно поглядывая на него исподлобья, но неожиданно заговорила Ила: – Они чудовища, царь. Людоеды. Почему ты позволяешь им приходить в город? Мы отдали себя в твою власть, но разве не должен ты теперь защищать нас, как бхагаван Индра защищает небесное царство? – Я хочу построить город, в котором смогут жить все, и люди, и не люди, – пояснил Юдхиштхира. – Когда мы только пришли сюда, я обещал свободу всем. Вспомните, сначала вы боялись нагов, но сейчас уже многие готовы считать их соседями. Ракшасы опаснее, это верно, но они также свободны находиться здесь, как и вы, пока исполняют закон, и их я также стану оберегать. Если же они захотят совершить преступление, обещаю – мы с братьями не позволим им этого и защитим тебя, твою семью и всех прочих жителей. Разве мы не сделали это уже, когда пришлось бороться с нагами? Кумар невольно потёр шею, наверное, туда пришёлся когда-то укус. – Тебе следует меньше бояться, почтенный, – из-за спины Юдхиштхиры подошла Драупади и встала рядом с ним. – Если ты перестанешь бояться, то и ракшасы не станут тебя задирать. Юдхиштхира осторожно тронул её за запястье, останавливая: Кумар не был воином, и убеждать его просто отринуть страх не имело смысла, так же, как просить мягкого кролика вырастить на спине иглы ежа. Драупади, чья отвага сравнилась бы с бесстрашием самых прославленных героев, порой забывала о слабости людей, никогда не бравших в руки оружие даже для защиты собственной жизни. – Готама поклялся милостью царя Бхимы, и это имеет для него большое значение. Он не нарушит слова, и ты в безопасности. И прислушайся к царице: если не показывать ракшасам страх, они отступятся и не станут пытаться заставить тебя вступить в борьбу. – Спасибо, царь, – пробормотал Кумар, явно всё ещё не убеждённый. Что ж, подумал Юдхиштхира, нужно время. На всё нужно время, людям сложно менять привычки, впитанные с молоком матери, новые традиции вплетаются в жизнь медленно и неторопливо. – Я восхищаюсь твоим терпением, муж мой, – сказала Драупади, когда Кумар с женой отошли достаточно далеко, чтобы не услышать их разговор. – Я бы, верно, не смогла повторять одно и то же разным людям снова и снова. Почему они не понимают, что страх только туманит им разум и мешает правильно оценить ситуацию? Нельзя поддаваться страху, это не приводит к добру. – Всё так, Панчали, – согласился Юдхиштхира. – Но эти люди, слабые и испуганные – наши подданные. Наш долг – поддержать их, а не сражаться с ними. Драупади улыбнулась ему, положив ладонь на локоть. Он её горячих пальцев по коже Юдхиштхиры пробежала томительная волна, которой он уже почти не смущался. – Ты прав, господин мой, и твоя мудрость поддерживает, словно глоток воды в жаркий полдень. Нашим подданным стоит прославлять твоё терпение. Вечером, строго сказал он себе. О подобных вещах он станет думать вечером, когда придёт в её покои для игры и не только, сейчас же следовало сосредоточиться на ином. – Что-то случилось, или ты пришла просто поддержать меня? – Прибыл гонец из Хастинапура, привёз решение царя Дхритараштры об изменении законов. – И только ради этого ты шла сюда? Юдхиштхира покачал головой, невольно глядя на её уже большой живот, на который ему тут же захотелось положить руки, словно его ладони через одно прикосновение смогли бы узнать, что всё в порядке. Драупади фыркнула. – Ещё раз напоминаю тебе, господин мой, что когда женщина носит ребёнка, у неё не отнимаются ноги и разум. Я хотела тебя видеть и потому пришла. Улыбнувшись, Юдхиштхира подал ей руку, чтобы она смогла опереться на его локоть. – Идём, Панчали, посмотрим, что решил дядя. Им было очень важно подстроить закон Хастинапура под Индрапрастху: то, что подходило для людей, порой стесняло нагов, некоторые же обычаи нагов, которые никак не оговаривались в законе просто потому, что не было необходимости, доставляли неудобства людям. Юдхиштхире понадобилось несколько месяцев, чтобы составить список поправок и отослать его в Хастинапур на согласование, и теперь он боялся, что Дхритараштра отвергнет его предложения, не пожелав вникнуть в ситуацию или из-за наветов Шакуни. Конечно, у Юдхиштхиры оставалась возможность вывернуться, каждый раз лично вмешиваясь в трения между людьми не людьми, и собственным словом разрешая вопросы. Но это отнимало бы слишком много времени, не говоря о том, что было просто неправильно: признанный закон давал куда более прочную защиту, чем слово. Они с Драупади поднялись по лестнице и прошли во внутренние покои, к кабинету Юдхиштхиры, расположенному так, чтобы в нём всегда было светло, но не слишком жарко. С помощью слуг Индры строительство дворца завершилось невероятно быстро: то, на что при обычных условиях ушёл бы месяц, заканчивали за пару дней. Индрапрастха росла буквально на глазах, а царский дворец возвышался над ней подобно огромной драгоценности, поражал красотой и мощью стен, которые в один момент могли превратиться в отличную крепость. Гонец, его звали Дипак, послушно ждал в кабинете, дожёвывая лепёшку, которую ему успели принести, чтобы подкрепиться с дороги. Юдхиштхира первым делом усадил Панчали на подушки, и, устроившись рядом с ней, взломал печать. К его облегчению, самые важные пункты были приняты безоговорочно. В менее значимых он увидел правки, но не особенно встревожился, узнав четкий почерк Видуры. – Что происходит в Хастинапуре? – спросил он Дипака, положив свитки на стол. – Возникли ли сложности? У того было право говорить от имени Юдхиштхиры, отстаивая их предложения в случае, если появятся проблемы. Юдхиштхира сначала думал, не поехать ли самому, но его присутствие требовалось в Индрапрастхе, кроме того, он опасался, что его появление Дхритараштра воспримет не лучше залетевшей в комнату осы. – Нет, царь. Решение приняли после одного совета. Видно, потому что ни Гандхар-радж, ни принц Дурьодхана не мешали. – Всё ещё воюют? Насколько верно то, что рассказывают люди? Новости из Хастинапура приходили почти без запозданий – вместе с теми, кто переезжал в Индрапрастху, а их постепенно становилось больше. Слухи беспокоили Юдхиштхиру. Хастинапур не нападал на очевидных союзников, но вот некоторые царства, с которыми куда выгоднее было бы налаживать торговлю, оказались под ударом тяжёлого кулака Дурьодханы. Дурьодханы и Карны, поправил себя Юдхиштхира с горечью, превосходящей даже вкус коры хинного дерева. На его плечо утешающе легла рука Драупади. – Да, говорят, собираются заканчивать, – сказал Дипак. – Договора составлять. В Анге, вроде как, а потом принц Дурьодхана вернётся в Хастинапур. Сказал мне друг, которому сказал его друг, которому сказал приятель, что великий Бхишма остался доволен этим походом. Или не походом, а тем, что не окончательно разорили всех, кого могли. Или не то чтобы доволен, а просто не разгневался. Но раз не разгневался, значит – доволен, и некоторые глупцы теперь поговаривают, что принц Дурьодхана и правда станет великим царём и заставит соседей вспомнить о мощи Хастинапура. Хотя, если верить другу моего друга, то не принца Дурьодхану нужно благодарить и за победу, и за то, что окончательно не превратились в стаю голодных крокодилов. Юдхиштхира поморщился: он никогда не видел смысла в агрессивной политике, которую единственную сумел усвоить Дурьодхана. Убивать только ради добычи и оставлять людей умирать с голоду, отобрав последнее, он почитал грехом, за который рано или поздно так или иначе царству придётся расплачиваться. – Кого же надо благодарить за победу и... милосердие? – спросила Драупади. – Анга-раджа, царица. Кого же ещё. Что бы без него принц Дурьодхана только делал... Дипак скривился, и Юдхиштхира подумал, что он, колесничий, давно служивший во дворце, должен был знать Карну не только и не столько, как царя Анги. Он заколебался, желая расспросить о Карне подробнее, но по-прежнему опасаясь привлекать внимание своим любопытством. Да и мог ли Дипак знать больше? – Жителей в Индрапрастхе лишь прибавляется, – заметила Драупади. – Видно, не многие разделяют восхищение принцем Дурьодханой, – в её голосе послышался гнев. Уже после своей сваямвары она не уважала Дурьодхану, а после безобразной склоки из-за их брака в Хастинапуре и вовсе начала презирать, и Юдхиштхира не мог обвинять её за это, хотя время от времени и пытался смягчить напоминаниями о родстве. Дипак закивал с большим воодушевлением. – Так я и говорю, «некоторые глупцы», царица. Те, кто видит чуть дальше собственного носа, ни на что хорошее не надеются. Жди, царь, переезжающих станет больше. Пальцы Драупади на плече Юдхиштхире слегка сжались, а её вторая рука легла на живот, словно в надежде укрыть его. – Должно быть, принца Дурьодхану это изрядно огорчит, когда он вернётся из своего великого похода, – надменно произнесла она. Огорчит, это ещё очень мягко сказано, подумал Юдхиштхира. Дурьодхана станет рвать и метать, как голодный тигр, у которого выхватили изо рта кусок мяса вожделенного мяса. – Спасибо за новости, Дипак. Можешь идти. Тот поклонился и покинул покои, Юдхиштхира же сел за стол и крепко задумался, пытаясь вникнуть в суть услышанного и понять, какие неизбежные последствия вскоре наступят. Что сделает Дурьодхана, узнав, что его поход не принёс ему славы, на которую он наверняка рассчитывал? Напасть на Индрапрастху сейчас ему не позволят отец и дед, это стало бы слишком очевидным и вопиющим нарушением закона, но Шакуни наверняка попытается изобрести обходной путь. Какой способ ударить по Индрапрастхе они придумают? И какую роль в грядущем нападении сыграет Карна? Сердце Юдхиштхиры заныло при воспоминании о Варнаврате и боли, которую тогда испытали все. Он уткнулся лбом в подставленные кулаки и уставился на узор, украшающий столешницу. Нет, Карна не должен такого позволить, его остановит клятва Сурье-дэву, несмотря на всю его преданность Дурьодхане, решил Юдхиштхира и тут же поправил себя: если только Карна узнает о затевающейся подлости. В прошлый раз Шакуни и Дурьодхана посвятили его в свой план, и во многом именно это привело к тому, что сыновьям Панду и их матери удалось спастись. Шакуни был слишком умён, чтобы повторять однажды сделанную ошибку. Но какой ход тогда они сделают? – Ты думаешь о старшем брате, господин мой? – спросила Драупади, садясь рядом и вновь опуская руку ему на локоть. Юдхиштхира кивнул. – Меня беспокоит его судьба. И не меньше, а то и больше, меня беспокоит судьба Индрапрастхи. Дурьодхана и без того зол, и разозлится сильнее, обнаружив пустеющий Хастинапур. А Карна... Я не знаю, что сделает Карна. Он скован принесённым обетом и своей привязанностью, будто слон, которого тянут в разные стороны за две железные цепи. Я боюсь гадать, на что он решится, если отчается. В прошлый раз он помчался вызывать нас на поединки, всех пятерых, готовый сложить потом голову за убийство наследного принца. – Тогда тебе стоит узнать больше, господин мой, не так ли? Когда я жила в доме моего отца, он многое знал о близких и дальних соседях благодаря шпионам. Юдхиштхира поморщился. Ему никогда не нравилась эта политическую игру, пускай он не мог позволить себе от неё отказаться: глупо закрывать глаза и уши, когда твои друзья и враги смотрят в оба и тщательно прислушиваются. Юдхиштхира уже готовил собственных соглядатаев, но прошло не так много времени, и отправить к Дурьодхане ему было пока некого. Особенно при том, что рядом с Дурьодханой всегда находился Шакуни, больше всех искусный в подобных играх. Драупади выслушала его соображения и кивнула. – У тебя действительно пока нет подходящих людей, господин мой. Отец говорил, что порой уходит несколько лет на то, чтобы шпион укоренился на нужном месте и перестал вызывать опасения. Но что, если тебе послать нага? Змее проще проникнуть в чужой дом, чем человеку, её сложнее обнаружить, кроме того, наги владеют магией. Юдхиштхира изумлённо уставился на жену, как на вдруг вспыхнувшую в темноте перед самым носом лучину. Возражения наполнили его рот, но когда он мысленно повторил их, готовясь произнести, то осознал, что звучат они не слишком убедительно. Так никто не делал? Разумеется, так никто не делал, ведь никто больше не позволял нагам считаться жителями своего города наравне с людьми. Им нельзя доверять? Но почему им нельзя доверять больше, чем людям? – Господин мой, ты сам говорил, что в Индрапрастхе равны люди и не люди, все они наши подданные. Так почему же тогда человек может стать шпионом, а наг – нет? Она права, подумал Юдхиштхира, воистину она права так же, как если бы сказала, что каждым утром на небо поднимается колесница Сурьи-дэва. – Это потрясающая мысль, Панчали, – искренне признал он. – Не знаю, почему я сам не подумал об этом. Спасибо. Драупади улыбнулась, несомненно, довольная его восхищением. На следующий день нагини Лилла отправилась в сторону Анги. *** Победы не принесли Карне того успокоения, которого он желал не меньше, чем погорелец желает отстроить свой дом заново. Начало его тревоге было положено ещё в Хастинапуре, когда вдруг выяснилось, что воевать придётся не с Магадхой. – Отец был против, – сказал ему Дурьодхана, но Карна не поверил, потому что наверняка план изменился из-за царя Шакуни, и недоверие поселило в его душе неприятное чувство, которое он хотел изгнать, но не мог. Потом начались сражения, и это стало для Карны некоторым облегчением, потому что в бою всё всегда было проще, они, враги и необходимость победить. Однако потом победа падала им в руки, как прицельно сбитый с дерева плод, очередной царь признавал своё поражение, и всё вновь становилось сложно. Дурьодхана словно забывал о том, что поход затевался ради того, чтобы прославить его, как правителя, который сможет превзойти Юдхиштхиру. Он не думал о том, как станут говорить о Хастинапуре и о нём самом, что слухи о его жестокости, которые люди и так любили повторять, лишь усилятся, если он действительно будет жесток. Карне приходилось то и дело напоминать ему о дхарме и о том, что именно за милосердие, в числе прочего, многие считают Юдхиштхиру более желанным царём. Это было тяжело, потому что обижать друга и лишний раз напоминать ему о перенесённой несправедливости Карна не хотел, а ему снова и снова приходилось. Дурьодхана злился, а царь Шакуни, который не оставил любимого племянника даже на войне, постоянно выворачивал слова Карны, делая их столь же нелепыми, как стрелы без оперения и наконечников. Чем дальше, тем большую усталость чувствовал Карна, и порой ему казалось, что он сражается с друзьями и союзниками больше, чем с врагами, и скорее защищает поверженных царей от Дурьодханы, чем Дурьодхану от их стрел и копий. Это было чудовищно неправильно, будто поменяли местами небо и землю и заставили его ходить по зыбучим облакам вместо привычной тверди. Царь Шакуни вызывал у Карны приступы ярости и страха, как гремучая змея, норовящая заползти под подушку. В какой-то момент Карна поймал себя на том, что всерьёз обдумывает, не должен ли согласно своей клятве Сурье-дэву убить его, покрыв себя позором на всю оставшуюся жизнь и обрекая казни. Если бы Шакуни исчез из жизни Дурьодханы, тот освободил бы свой разум от обманных речей и сумел бы осознать ошибочность своих представлений о долге правителя. Ради друга и ради исполнения клятвы Карна без колебаний принёс бы себя в жертву, и от немедленного действия его останавливала лишь мысль о греховности неравной схватки с калекой и о том, что Сурья-дэв больше не проявлял недовольства исполнением принесённого ему обета. Неизвестно, чем бы эти размышления окончились, если бы война длилась дольше, но поход был завершён. Голова Шакуни благополучно осталась на его плечах, Дурьодхана верил, что у них всё прекрасно получилось и его слава полностью затмила славу Юдхиштхиры, а Карна находился уже на грани терпения. Они дошли до Анги, откуда Дурьодхана и Шакуни должны были вернуться в Хастинапур после заключения договоров с некоторыми царями. Карна полагал, что должен их сопровождать, он не мог бросить друга, не узнав, к чем привела им самим начатый поход и что происходит в Хастинапуре. В Хастинапуре и Индрапрастхе, о делах которой он не получал известий, пока шла война. – Я-то думал, ты уезжал за невестой, царь, – мрачно заявил Джасвиндер, явившись к Карне в покои после того, как был закончен совет, а принцев Кауравов разместили на отдых. – И кого ты притащил вместо жены? Карна мрачно уставился на него, едва находя в себе силы сдержать гнев, готовый выплеснуться из него, словно кипящая вода через стенки котла. Ему хотелось велеть Джасвиндеру замолчать и не сметь вообще говорить что-либо о Дурьодхане, его братьях и дяде. Особенно о его дяде, о котором Карна забыл бы на всю оставшуюся жизнь, если бы смог. Джасвиндер, видно, угадал его желания по одному лицу, потому что пожевал усы и не стал продолжать, только проворчал: – В следующий раз надо отправить тебя на войну. Может, ты вернёшься с неё с женой. – Я женюсь, господин Джасвиндер, – устало ответил Карна. – Как только принц Дурьодхана вернётся в Хастинапур и займёт законное место. И как только удастся найти женщину, которая сможет стать его женой, несмотря на все сложности и возможные превратности жизни. Невольно в этот момент Карна вспомнил Абхилашу и её требование соблюсти интересы Анги. – Джасвиндер, я хочу знать, насколько тяжела стала для нас война? Мы взяли добычу, но... Дурьодхана не обделил его долей, от чего Карна порой чувствовал себя вдвойне стеснённо: было неловко продолжать настаивать на том, что не нужно обирать завоёванные царства до крошки, при этом получая чуть ли не половину добычи. Правда, половину из этой половины Карна оставлял побеждённым же, каждый раз живо вспоминая Юдхиштхиру, который наверняка не стал бы забирать у людей последнее. Карна надеялся, что его щедрость поможет сберечь репутацию Дурьодханы, хотя это и походило на попытку замазать одну трещину в насквозь дырявом кувшине. Но теперь Анга получила куда меньше, чем можно было, и это мучило царя чувством вины. Ответить Джасвиндер не успел, когда появился слуга. – Царь, господин Раджан желает видеть вас. С острой тоской Карна разом вспомнил все скрытые оскорбления, которые выслушивал почти год, и почувствовал себя усталым охотником, обнаружившим стаю волков у самого порога дома. Но если Раджан хотел обсудить что-то до совета, стоило его выслушать, чтобы потом не проклинать себя за то, что не подготовился к неожиданностям. Неожиданности на царском совете редко бывали приятными, уж в этом Карна во время скандала из-за свадьбы Пандавов убедился окончательно. – Пусть войдёт. Раджан приветствовал его с обычной чуточку слишком приторной вежливостью, нёсшей смутный оттенок издёвки, такой же несомненный, как привкус подпорченного мяса, посыпанного множеством специй. Карна молча указал ему на ближайшее место и жестом отпустил слуг. Раджан сел с полным достоинства видом, не глядя в сторону Джасвиндера. – Царь, насколько я понимаю, будет заключено несколько договоров с завоёванными вами царствами... – Дурьодханой, – поправил Карна. – Царства завоёваны принцем Дурьодханой и Хастинапуром. Мы шли под флагами Хастинапура. Раджан смотрел на него из-под полуопущенных век. – Ах, недурное уточнение! По сегодняшнему выступлению царя Гандхара могло сложиться впечатление... – Меньше слушай то, что говорит Гандхар-радж, Раджан! Его речи хуже вина: попробовав слишком много, утром не вспомнишь, что делал, и не поймёшь, почему сгорел дом, – Карна невольно содрогнулся от выскочивших на язык слов. Воистину, советы Шакуни могли принести только разорение и никакого блага, будто рассыпанная по полям и пастбищам соль. Почему же Дурьодхана продолжал его слушать? Дурьодхана был воином с ног до головы, зачем ему советы изворотливого змея, который даже в сражениях избегал браться за оружие и лишь расточал яд? Джасвиндер одобрительно заворчал, однако комментировать громче не стал, чему Карна был очень рад: если бы Джасвиндер всё же начал обвинять Дурьодхану и его людей, пришлось бы вступаться, и вышло бы глупо. – Но тогда почему ты позволил ему вмешиваться в обсуждения на нашем совете, царь? – с преувеличенным недоумением спросил Раджан. – Потому что я не мог запретить, – отчеканил Карна, глядя ему в глаза. Да, я не мог, повторил он про себя. Если это означало его слабость, Карна готов был признать её, вопреки всем привычкам и убеждениям. Он не мог выгнать Шакуни, ведь это означало бы оскорбить Хастинапур и поссориться с Дурьодханой, который и без того чем дальше, тем чаще высказывал недовольство и сомнения в преданности Карны, которые жгли сильнее, чем кипящее масло. – В самом деле? – спросил Раджан. – Неужели невозможно уговорить Гандхар-раджа не совать нос в дела Анги, царь? Я уверен, ты способен придумать достаточно убедительный способ. Карна нахмурился, не понимая, намекает ли он на что-то или же просто показалось. – Если ты предлагаешь его отравить, я запрещаю. Если с царём Шакуни что-то случится, пока он здесь!.. Раджан всплеснул руками с наигранным потрясением. – Царь! Это дурной морок, или я действительно услышал речи об отравлении? Ведь ты – самый преданный слуга принца Дурьодханы и самый доблестный из воинов, как подобная мысль смогла прийти тебе в голову?! Карна с присвистом выдохнул, сжимая и разжимая кулаки. – Раджан, – сдавленно сказал он. – Я велю тебя казнить, забыв о всех заслугах. Краем глаза Карна заметил, что Джасвиндер привстал, подавшись к нему: – Царь... – но осёкся и замер на середине движения. Карна даже не повернулся, продолжая в упор смотреть на Раджана. Глаза того чуть расширились, и он слегка отшатнулся, повисла напряжённая тишина, гулкая, словно бой барабанов, под который оглашают приговор. Затем Раджан вдруг как-то сник и опустил взгляд. – Я всего лишь хотел сказать, что есть совершенно безопасные и даже приятные способы удержать Гандхар-раджа в его покоях, если вы желаете. Карна закрыл глаза и некоторое время сидел так, просто медленно вдыхая и выдыхая, как когда-то очень давно учил его Парашурама. Наука успокоения давалась ему хуже всего, он забыл её почти сразу после того, как покинул святого отшельника, и, возможно, это была очередная его ошибка, когда он выбросил драгоценный камень, приняв его за бесполезную гальку. Взяв себя в руки, Карна медленно произнёс: – Если Гандхар-радж не появится на совете и потом вернётся в Хастинапур целым и невредимым, будет хорошо. Раджан кивнул, а Джасвиндер откинулся обратно на подушки с нескрываемым облегчением на лице. – Чем дальше эта змея от совета, тем лучше. В Хастинапуре... – он не закончил, скривившись и яростно задёргав усы. Карна провёл в совете Хастинапура немного времени, однако отлично понял, что хотел сказать Джасвиндер. – Ты не увидишь Гандхар-раджа в совете, царь, – пообещал Раджан, вновь приободряясь. – И он, разумеется, отбудет в Хастинапур целым и невредимым. Но за это я хочу пересмотра распределения средств. Средства. Карна уронил голову в подставленные ладони и глухо спросил: – Джасвиндер, так что с добычей? – Расходы покроем, и даже с прибытком, хотя не очень большим, – тут же отозвался тот. Карна выдохнул, поняв, что по возвращению в Хастинапур, по крайней мере, сможет честно посмотреть госпоже Абхилаше в глаза и сказать, что выполнил данную ей клятву. Нужно жениться, пришла вдруг к нему мысль, никак не связанная с распределением бюджета, интригами Шакуни и службой Дурьодхане. Но тут же Карна напомнил себе, что Абхилаша уже не захочет стать его женой, а никакой другой подходящей женщины он не знал. – Очень небольшим прибытком, – заметил Раджан. – Судьба которого меня крайне беспокоит. Царь? Карна мотнул головой, приказывая себя думать о том, что важно здесь и сейчас. Казна Анги. И договора, которые должны быть составлены от имени Дурьодханы. И никакого царя Шакуни в поле зрения. Проведя ладонью по лицу, Карна взглянул на Раджана. – Что ты хочешь получить? *** Слуги Индры покинули город, и Юдхиштхира сразу почувствовал, что его молодое царство всё ещё стоит на сыпучем приречном песке и рухнет, если набежит волна посильней. Кхандавапрастха была заброшенной землёй, и хотя теперь дожди исправно орошали поля и пастбища, а людям больше не приходилось бояться нападения нагов, средства для жизни оставались весьма скудными. По сути, только то, что они взяли из Хастинапура, и эти запасы стремительно таяли, а их пополнения не предвиделось. Должно было пройти ещё немало времени прежде, чем земля расщедрилась бы в ответ на усердный труд, а жить приходилось уже сейчас. При этом ждать помощи от Хастинапура кроме обещанных для пуджи коров не стоило. Оттуда приходили лишь новые люди, которые тоже нуждались в жилищах, одежде, еде. Да, они все что-то приносили с собой, но никто не вёз запасов на год вперёд. – Если так пойдёт дальше, господин мой, боюсь, людям придётся голодать, – Драупади положила перед ним таблички со списками припасов со складов, весьма куцыми по сравнению с теми, что когда-то приносил ему Видура. – Мне удалось сберечь пшеницы и риса, но этого недостаточно. Она только-только разрешилась от бремени, и будь на то воля Юдхиштхиры, отдыхала бы в своих покоях, познавая, что это такое – быть матерью. Будь его воля, он сам бы занимался тем же самым, знакомясь с этим потрясающим созданием – его собственным сыном. Но Юдхиштхира был царём, а его царство было подобно едва проклюнувшемуся ростку, который пытается прижиться на каменистом склоне, не упав в пропасть и не засохнув от скудости почвы. И никакая сила не могла заставить Драупади предаваться праздности в то время, когда её мужья трудились на благо подданных. Юдхиштхира не сомневался, что и за это её станут осуждать в других землях, а может, и его тоже, но сейчас он не мог позволить себе такую роскошь, как отказаться от помощи жены. Как никогда раньше Юдхиштхира проникся старой истиной о том, что женщина приносит в дом достаток. Иногда ему казалось, что Драупади способна извлечь необходимые вещи и продукты прямо из воздуха или из огня, приходившегося ей вторым отцом. Но она была права, и даже этого становилось недостаточно, а до сбора налогов оставался ещё полгода, и Юдхиштхира сомневался, что этот первый сбор принесёт что-то значительное. – Господин мой, вернулся ли уже Арджуна? И принёс ли какую-то добычу? Стало бы немного легче, если бы у нас прибавилось коров, – продолжила Драупади. Ещё одна проблема, с которой столкнулся Юдхиштхира – постоянные набеги соседей, облепивших царство, будто стая слепней – быка. Армия Индрапрастхи была мала, её едва хватало на патрулирование границ и поддержание порядка в городе, и это многих вводило в заблуждение. О том, что в Индрапрастхе были лук Арджуны и палица Бхимы, а так же яд нагов и искусство Накулы и Сахадевы, соседи, возжелавшие поживиться за чужой счёт, почему-то забывали. – Арджуна пока не вернулся, – ответил Юдхиштхира и, увидев, как сдвинулись брови Драупади, добавил: – С ним всё в порядке. Я бы знал, если бы это было не так. И Сахадева знал бы. Не говоря о том, что Юдхиштхира просто не верил, что в любом из соседних царств найдётся армия, способная устоять перед Арджуной. Драупади всё равно хмурилась и, чуть поколебавшись, Юдхиштхира осторожно положил ладонь ей на запястье. Она вскинула глаза – чёрные, огненные, и улыбнулась слегка виновато. – Я знаю, что не должна так волноваться, господин мой. Бояться за Арджуну всё равно, что бояться за слона, вышедшего против стаи собак. – Все боятся за близких. В этом нет ничего дурного, – ответил Юдхиштхира и решительно изгнал из своего разума вопрос о том, переживала ли бы она так же, если бы на войну пришлось ехать ему самому. Он укорил себя за сомнение, которое оскорбляло Драупади, щедро дарившей ему свою верность и любовь. Улыбка Драупади стала шире и больше не казалась извиняющейся. – Спасибо, господин мой. Однако же, раз Арджуна ещё не вернулся, придётся найти другой способ растянуть наши средства. Если ты позволишь... Юдхиштхира слушал её, невольно вспоминая Хастинапур, тамошние нравы и царицу Гандхари, всюду следовавшую за дядей Дхритараштрой, подобно второй тени, так же неотрывно и безмолвно. Советники бы изрядно растерялись, а может, и возмутились бы, вмешайся она в обсуждение налогов или новых указов, несмотря на то, что царицы присутствовали на всех собраниях. Вопреки серьёзности проблемы, которую они с Драупади сейчас должны были решить, Юдхиштхира развеселился. То, что именно Драупади распоряжалась казной Индрапрастхи, возмутило бы многих даже больше, чем её чудовищный, противоречивший привычным законам брак. Хотя это было очень глупо. Так же глупо, подумал Юдхиштхира, как отказ прирождённому воину в праве на оружие только потому, что это не принято. Увы, в Хастинапуре, несмотря на всё величие их царства и благородство традиций, было много такого, что стоило бы осторожно изменить, и, думая об этом, Юдхиштхира каждый раз заново испытывал облегчение от того, что правит Индрапрастхой. Все местные тяготы было переносить куда проще, чем неповоротливую рутину Хастинапура, изрядно сдобренную враждебностью и непониманием. А пропавшие коровы... Что ж, пропавших коров вернёт Арджуна. Разумеется, Арджуна их вернул с такой же неотвратимостью, с какой каждый день завершался закатом. Тем же вечером он прибыл в Индрапрастху и сообщил, что виновники примерно наказаны, а земледельцы получили своё имущество обратно. Однако Юдхиштхиру насторожило то, что особенного торжества от справедливой победы в нём совсем не чувствовалось. – Надеюсь, ты взял с них достаточно за обиду наших людей? – спросил Бхима, жуя последний ладду, которых с некоторых пор брал не больше трёх штук в день и клялся уже совсем скоро перейти на один-единственный. Впрочем, бывали времена, когда им приходилось обходиться и вовсе без ладду, и Бхима легко сумел их пережить. – Нет, брат Бхима, я не взял ничего, кроме того, что они украли. Драупади вздохнула и явно мысленно вычеркнула из списка намеченных дел распоряжение возможной военной добычей. – Но почему? Разве ты не должен был наказать воров? – Я уверен, у Арджуны были причины, Бхима, – урезонил его Юдхиштхира. – Хотя я тоже хотел бы их услышать. Арджуна посмотрел виновато и вздохнул. – Мне почти нечего было взять у них, брат. У них и так уже взяли почти всё, – он поморщился. – Братец Дурьодхана во время своего великого похода. Лицо Бхимы потемнело, а Накула с Сахадевой переглянулись и одинаково скривились, словно раскусив один на двоих лимон. – Скоро из-за него Хастинапур начнут бояться больше, чем Магадху с Джарасандхой! – воскликнул Накула, а Сахадева подхватил: – И Дурьодхана наверняка решит, что это хорошо, а нападать в отместку станут на нас. Уже нападают. – И про это Дурьодхана тоже решит, что хорошо. Юдхиштхира тоже вздохнул, чувствуя невольный стыд, хотя и понимал, что ничего не мог поделать с Дурьодханой, его способами вести войну и представлениями о том, как правильно завоёвывать уважение людей. Но как тень кроны падает на ствол дерева, так слава семьи касается каждого из её членов. – Ты поступил правильно, Арджуна. Думаю, мы должны простить эту обиду, если нашим подданным всё возвращено. То царство сильно пострадало? Арджуна кивнул. – Забрали почти всё. Но, – тут он чуть оживился, – потом им вернули часть взятого. Карна, не Дурьодхана. Это меня утешило немного. Карна. Юдхиштхира невольно покосился на Драупади, которая сочувственно улыбнулась ему, а Бхима раскатисто рыкнул: – Старший-старший всё ещё дурит и ходит за ним, как привязанный? Юдхиштхира!.. – Мы не поедем в Хастинапур, чтобы ты смог его побить, Бхима. – К сожалению, – проворчал Накула, хмуро уставясь на свои колени. – Что с ним вообще сейчас происходит? И с мамой? Мама осталась совсем одна. – Возможно, матушке Кунти было лучше остаться одной. Я хочу сказать, без общества принца Дурьодханы и царя Гандхара, – утешающе заметила Драупади, и Юдхиштхира признал, что полностью с ней согласен. Даже после всего случившегося он верил, что Дхритараштра и Гандхари не станут как-то вредить Кунти, опасность если и грозила ей, то совсем с другой стороны и, возможно, это была настоящая опасность. Вести от Лиллы пока поступали скудно, но, судя по её посланиям, недовольство Дурьодханы и Шакуни росло, и Юдхиштхира слишком хорошо знал, чем это может закончиться. Шакуни предпочитал наносить подлые удары, а ещё вряд ли захотел бы, чтобы из преданного защитника царь Анги превратился в независимую силу, которая может стать опасна для его любимого племянника. Однако как-то вмешаться в это пока у Юдхиштхиры не было ни малейшей возможности, а проблем хватало и без того. – Есть что-то ещё, что нам стоит знать? – спросил он Арджуну, усилием воли отодвигая мысли о Карне в сторону. Арджуна немного поёрзал с тем видом, с каким в детстве признавался, что подобрал раненного лиса и выкармливает его украденной из кладовки едой. – На самом деле, да. Со мной приехал принц, тот, который угнал наших коров. Теперь они хотят договориться с нами о взаимной помощи, если ты, конечно, согласишься слушать после всего, – Арджуна поёрзал сильнее. – Вообще, я обещал, что ты выслушаешь. Накула возмущённо фыркнул, а Сахадева засмеялся в кулак. Бхима смачно хлопнул Арджуну по спине. – Ты снова это сделал, хотя лично я считаю, что и тот лис не заслуживал нашей еды. Тот лис, и те три енота, и ворона, и... – ...обобранный царь, – закончил Сахадева. Арджуна по-детски надулся и возмущённо поправил: – Принц! Принц, а не царь. – Ты очень добр, господин мой, и за это тебя нельзя не любить, – сказала Драупади с улыбкой, которая отразила веселье Юдхиштхиры. – Я поговорю с ним. Хотя бы чтобы сказать, что мы не станем искать мести. Мгновенно забыв о своей обиде, Арджуна засветился от радости, словно начищенный до блеска золотой поднос. Беседа с бывшим противником вышла куда интереснее, чем Юдхиштхира ожидал, и его заставил задуматься недвусмысленный намёк на возможную присягу, если вдруг царь Индрапрастхи решит провести раджасую. Ещё даже город не был достроен и освящён, а этот вопрос уже забрезжил на горизонте, предвещая будущее. Хотел Юдхиштхира или нет, но это решение поджидало его впереди, и оставалось лишь смириться с этой неизбежностью, как смиряются с ежедневным приливом, живя на берегу моря. Впрочем, пока Юдхиштхира предпочёл думать о вещах более близких, например, о том, что он приобрёл хорошего соседа, но текущих проблем этим не решил. Выгода от союза обещала проявиться хорошо, если в следующем году, а сложности с появлением новой дружбы почти не уменьшились. Распрощавшись с принцем, Юдхиштхира вновь был вынужден призвать Драупади и думать вместе с ней над табличками со списками. Именно этим они занимались, когда вдруг воздух дрогнул от барабанного боя и буквально через несколько мгновений в кабинет ворвался Арджуна, сияя широкой улыбкой. – Брат Кришна приехал в гости. И, если я успел разглядеть правильно, а ты знаешь мои глаза, привёз дары, от которых мы просто не можем отказаться! *** Возвращение в Хастинапур прошло триумфально, хотя Карна не мог отделаться от чувства, что рады их видеть только царь Дхритараштра и царица Гандхари. И ещё царица Кунти, которая ослепительно улыбнулась ему и ласково взяла его лицо в ладони, рассматривая с придирчивостью родной матери. Карна не мог и не хотел подавить радость от встречи с ней, но горькая мысль о том, что на её месте должна была быть Радха, слегка омрачила эту радость. Он хотел бы пойти домой и поприветствовать родителей, хотя бы вечер провести рядом с ними, но его останавливало опасение, что отец укажет ему на недостойное поведение во время завоевательного похода, а мать окажется расстроена его поступками. А буквально на следующий день разразилась гроза, когда Дурьодхана обнаружил, что, вопреки всем его подвигам, люди продолжают покидать Хастинапур ради жизни в Индрапрастхе, которую ещё даже не достроили. – Кажется, твой план не очень удался, Анга-радж, – с наидовольнейшей улыбкой спросил Шакуни, вновь вызвав у Карны присмиревшее было желание его убить. – Как они смеют бежать от меня?! – Дурьодхана с силой ударил по ближайшей вазе, опрокинув её так, что на бронзовом боку наверняка осталась вмятина, и развернулся к Карне. – Если бы ты не мешал мне, этого бы не случилось! Карна стиснул зубы, чтобы не дать волю раздражению и не выкрикнуть в ответ: «Но я же говорил тебе!». Говорил, что нельзя обижать людей, говорил, что уважение завоёвывается не жестокостью. Или, может быть, только пытался сказать? Сколько раз, спросил себя Карна, он точно так же молчал, не решаясь проявить настойчивость и обидеть друга? Сколько раз позволял Шакуни извратить собственные слова? Наверное, он сам был виноват в том, что их поход оказался неудачен, и они не привезли ничего, кроме добычи, в которой никто особенно не нуждался. Следовало всё-таки высказаться, хотя бы сейчас. – Друг мой... – Хватит! – воскликнул Дурьодхана. – Хватит, я больше не желаю тебя слушать! Уходи! Шакуни улыбался за его спиной, и Карна буквально вылетел вон, чувствуя злость, разочарование, безмерную усталость и свою полную беспомощность. Ему хотелось бежать прочь из дворца и из Хастинапура как можно дальше и вызывать на бой каждого встречного, осмелившегося заявлять, что принц Дурьодхана станет дурным правителем. К счастью, у Карны был повод покинуть хотя бы дворец: уезжая из Анги, он спросил Ашоку, не нужно ли что-то передать его дочери. Карна считал, что в любом случае обязан увидеться с Абхилашей, хотя бы затем, чтобы заверить в исполнении своего обещания, но по какой-то причине очень хотел получить ещё одну причину для этой встречи. Ашока, услышав его вопрос, посмотрел совершенно нечитаемым взглядом, и Карна заподозрил, что сейчас его ударят, несмотря на корону, доспех и воинскую выучку. Однако Ашока лишь очень витиевато и весьма холодно поблагодарил за царскую малость, а затем в самом деле передал ему свиток с письмом. Найти дом его родни оказалось несложно, и Карна явился к ним, вызвав своим появлением изрядный переполох, какой мог бы устроить тигр, явившийся к стае лисиц. Он заверил, что ему не нужно ничего, ни даров, ни особых знаков почёта, совсем ничего, кроме беседы с госпожой Абхилашей, лучше всего в саду, и, кажется, всё же смог успокоить хозяина дома и домочадцев. Служанка проводила его в сад и оставила одного, подчиняясь просьбе. Карна присел на скамейку у фонтана и перевёл дух, гадая, что думали о нём эти люди, и что – хорошее или дурное – они рассказывали Абхилаше о человеке, ставшем её царём. – Радхея? Девичий голос, смутно напомнивший о чём-то далёком и хорошем, заставил Карну вскинуть голову. Несколько мгновений он удивлённо разглядывал незнакомую женщину, которая столь же удивлённо и настороженно смотрела на него. Потом из его памяти выступило знакомое по юности лицо. – Вришали? Она изменилась, конечно, так же, как изменился он сам, и стала по-настоящему хороша, пускай иначе, чем Абхилаша или принцесса Драупади, красота которой затмевала бриллианты царских корон и священные лотосы. – Что ты здесь делаешь? Её отец когда-то смеялся, что если и отдаст дочь в услужение, то только царским особам, и Карна не слышал о том, чтобы он разорился или погиб. Но что тогда Вришали делала здесь, в доме родичей ангского генерала Ашоки? Впрочем, уже очень давно никто не рассказывал Карне новостей из жизни людей, с которыми он провёл детство, и с Вришабхану могло стрястись что угодно. Карна поднялся, обеспокоенный. – Почему ты здесь? Что с господином Вришабхану? Вришали смотрела на него с лёгким недоверием, которое неприятно царапало его, как забившийся под одежду песок. Её взгляд то и дело обращался к его короне, которую Карне захотелось немедленно снять и спрятать за спину, словно горсть украденных сладостей. – Ты действительно хочешь знать, Радхея? – Конечно, хочу, – он шагнул ближе, почти опасаясь, что она отшатнётся, однако Вришали лишь опустила глаза. – Если случилось несчастье... Я могу помочь тебе? – Нет, Радхея, несчастья не случилось. Мы уехали в Индрапрастху с принцами Пандавами, и там на нас напали наги. Моего отца укусила змея, а я упала в реку и так вернулась в Хастинапур. Но недавно я узнала, что мой отец жив, спасён вместе с прочими, пострадавшими от яда, и теперь собираюсь вернуться к нему. О войне Пандавов с нагами Карна уже успел услышать, и об их успехе, который по сравнению с победами Дурьодханы сиял словно солнце рядом с очажным пламенем, тоже. Карна радовался за них, даже если это было нечестно по отношению к Дурьодхане, и тревожился из-за того, что новости лишь усилили его гнев. – Я рад, что господин Вришабхану в порядке, – искренне сказал он. – Но почему ты здесь, в этом доме? Отец всегда дружил с господином Вришабхану и позволил бы тебе остаться у нас. Вришали чуть отвернулась, сделала осторожный шаг в сторону, теребя в руках кончик косы, и повторила: – Ты действительно хочешь знать? – Почему ты сомневаешься? Её настороженность, пугливость мелкого зверька, старающегося обойти подальше логово хищника, причинила ему боль. Что за слухи ходили о нём в городе, если даже девушка, с которой он вырос и которая когда-то не стеснялась покрикивать на него в пылу ссоры, теперь боялась говорить с ним? С холодящим страхом Карна спросил себя, не родилась ли её опаска из того, что она услышала от его собственных родителей, и тут же горячо возразил себе: нет, не может быть. Даже если отец не одобрял его, то не стал бы осуждать перед чужими людьми. Ведь не стал бы? Вришали вскинула глаза, ударив его тёмным острым взглядом, но тут же снова опустила голову. – Если бы ты в самом деле хотел знать, Радхея, то, наверное, навестил бы своих родителей и спросил у них сам. Её слова ударили подобно стрелам Арджуны или мощному кулаку Бхимы, Карна ощутил, как разом пересохло во рту. – Не думаю, что они желают видеть меня. – О чём ты говоришь, Радхея?! – воскликнула Вришали, на миг сбросив скованность и вскинув голову – как в детстве, когда он пытался спрятаться от отцовского наказания на чердаке её дома. – Разве могут отец и мать не желать видеть сына? Если ты не лжёшь, и правда помнишь свою семью, ты должен навестить их, – она осеклась, её взгляд вновь упёрся в корону на голове Карны, и Вришали склонила голову. – Прости, если мои слова слишком грубы. Карна поспешно замотал головой. – Не извиняйся. Пожалуйста, не извиняйся передо мной. Ты не должна, – было что-то очень неправильное в том, что Вришали так извиняется перед ним. – Они правда будут рады видеть меня? Вришали помолчала, изучая его, потом подтвердила: – Да, Радхея. – Царь. Голос Абхилаши вклинился между ними, упал, словно рассёкший воздух клинок. Вришали торопливо отошла на несколько шагов. – Прошу прощения, – и быстро покинула сад. – Я знаю эту девушку, Вришали. Мы росли вместе, – сказал Карна, гадая, давно ли Абхилаша подошла и сколько успела услышать, и не понимая, пытается ли сейчас оправдываться, и если да, то за что именно. – Моё почтение, царь. И да, я знаю, что вы росли вместе, я взяла её в дом из-за этого. Благодаря ей я узнала о тебе много. Карна спросил себя, зачем Абхилаша хотела знать о нём? Значило ли это, что её интерес к нему, который он почитал надёжно убитым, на самом деле всё ещё существовал? Карна вновь вспомнил о том, что должен жениться и, наверное, ему следовало спросить о её чувствах прямо. Но последовать старому совету Бхимы на этот раз оказалось удивительно нелегко, как прикоснуться к сложенной из драгоценностей пирамиде, рухнувшей бы от любого неловкого движения. – Ты хотел видеть меня, царь, – напомнила Абхилаша после некоторого молчания. – Я пришёл сказать, что выполнил своё обещание. И передать тебе письмо отца. Чуть помедлив, Абхилаша взяла протянутый свиток и развернула его. Её глаза быстро скользнули по строкам, куда быстрее, чем вышло бы у Карны. – Благодарю, царь. Не ожидала, что письма мне будет передавать не простой гонец, – в её голосе мелькнула нота веселья. – Однако отец пишет, что армия получила меньше, чем он надеялся. И я слышала о том, как проходила война: что делал принц Дурьодхана, а что – ты. Поверь, царь, я слушала так внимательно, как если бы от этого зависела моя жизнь. Карна нахмурился от почудившегося ему в этих словах упрёка и возразил резче, чем ему бы хотелось. – Я не должен был поступать по-другому. Даже если Анга-Прадэш получил меньше, чем мог бы. Но к его удивлению Абхилаша согласно кивнула. – Конечно, не должен. Теперь люди знают, что царь Анги благороден, и это может послужить царству в будущем. Только глупец не думает о том, что станут о нём говорить, ведь нередко по чужим разговорам люди решают, стоит с кем-то иметь дело или нет. А вот принц Дурьодхана... – она не договорила, но выразительно скривила губы. Меньше всего, пожалуй, Карна ожидал услышать от неё подобные речи, и сложно сказать, что озадачило его больше: неожиданное одобрение или же то, что о его правлении с такой уверенностью говорила женщина. На советах Хастинапура царица Гандхари не вмешивалась в обсуждение вопросов, а царица Кунти, когда поднимала голос, всегда сохраняла свою мягкость и скорее просила обратить внимание на то или другое, чем действительно пыталась повлиять на решения. Абхилаша подняла брови в ответ на его озадаченный взгляд. – Почему ты так изумлён, царь? Или ты из тех, кто полагает, что только мужчине дан ум, а женщины бездумны, словно лесные лани? Что ж, это не так, и тому есть много подтверждений, взять хотя бы царицу Драупади, которая, как говорят, управляется с казной Индрапрастхи не хуже любого министра. Карна подумал, что вряд ли стоит брать пример с царицы Драупади, а ещё – что после брака с братьями Пандавами и выигранного спора с великим Бхишмой, он не удивился бы, даже если бы та возглавила войско и завоевала все окрестные земли не хуже любого генерала. – Я не считаю, что женщины глупы. Просто раньше ты никогда не говорила о таких вещах. Ты... стала бы хорошей царицей, – последние слова он произнёс неожиданно даже для самого себя. Но они были правдивы, а ещё Абхилаша не считала его происхождение и корону чем-то очень значительным, если верить её собственным словам, во всяком случае. Абхилаша прищурилась. – Возможно, так. Но ты не желаешь, чтобы я была царицей. Не это ли ты мне сказал, царь? От стыда при воспоминании о том, как он оскорбил её, у Карны загорели щёки и даже шея, будто по ним хлестнули открытой ладонью. – Я прошу прощения. Я... – ему было невыносимо неловко, и он не решался даже снова взглянуть на Абхилашу. Некоторое время они молчали, Карна ломал голову, гадая, что сказать ещё, и Абхилаша не спешила нарушать тишину. – Мне нужно идти. Я должен навестить родителей, – наконец произнёс Карна, поняв, что ничего более вразумительного прямо сейчас не придумает. – Если позволишь, госпожа, я приду к тебе ещё. Потом. – До встречи, царь. Наверное, лёгкое разочарование в её голосе ему просто почудилось. Покинув Абхилашу, Карна в самом деле отправился в дом отца и матери, несмотря на то, что его продолжали мучить сомнения, стоит ли это делать. Он не хотел опять слышать о своих ошибках, пусть даже воистину совершил огромное их количество. Однако на этот раз всё оказалось легче, чем Карна опасался, пытаясь представить приём, который ждёт его под родным кровом. Радха плакала, обняв его, и он наконец смог опустить голову на её колени, закрыть глаза и некоторое время не думать ни о каких заботах, окунувшись в покой и безопасность. Отец не сказал ничего, кроме слов приветствия, и Карна видел скорбь на его лице, но смог перенести её, заставив себя тоже молчать, не оправдываться и ничего не доказывать. Он провёл в доме родителей ночь и выспался за неё лучше, чем за всё время с тех пор, как принцы Пандавы покинули Ангу после его настойчивой просьбы. Когда следующим днём Карна вернулся во дворец, почти у самой лестницы его встретил царь Шакуни. – Анга-радж! Наконец-то ты здесь, Анга-радж! – воскликнул он, расплываясь в довольной усмешке, и Карна ощутил, как неприятно дёргает сердце от дурного предчувствия. – Как жаль, что ты всё-таки ошибся, когда надеялся помочь моему дорогому племяннику! Но очень удачно теперь у тебя есть шанс оправдаться в его глазах. Царь Дхритараштра отдал приказ... *** Васудева Кришна оказался иным, чем Юдхиштхира запомнил его по недолгому знакомству в Панчале. Тогда обстоятельства плохо располагали к веселью, зато теперь Кришна резвился от души, втягивая в свои игры Арджуну, Друпади и вообще всех, кто попадался ему по дороге, включая слуг. В один из дней Юдхиштхира обнаружил себя самого, гоняющего в саду мяч с твёрдым намерением не позволить Драупади победить, потому что должен же он был отыграться за все те партии в кости, которые ей проиграл. Помимо веселья Кришна привёз несколько восхитительных игрушек, сколько-то занятных замечаний о том, что может сделать отец для своего ребёнка и, главное, немало подарков, которые немедленно пошли в дело и помогли сколько-то залатать дыры в казне Индрапрастхи. Юдхиштхира был признателен ему, но в то же время его беспокоил вопрос, чем это обернется потом. Нельзя сказать, что Кришна вызывал у него какие-то особенные опасения или подозрения в бесчестности, Юдхиштхира не ждал, что за раз оказанную помощь потом с него неожиданно потребуют плату. Однако собрав воедино всё, что он знал о Васудеве Кришне, Юдхиштхира пришёл к выводу, что этот человек никогда и ничего не делает просто так. Все его поступки так или иначе отзывались в будущем, и это делало Кришну смутно похожим на дядю Шакуни. Или, как подумал Юдхиштхира в какой-то момент, возможно, это Шакуни следовало считать отражением Кришны, кривым и испорченным, вышедшим из дурно отлитого зеркала. Во всяком случае, насколько Юдхиштхира успел выяснить, результаты игр Кришны не вызывали отторжения и, как правило, шли на пользу множеству людей, а значит, воистину подчинялись дхарме. Но даже если речь шла о благе многих и праведных решениях, Юдхиштхира не мог не задаваться вопросом, что же Васудева Кришна хотел от него самого и от Индрапрастхи, и к какому исходу намеревался подвести события. Ему не нравилось, когда его пытались использовать как орудие, и предпочёл бы ясно понимать, куда двигается и почему. – Как ты думаешь, чего может хотеть Кришна? – спросил Юдхиштхира у Драупади, коротая с ней очередной вечер, на этот раз со свитками хвалебных песен. Она хорошо чувствовала поэзию, и Юдхиштхире нравилось видеть новые смыслы в знакомых строках, которые открывались ему после её точных и чётких, как вычерченный искусным писцом символ, комментариев. Драупади отложила в сторону свиток, который держала в руках, и очень понимающе посмотрела на Юдхиштхиру. – Господин мой, ты опасаешься неожиданностей? Юдхиштхира признал, что это исчерпывающее описание его настороженности по отношению к Кришне, которое, произнесённое вслух, прояснило ему собственные чувства. Он невольно улыбнулся. – Ты знаешь, что я не очень хорош в игре в кости. – Что ж, а Говинда любит эту игру, и мне удавалось выиграть у него не чаще одного раза из пяти. Одно время я даже обижалась и пыталась поймать его на жульничестве. Но на самом деле он просто умеет вовремя изменить стратегию и обратить любые изменения себе на пользу. Всего лишь! Юдхиштхира покачал головой, про себя поражаясь тому, как вещи, обыденные для одних, оказываются непомерно сложными для других. – Я действительно опасаюсь неожиданностей, – сказал он Драупади. – Кришна давал нам лишь благо, и если бы не он, мы никогда не смогли бы заключить брак, который воистину благословен. Но каждый раз его поступки переворачивают привычный мир. – Так же, как мы проветриваем одежду и ткани, так и мир порой полезно встряхнуть, господин мой. Иначе может завестись плесень, а люди забудут, что принятый уклад вещей – не единственно возможный. Драупади замолчала и задумалась, её взгляд рассеянно блуждал вокруг, не останавливаясь ни на чём. Юдхиштхира терпеливо ждал, не желая прерывать чужие размышления и просто любуясь её лицом, подобным сияющему солнцу во всей его славе. Драупади чуть нахмурилась, видно, вспоминая что-то не слишком приятное, потом складка на лбу разгладилась, и она слегка улыбнулась, покачала головой, будто удивляясь чему-то. Она была сказочно красива, и Юдхиштхира мог бы часами смотреть на её точёный нос и чёткую линию скул, и его решительно не волновало, что кто-то мог бы счесть любование женой бессмысленным занятием. – Я не смогу сказать тебе, чего хочет Говинда, господин мой, – наконец заговорила Драупади. – Я знаю его, или думаю, что знаю, но это не значит, что я могу предсказать его намерения. Что я хорошо поняла благодаря своей дружбе с ним – не стоит слишком много гадать о будущем: всего всё равно не угадаешь. И если кому-то стоит доверять, то это Говинда. Непоколебимая убеждённость в голосе жены передалась и Юдхиштхире, хотя часть его разума отметила, что это странно и противоречит многим вещам, которые он знал о мире. Дружба женщины и мужчины должна была вызывать подозрения, слишком чуждая и чуть ли не противоречащая традициям, которые требовали от девушек и жён соблюдения благочестия и запрещали давать любой повод усомниться в их чистоте. Впрочем, в верности Драупади Юдхиштхира не сомневался, ведь она была праведна, как пламя, из которого шагнула в этот мир. Огонь не умеет лгать, а ещё его нельзя запереть в деревянный ящик и спрятать в кладовку, как порой, казалось, поступали с жёнами даже честные и любящие мужья. – Возможно, тебе стоит просто положиться на судьбу, господин мой, – добавила Драупади, видимо, уловив что-то на его лице. – Ты очень умён и видишь дальше прочих, дальше, чем могла бы увидеть я. Но если слишком много размышлять о будущем, можно забыть о настоящем. Она в который раз оказывалась права, хотя перестать размышлять о будущем Юдхиштхира не мог, как не смог бы закрыть глаза и перестать смотреть на неровную дорогу, по которой шагает. Следом за принцем, приведённым Арджуной, в Индрапрастху начали наведываться и другие послы соседних царств. Говорили они по-разному, разное предлагали и требовали, но по сути всё сводилось к одному: гости непрозрачно намекали, что готовы встать по руку Юдхиштхиры, когда он проведёт раджасую, готовы с куда большей радостью, чем если бы это предложил Хастинапур. О том, что раджасуи может не быть, никто, казалось, даже не задумывался, ни приходившие с предложениями гости, ни подданные, ни даже его собственные братья и жена. Юдхиштхире это не нравилось, порой у него возникало неприятное чувство, что его дружными усилиями толкают в одну сторону, а он всё ещё так и не сумел понять, что ждало его там – крепкий мост или же пропасть, в которую рухнет он сам, и его семья, и вся Индрапрастха следом. Окончательно разорвать все связи с семьёй отца было неправильно, и это убеждение Юдхиштхиры пока оставалось непоколебимо. Но он понимал, что не способен изменить чужие сердца, и каковы бы ни были его собственные намерения, Дурьодхана продолжит считать сыновей Панду врагами, а Дхритараштра снова пойдёт на поводу у любимого сына. Это было почти неизбежно, а значит, неизбежна была и раджасуя, рано или поздно. – Чем ты так озабочен, царь? Вопрос Кришны прервал размышления Юдхиштхиры, которые уже который раз шли по замкнутому кругу, и он сам уже признавал их бесплодность, но не мог изгнать из своего разума. – Если Индрапрастхе нужно что-то ещё... – Нет, – Юдхиштхира поднялся и поприветствовал его. – Ты и так сделал для нас много, возможно, слишком много, – дальше мы справимся сами. Я благодарю тебя за всё. Кришна кивнул, словно и не ожидая другого ответа, и улыбнулся, словно говоря, что, конечно, сыновья Панду не могут не справиться со своими обязанностями. – Не стоит благодарности, царь. Друзьям приятно помогать. Некоторое время Юдхиштхира рассматривал его сияющее лицо, колеблясь, потом всё же спросил: – Скажи, Васудева, ты тоже, как и многие иные, хочешь, чтобы я провёл раджасую? Считаешь ли ты, что только такой выбор позволит мне удержаться на пути праведности? Перестав улыбаться, Кришна вздохнул и присел рядом, задумчиво глядя одновременно на Юдхиштхиру и куда-то сквозь него, видя не собеседника, а всю Вселенную разом. Или, возможно, всю вселенную в лице своего собеседника, и эта мелькнувшая мысль на миг вызвала у Юдхиштхиры лёгкое головокружение. – Да, я хочу этого, – сказал он с удивительной однозначностью, без лёгкого намёка на столь любимые им загадки и двусмысленности. – Сейчас нет ни одного царства, в котором правитель думал бы прежде всего о благе подданных, а не о собственном благополучии и славе, и это дурно. Ты, о Царь Справедливости, можешь создать такое царство, поэтому я хочу, чтобы ты провёл раджасую. Не ради своего тщеславия, и не для того, чтобы избавиться от опеки дяди, который давно потерял любовь к твоей семье, но для людей, которым нужно место, где можно жить, не боясь зла и беззакония. Разве не для этого вы явились в Кхандавапрастху? Слова Кришны зазвучали чеканно, словно удары молота по отковываемому клинку, и под их воздействием так же, как приобретает твёрдость и форму металл, в глазах Юдхиштхиры наконец приобрели завершённую стройность ближайшие перспективы. Он подумал, что если рассматривать ситуацию с такой точки зрения, то его колебаниям в самом деле не остаётся места. Как дневные цветы не могли распуститься в густой тени, так нельзя было построить праведное царство под рукой Хастинапура, во всяком случае, пока Шакуни и Дурьодхана продолжали влиять на его дела. От осознания того, что царство его отца стало таким, Юдхиштхиру наполнила горечь, однако он не мог приказать Дхритараштре измениться, а даже если бы и мог, не сделал бы этого. – Я обдумаю твои слова, брат Кришна. Но, пожалуй, не прямо сейчас, – пробормотал Юдхиштхира, потирая висок и вдруг как никогда ощутив тяжесть надетой на него короны. Кришна легко рассмеялся, мгновенно отбросив недавнюю серьёзность, словно горсть ореховой шелухи. – Конечно, не сейчас, потому что сейчас я ищу ещё одного игрока для лагори: нам не хватает человека. И ты прекрасно подойдёшь для этого. Он вскочил и снял с Юдхиштхиры корону, что в любом другом случае стало бы смертельным оскорблением и поводом для войны, но в его случае было так же невинно, как забава ребёнка, ничего не знающего о важности всех этих блестящих игрушек, которые носят взрослые. Юдхиштхира тряхнул головой, ощущая приятную лёгкость, словно вместе с короной у него забрали все заботы и неприятности. Предложение Кришны показалось ему необычно заманчивым, и хотя царские заботы никогда не заканчивались, как не прекращает расти трава после покоса, Юдхиштхира решил позволить себе отдохнуть. Он поднялся со своего места, забрал у Кришны корону и положил её на стол. – Ты любишь играть, Васудева, – заметил Юдхиштхира по дороге на площадку, где обычно и проходили их игры. – Конечно, люблю. Все любят играть, но почему-то стесняются в этом признаться. – Он вздохнул. – Было бы намного проще, если бы люди не забывали, что играют всю жизнь и не придумывали своим играм сложных названий, например, «политика» или «война». Вряд ли политику или войну стоило считать праздной забавой, скептически подумал Юдхиштхира, и вряд ли все люди действительно так уж любили играть. Он невольно вспомнил деда Бхишму, который, казалось, вообще не знал, что такое развлечение, и даже ребёнком его невозможно было представить за игрой в мяч. Впрочем, Юдхиштхира вообще не смог бы представить Бхишму ребёнком, даже если бы очень постарался, это было так же сложно, как представить небеса до тех времён, когда на них начал подниматься Сурья-дэв. – Ты не веришь мне, царь? – спросил Кришна с лёгким любопытством. – Я вижу ситуацию иначе. И не могу сравнить политику с бросанием костей. Кришна бросил на него неожиданно острый взгляд, никак не сочетавшийся с прежней легкомысленностью, и на мгновение Юдхиштхиру пахнуло холодом и жаром будущего, которое было неизбежно в своём приходе и пугающе непроницаемо для его разума, словно плотная завеса тумана над топью. – А мне всегда казалось, что политика очень похожа на бросание костей. Можно двигать фишки как угодно, и стоит быть готовым в любой момент изменить план по тому, какие выпали очки, – он опять улыбнулся, сглаживая тяжесть своего взгляда. – Люди вообще похожи на кости, ты никогда не думал об этом, царь? Даже зная человека целиком и полностью, нельзя до конца быть уверенным, что он сделает именно то, чего ты от него ждёшь. Люди способны меняться, в самый непредсказуемый момент и самым удивительным образом, враг превратится в друга, а близкий станет врагом. За это я люблю людей, – он тихо засмеялся: – Ну, скажем, за это тоже. Юдхиштхира лишь покачал головой, поскольку определённо не был способен разделить его восторг. – Не думай об этом сейчас. Лучше подумай о том, как сохранить себя от разгрома, потому что мы с Драупади определённо собираемся одержать победу над тобой и Арджуной. – Не надейтесь, – вырвалось у Юдхиштхиры с азартом, которого он сам от себя никогда бы не ожидал. Кришна рассмеялся. – Посмотрим, – и весело ему подмигнул. Защититься они с Арджуной смогли, благодаря тому, что за многие годы привыкли понимать друг друга с полувзгляда и полувздоха. Накула надулся из-за проигрыша, а Драупади смотрела на Юдхиштхиру с новым интересом, от которого по его жилам прошла волна приятного волнения. Кришна радовался, совершенно не озабоченный исходом игры. Они дружно ввалились во дворец, Юдхиштхира, братья и Драупади, и Васудева Кришна, разгорячённые и радостные. – Царь, – поклонилась служанка, – прибыла госпожа Лилла. Говорит, у неё важные вести. *** – Друг мой! Карна быстро вошёл в покои Шакуни, где Дурьодхана вновь лежал перед игральной доской вместе со своим дядей. Лучше было бы застать Дурьодхану одного, но медлить, пытаясь поймать правильный момент, Карна не мог: его ждали оставленные у ворот люди, которым он обещал, что вступится за них. – Друг мой, я должен просить тебя. Он приблизился к Дурьодхане и опустился рядом с его ложем, чувствуя тоскливое беспокойство. Несколько месяцев назад Карна бы не сомневался в том, что к нему прислушаются, но сейчас опасался, что Дурьодхана лишь снова разозлится. Но он обязан был хотя бы попробовать, ведь он обещал людям, обещал Вришали. Шакуни приподнялся со своего места, прищурился, Карна ощущал его острый хищный взгляд и, даже не глядя, видел широкую лукавую улыбку. – Неужели возникли трудности у ворот, Анга-радж? – Нет. Мы закрыли ворота по велению царя Дхритараштры. Но, друг мой, я прошу тебя, обратись к отцу – пусть он разрешит уйти хотя бы тем, у кого в Индрапрастху уже уехали близкие родичи. Лицо Дурьодханы потемнело, и Карна сжал его запястья сильнее, словно опасался потерять или потеряться и не услышать желанного ответа. – Почему я должен делать это? – резко спросил Дурьодхана. – Они – подданные Хастинапура и принадлежат нам. У них нет права бежать! Но ведь твоему отцу говорили, едва не воскликнул Карна и опять проглотил упрёк, который сейчас лишь распалил бы Дурьодхану. Министр Видура говорил на совете, и великий Бхишма на этот раз полностью был прав: людей удерживают не силой, а любовью. Но царь Дхритараштра не пожелал их услышать, сбитый с толку речами Шакуни, а Дурьодхана и вовсе не желал задумываться о чужих трудностях, занятый собственными обидами. И пусть его равнодушие нельзя было считать грехом, от которого Карна клялся его удерживать, оно несло зло. – Я не прошу отпустить всех, друг мой, – настаивал Карна. – Только тех, у кого уже уехала семья. Что делать детям, которые остались без отца и матери, а сёстрам без братьев? Их не так много. А тебе будут благодарны. Дурьодхана вырвался из его рук и вскочил. – Мне не нужна их благодарность! Мне нужна их покорность! А ты, – он яростно взглянул на Карну, буквально испепеляя его взглядом, – может, тоже хочешь уехать в Индрапрастху и принести присягу Юдхиштхире?! Ты только и прославляешь его все последние месяцы, хотя служишь мне! Карна тоже рывком поднялся на ноги, слова Дурьодханы ударили его, заставляя задохнуться от обиды и вины. Дурьодхана был неправ, но почти прав, и грань между его ошибочными подозрениями и истиной казалась тоньше волоса. – Моя жизнь принадлежит тебе! – воскликнул Карна, задыхаясь. – С тех самых пор, когда ты дал мне возможность сразиться с Арджуной! Если ты захочешь – я отдам её, если ты захочешь – я отправлюсь в Индрапрастху и сражусь с твоими врагами! Я никогда не присягну принцу Юдхиштхире! Я буду служить тебе, даже если ты совершаешь ошибки! Но я твой друг, а значит, обязан сказать тебе, что ты их совершаешь, и сейчас такой момент! Когда дорога обрывается, скакун не бросится в пропасть, даже если всадник не видит и её. Послушай, друг мой, ты должен отпустить этих людей, – от волнения Карна ощущал себя перетянутой тетивой: настолько резко объявить о том, что Дурьодхана неправ, оказалось мучительнее, чем спорить с самим великим Бхишмой. – Я ничего тебе не должен! – взревел Дурьодхана. – Я дал тебе всё, что у тебя есть! А ты хочешь предать меня! Хотя на самом деле без меня ты – никто, ты... сын колесничего! Ты здесь только потому, что я дал тебе корону! Карне застыл, ему почудилось, что мир вокруг пошёл трещинами и раскололся, как яичная скорлупа, в ушах у него как будто стоял неслышимый, но существующий хруст. «Так забери её обратно, эту корону» – чуть не сказал он, но слова увязли у него на губах и не прозвучали. ...ты также служишь нам, о чём ты сам знаешь, раз проводил сита-ягью... Карна не мог швырнуть Ангу обратно в руки Дурьодханы, как ненужную вещь, ведь Анга-Прадэш рассчитывал на него, несмотря на то, что он был всего лишь сыном колесничего, надевшим корону по чужой прихоти. Но что тогда ему следовало делать? Карна не имел права нарушить приказ царя Дхритараштры, и он обещал людям, что добьётся для них разрешения соединиться с семьями. Приказ царя Дхритараштры – Тогда я сам пойду к твоему отцу, – сказал Карна, слыша собственный голос откуда-то издалека. – Он велел закрыть ворота, и он может изменить своё веление. Если после моей просьбы царь Дхритараштра решит, что я больше не достоин находиться рядом с тобой, то заберёт корону Анги обратно, и так тому и быть. На лице Дурьодханы отразилось бесконечно изумление, будто заговорила его собственная булава, отказываясь размозжить голову поверженному противнику. – Мальчики! Мальчики, не нужно ссориться! – царь Шакуни, о котором Карна почти забыл, резво встал с ложа и с ловкостью подковылял к ним. – Незачем беспокоить царя Дхритараштру, у него и без того полно забот. Анга-радж... Карна стиснул зубы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать на него. Он, сын колесничего, не имел права поднимать голос на царей, тем более, на дядю своего друга, но чем дальше, тем большую ненависть будил в нём Шакуни. – Счастье подданных – первый повод побеспокоить царя, Гандхар-радж! Шакуни замолчал и недобро прищурился, похожий на хищную прицу, которая собирается то ли взлететь прочь, то ли клюнуть со всей силы, но потом он опять широко улыбнулся. – Ты неверно понял меня, Анга-радж! Я хотел сказать, что ты можешь открыть ворота для этих людей, только для тех, семья которых уже ушла. А с царём Дхритараштрой мы поговорим сами. – Что?! – воскликнул Дурьодхана, и Карна тоже недоверчиво уставился на Шакуни. Ложь, подумал он, такая же ложь, как с Варнавратой. Шакуни опять говорил одно, думая сделать другое, но Карна не собирался дважды пойматься на одну и ту же уловку. Он повернулся к Дурьодхане. – Друг... – Карна споткнулся, сомневаясь, позволено ли ему всё ещё называть Дурьодхану другом. – Принц Дурьодхана, подтверди мне, так ли это? Ты обещаешь обратиться к своему отцу, чтобы я мог выпустить людей из города? Если Дурьодхана скажет «нет», останется только идти к Дхритараштре самому, решил он про себя и невольно покосился в окно, на солнце, которое всё ещё стояло высоко и пока не собиралось клониться к вечеру. Когда Карна уходил от ворот, люди остались стоять там, и он боялся, что могут начаться беспорядки, однако пока прошло не так много времени, как ему казалось, и это вселяло надежду. Он встал перед Дурьодханой, пытаясь заглянуть ему в глаза, но тот отвернулся, и Карна содрогнулся от стылого одиночества, подобного беспросветной ночной тьме, которую никогда не рассеет луч рассвета. – Дурьодхана, станешь ли ты просить отца? Скажи мне. Скажи мне ты, могу ли я отпустить людей? – Делай, что хочешь! – зло бросил Дурьодхана и отошёл к окну. – Моё почтение. Карна сложил руки, сглотнул. Ему хотелось сказать... что-нибудь, просить прощения, снова заверить в своей преданности. Но слов уже не осталось, все они были истрачены раньше, выброшены впустую, словно отцовское богатство, спущенное глупым наследником. Карна поклонился спине Дурьодханы и отправился к людям, которые с нетерпением ждали его у городских ворот. Толпа за прошедшее время весьма и весьма поредела, осталось всего несколько десятков человек, большая часть их которых были стариками и подростками. Приблизившись, Карна с изумлением увидел Абхилашу, Вришали и царицу Кунти, которые о чём-то беседовали с пожилым дородным господином, судя по одеждам, богатым торговцем. Вот Вришали отрицательно покачала головой на какие-то заверения торговца. Абхилаша сдвинула брови и топнула ногой, царица Кунти тронула её за локоть и что-то сказала их собеседнику. Торговец насупился, однако почти тут же ссутулился и побрёл прочь. Проходя мимо Карны, этот человек бросил на него весьма неприязненный взгляд. – Царица? – Карна подъехал ближе и спешился, чувствуя на себе множество взглядов. Он постарался расправить плечи и держать голову выше, скрывая свою измученность от недавнего разговора с Дурьодханой. Кунти улыбнулась ему с неизменной приветливостью, которая поддержала его, будто глоток воды после тяжёлого и жаркого дня. – Я слышала, что у ворот начались волнения, но мне сказали, что ты решил помочь людям. Прикосновение её пальцев почти обожгло ему щёку, и Карна с трудом заставил себя стоять смирно, когда в его разуме вспыхнула картина того, в какую ярость пришёл бы Дурьодхана, если бы увидел, как он принимает ласку матери их общих врагов. – Что случилось с людьми? Почему их так мало? – спросил Карна, стараясь отвлечься. – Кого-то арестовали? – Ты обещал, что станешь просить за тех, у кого в Индрапрастхе есть семья, – ответила, подойдя, Абхилаша. – Мы решили, что стоит заранее отделить таких людей от остальных, чтобы другие не ждали и не питали ложных надежд, – она помялась и поправилась: – Ну, хорошо, я решила, когда пришла посмотреть и узнала, что происходит. Но царица одобрила моё решение! – повернувшись к Кунти, Абхилаша глубоко поклонилась. – Благодарю, царица. Я чужая здесь, у меня бы не вышло договориться с ними, – потом, чуть помешкав, кивнула Вришали. – И тебя тоже благодарю за то, что указала на тех, кто лгал. – Спасибо. Это очень поможет, – сказал Карна, поражённый и смущённый нежданной и весьма своевременной помощью. – У тебя в самом деле получилось склонить Дхритараштру к снисходительности? – лицо Кунти вспыхнуло радостью. Боль, нанесённая ссорой с Дурьодханой, снова отдалась в его душе, но Карна проглотил её и ровно произнёс: – Я просил принца Дурьодхану, чтобы он уговорил отца, и я отпустил бы людей. Он сказал... сказал, что я могу делать всё, что хочу. Улыбка царицы Кунти разом померкла, словно резким порывом ветра задуло свечу. – Значит, ты не говорил с Дхритараштрой? И не ждал, пока Дурьодхана поговорит? – Наверное, он уже обратился к отцу. После моего ухода, – пробормотал Карна, чувствуя, как одолевают его тёмные сомнения, и пытаясь прогнать их прочь. Он и так почти предал своего друга, и не должен был предавать дальше, не доверяя, однако тень Варнавраты и обмана легла на его сердце и не рассеивалась. – В любом случае, Дурьодхана разрешил мне делать, что я хочу, и я собираюсь позволить людям уйти, – добавил Карна громче, со всей твёрдостью, на которую был способен. – Постой, – велела ему царица и повернулась к стражникам у ворот. – Этим людям дозволено покинуть город, ехать в Индрапрастху и воссоединиться со своими семьями, – отчётливо произнесла она, так, чтобы услышал каждый. – Анга-радж Карна с разрешения принца Дурьодханы доставит их во владения сыновей Панду. – Что?! – Карна изумлённо шагнул к ней, Кунти резко обернулась, и он остановился, смешавшись под её непроницаемым взглядом. Никогда раньше он не видел царицу Кунти столь решительной и непреклонной. – Но, царица... – неуверенно начал один из стражников. – Воин, ты обвиняешь меня во лжи? Или ты считаешь, что царь Дхритараштра настолько жесток, чтобы запретить родителям и детям, мужьям и жёнам быть вместе? Глядя в лицо этого стражника, Карна подумал, что, наверное, так тот и считал, и в нём с новой силой заклубились обида, возмущение и горькое недоумение от того, почему владыки Хастинапура, даже великий Бхишма, праведник из праведников, и его воспитанники оказались неспособны поддержать собственных подданных. Это было совершенно неправильно, так же, как когда ему велели покинуть город лишь из-за того, что он хотел держать в руках лук. – Открыть ворота, – велела Кунти, и после промедления, показавшегося Карне невыносимо долгим, створки ворот заскрипели. – Я действительно должен идти с ними? Всё внутри Карны сжалось, когда он представил, что подумает Дурьодхана, узнав об этом. Дурьодхана наверняка решит, что обманут, что на самом деле Карна желал бы уйти в Индрапрастху вместе с прочими. Это было очень больно, ведь всей душой Карна хотел бы остаться рядом со своим другом и увидеть как он, наконец, становится великим царём. – Людей надо защитить. Среди них нет воинов, много стариков и детей. Что, если на них нападут в пути? Я прошу тебя, Карна. Он зажмурился, прогоняя вдруг навернувшиеся слёзы, но понимая, что не откажет в просьбе царице Кунти. Только не ей. – Хорошо. Хорошо, царица, я сделаю это для тебя. Опять улыбнувшись, она ласково провела ему по щеке. – И скажи моим сыновьям, что я с нетерпением жду нашей встречи на освящении Индрапрастхи. Затем они покинули город: Карна, Вришали, несколько десятков горожан и Абхилаша, ехавшая верхом на собственном скакуне. На изумление Карны она лишь вскинула подбородок: – Я – свободная женщина и дочь генерала Анги. Я еду туда, куда захочу, а приказы царя Хастинапура меня не касаются. Если только ты, царь, не прикажешь мне сидеть здесь, превратив в пленницу! Запирать её Карна не захотел, несмотря на подозрение, что генерал Ашока взбунтуется, если узнает, что он позволил его дочери вот так ехать, куда вздумалось. Карна утешался лишь тем, что Абхилаша остаётся под его защитой, и поклялся сам себе, что не позволит ничему дурному с ней случиться. – Спасибо, Радхея, – сказала Вришали, шагавшая возле его коня, когда они удалились от городских ворот на достаточное расстояние. Карне казалось неправильным, что он едет верхом, а она идёт, но спешиться было нельзя, ведь и в самом деле на них могли напасть разбойники или ракшасы, ему стоило оставаться готовым к бою. А взять её к себе в седло тоже представлялось Карне смутно неправильным, особенно под взглядом ехавшей с другой стороны дороги Абхилаши. – Я сделал лишь то, что должно, – ответил он Вришали. – И это я должен благодарить. Если бы не ты, я бы так и не отправился в дом родителей. А они... они обрадовались, когда я пришёл. Вришали перебросила косу через плечо, и теперь шла, перебирая в пальцах её пушистый кончик. Карна вспомнил тяжёлое украшение из золотых лент, взятое во время войны и нынче лежавшее в казне Анги. Оно бы красиво смотрелось на волосах Вришали. – Мне казалось, что царская корона должна изменить тебя, – задумчиво произнесла та. – Что ты стал самодовольным, как все эти принцы, и совсем забыл о нас. А это оказалось не так. Извини. Ты очень хорошо сделал, что дал нам возможность вернуться к семьям, – Вришали подняла голову и улыбнулась ему. За бесконечно долгое время это была первая недвусмысленная похвала, полученная им, и она показалась Карне глотком свежего воздуха или первым лучом рассвета, всё-таки пришедшего после длинной ночи, полной муторных и тяжёлых снов. Он расплылся в ответной улыбке, под тёплым взглядом Вришали вдруг на несколько мгновений окунувшись в безмятежное прошлое, когда единственными его заботами было, как научиться пускать в цель две стрелы сразу и где взять сладости для соседской девчонки, чтобы она не выдала его игру отцу. Хотя она не выдавала его даже безо всяких сладостей. – Царь, как долго мы будем идти сегодня? Вопрос Абхилаши разбил наваждение, вернув Карну на дорогу к людям, которых он уводил из Хастинапура, недавней ссоре с Дурьодханой, неопределённости, обману и множеству прочих сложных и болезненных вещей. Он выпрямился в седле, посмотрел на солнце, которое уже клонилось к западу, потом на дорогу позади. Стены Хастинапура всё ещё виднелись вдалеке, и почти никто не двигался к ним или от них. – Столько, сколько смогут люди, – ответил Карна Абхилаше. – Но чем больше мы успеем пройти, тем лучше. За прошедшие годы ему приходилось покидать Хастинапур много раз, но впервые он ощутил искреннее желание оказаться от него как можно дальше. *** – Они – что?! Бхима вскочил на ноги и в ярости пнул стоявшую рядом вазу, которая покатилась по полу и гулко зазвенела, словно тревожный военный гонг. Накула дёрнулся следом за ним и застыл, приподнявшись, яростно сверкнув глазами. Пальцы Драупади впились Юдхиштхире в локоть, на миг показавшись ему когтями хищной птицы, которая хотела бы разорвать... к счастью, не его. Лилла по-змеиному мягко отступила в сторону, уходя от разгневанного Бхимы. – Успокойтесь, – попросил Юдхиштхира. – Бхима, сядь. – Ты слышал, что она сказала! Они заперли маму в городе, как в тюрьме! Мы должны её освободить! И наших подданных тоже! – Царица Кунти просила передать иное. Голос Лиллы казался бы спокойным, если бы Юдхиштхира уже не научился различать особые шипящие нотки в голосах нагов, которые выдавали их тревогу. – Бхима, сядь, – снова попросил он и обратился к Лилле: – Ты говорила с нашей матерью? Так кивнула. – Но недолго и мало. Дворец Хастинапура совсем не то, что дворец Анги, и попасть в него сложно. Молитвы брахманов и святые обряды мешают таким, как я, особенно если не желать добра обитателям дворца, – её язык насмешливо мелькнул в воздухе. – Я не желала, царь. Поэтому я не знаю, что в точности произошло. Мы с царицей Кунти встречались в саду, и всё, что она мне сказала – решено, что царская семья разделит участь своих подданных, поэтому никто не поедет на освящение Индрапрастхи. Так же она просила передать, что не покинет Хастинапур, пока Индрапрастха не объявит о своей независимости. Раджасуя, подумал Юдхиштхира с холодной решимостью, только раджасуя, других приемлемых вариантов не осталось. Если раньше, когда его мать оставалась свободной и могла покинуть Хастинапур, почувствовав опасность, он ещё тешил себя надеждой, что с дядей можно договориться и вернуть былые отношения, теперь стало невозможно закрывать глаза. Дхритараштра раз за разом давал понять, что считает сыновей своего брата врагами, как и его вдову, женщину, которая никогда и никому не желала зла, и не желал протягивать руку. Юдхиштхира не имел права оставить в его воле семью и подданных, подобное попустительство свело бы их всех с пути дхармы. Юдхиштхира невольно взглянул на Кришну, который пока не сказал ни слова. Тот чуть улыбнулся и пожал плечами, словно предлагая не удивляться и просто следовать лежавшей под ногами дороге. Планировал ли он подобное развитие событий, или просто принял новый поворот, как принимают выпавшие на костях очки? Юдхиштхира перевёл взгляд на Арджуну. Тот сидел, выпрямившись, и едва не звенел, как тетива собственного лука, взгляд был непреклонным и острым. Очень редко Юдхиштхира видел Арджуну таким, и знал, что если уж увидел, то не сможет остановить, как не останавливают уже начавшийся удар. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем Арджуна решительно кивнул, отвечая на непрозвучавшие слова. Раджасуя. Юдхиштхира опять повернулся к Лилле. – Мама просила передать что-то ещё? – Царица просила, чтобы, когда Анга-радж Карна приведёт людей в Индрапрастху, вы по возможности задержали его здесь и не пустили обратно в Хастинапур. – Карна приедет сюда?! – Каких людей? Арджуна и Драупади воскликнули одновременно и переглянулись. Пальцы Драупади всё ещё впивались Юдхиштхире в руку, и он ласково погладил по ним, утешая и призывая жену успокоиться. Драупади глубоко вдохнула и ослабила хватку. – После того, как было велено закрыть ворота, Анга-радж обещал получить разрешение отпустить людей к родственниками. Он уезжал во дворец, потом вернулся и сказал, что принц Дурьодхана дал своё позволение. – Дурьодхана?! Дурьодхана не даст снега, даже если закинуть его на самый высокий пик Гималаев, где он превратится в льдину! – рявкнул Бхима. – И не даст воды, стоя в волнах Ганги, – добавил Накула. – Я не верю, что он мог разрешить людям хоть что-то! Лилла вновь выпустила язык, насколько Юдхиштхира знал, у нагов это означало множество самых разных вещей, в том числе и человеческое пожатие плечами. – Я бы решил, что Карна солгал ради людей, только он не умеет. И, если бы всё же решился на обман, точно не стал бы упоминать имя Дурьодханы. Даже если бы они поссорились, – Арджуна повернулся к Лилле. – Они же поссорились? – Царица не объяснила мне, что именно произошло, у нас не было времени. А принц Дурьодхана и Анга-радж были недовольны друг другом уже давно, я сообщала об этом. Но Анга-радж продолжал уверять, что полностью поддерживает принца Дурьодхану – во всём. – Порой люди готовы скорее умереть, чем расстаться со своими ошибками из страха, что тогда у них ничего больше не останется, – впервые с начала разговора вмешался Кришна. – Всё же страх – самое властное из человеческих чувств. Раз захватив, он подчиняет себе и не желает отпускать. Юдхиштхира покосился на него, спрашивая себя, что Кришна мог знать. Вряд ли Арджуна открыл их секрет даже своему другу, но Кришне часто оказывалось известно то, о чём разведать, казалось, невозможно никаким образом. А ещё он как-то упомянул, что, взглянув на человека, понимает о нём всё, и Юдхиштхира гадал, увидел ли Кришна царскую кровь, посмотрев в лицо человека, называвшего себя сыном колесничего. – Карна не умеет бояться! – возмутился Арджуна. – Он всегда идёт навстречу опасности и всегда!.. Кришна звонко рассмеялся. – Друг мой, я и в мыслях не имел хоть как-то умалить многочисленные достоинства Анга-раджа Карны. Достаточно посмотреть ему в лицо, чтобы понять, что встретил человека исключительных способностей. – Особенно исключительной способности лезть на рожон, – ухмыльнулся Бхима, а Арджуна смущённо замолчал. Бояться Карна действительно не умел, как и убедительно врать, согласился Юдхиштхира про себя, и раз он утверждал, что Дурьодхана разрешил людям покинуть город, то, скорее всего, так и считал. Однако Юдхиштхира хорошо помнил, что своего друга Карна видел словно в неровно отлитом зеркале, которое искажало все черты едва ли не до своей противоположности. – Когда Анга-радж и люди должны дойти до Индрапрастхи? Лилла ненадолго задумалась, вновь пощупав языком воздух. – Я шла путями нагов, а это намного быстрее человеческих дорог. Но и покинула Хастинапур только через день, и мне всё равно понадобилось время... Я думаю, они появятся здесь завтра, царь. Днём или, может, вечером. – Хорошо. Они пришли вечером, толпа усталых людей и два всадника на потемневших от пота лошадях. Арджуна с Накулой, не желая терпеть, отправились встречать их у самых ворот, Юдхиштхира, подумав, присоединился к ним, а Бхима с Сахадевой, конечно, потянулись следом. – Моё почтение, принц Юдхиштхира, – Карна спешился и поклонился ему, как совсем чужому человеку, от чего в сердце Юдхиштхиры кольнула тупая игла. – Это – твои подданные и я привёл их к тебе. Но отныне по воле царя Дхритараштры людям запрещено переселяться в Индрапрастху. Юдхиштхира окинул взглядом толпу, с удивлением и радостью узнав среди них дочь господина Вришабхану и с ещё большим удивлением госпожу Абхилашу, дочь ангского генерала Ашоки. Он велел стражникам помочь людям дома своих семей и опять повернулся к Карне. – Будь нашим гостем, Анга-радж, и... Он увидел, как разом закаменела шея и плечи Карны, и выступили желваки на скулах. – Нет! Я не стану пользоваться твоим гостеприимством, принц Юдхиштхира. Я не могу. Его упрямый взгляд исподлобья полыхнул почти забытым пламенем, глаза потемнели почти до черноты, подобно углям костра. Юдхиштхира напрягся, заново узнавая этот огненный гнев, направленный на него самого. – Почему, Анга-радж? Ты всё ещё считаешь нас грешниками? – Или тебе стыдно из-за того, что сделали с нашей мамой? – возмущённо влез Бхима. – Почему ты и её не забрал с собой? Карна свёл брови в очевидном недоумении. – Царица Кунти в порядке и велела передать, что будет рада увидеться с вами на освящении города. Почему я должен был везти её с собой? Смутные догадки Юдхиштхиры о произошедших событиях становились всё яснее, и он задумался, как сообщить Карне об изменившейся ситуации, не спровоцировав его на какое-нибудь безрассудство, когда Накула зло выпалил: – Она не увидится с нами на освящении, ей запретили покидать Хастинапур со всеми остальными! Дочь Вришабхану, которая всё ещё оставалась здесь, в ужасе вскинула ладонь ко рту, госпожа Абхилаша прищурилась с неприкрытой злостью. В глазах Карны отразилась бесконечная детская растерянность. – Что? Юдхиштхира поднял руку, призывая остальных молчать, и ответил как можно мягче: – После того, как вы покинули город, было объявлено, что царская семья разделит ограничения, наложенные на народ, и никто из них не посетит Индрапрастху, даже на освящении города. Некоторое время Карна просто смотрел на него полным недоверия взглядом, словно услышал что-то совершенно невозможное, о том, что рыбы запели, взлетев над рекой, или солнце взошло на западе. Значит, он ничего не знал о решении Дхритараштры, думал Юдхиштхира. Карна ушёл раньше, уводя людей по разрешению принца Дурьодханы, который раньше никому не делал добра и, наверное, скорее отрубил бы себе руку, чем добровольно дал своим подданным уйти к сыновьям Панду. И никто не объявил о том, что Анга-радж нарушил приказ Дхритараштры и должен быть наказан, однако царице Кунти запретили видеть её сыновей даже в час их славы. – Анга-радж, пожалуйста, расскажи, что именно случилось, – попросил Юдхиштхира. – Но она же ваша мать! – воскликнул тот вместо ответа. – Так нельзя! Почему?.. – он осёкся и застыл, глядя куда-то сквозь Юдхиштхиру, и на его лице, словно в зеркале, одно за другим отражались непонимание, обида, боль... – Анга-радж! – позвал его Юдхиштхира, обеспокоенный тем, в какую бурю это может переродиться, и как нельзя большее отчётливо осознавая, что Кунти права и нельзя отпускать Карну в Хастинапур. Во всяком случае, не прямо сейчас. Карна уставился на него, словно забыл, кто он такой и откуда здесь взялся. – Я хочу знать, что случилось в Хастинапуре. Ты расскажешь нам? Прошу тебя. Пойдём во дворец, мы поговорим... – Нет, – снова резко ответил Карна. – Я не могу пользоваться твоим гостеприимством. Я не должен! – он замотал головой, и Юдхиштхира лихорадочно перебирал аргументы, которые могли бы задержать его хоть ненадолго, хотя бы просто до момента, когда Карна сможет принимать разумные решения. – Радхея, ты обещал проводить меня к моему отцу, – вдруг вмешалась дочь Вришабхану. Карна развернулся к ней и застыл. Юдхиштхира поймал её взгляд, но она тут же опустила глаза, словно желая избежать его внимания. – Ты выполнишь обещание и проводишь меня до дома, Радхея? Отец будет рад тебя видеть и позволит переночевать. – Наши кони устали, царь, – тут же подхватила Абхилаша и только сейчас тоже спешилась. – Я устала. Мы не можем ехать назад прямо сейчас, и я не откажусь от гостеприимства, если мне его предложат. Вришали – Юдхиштхира, наконец, вспомнил имя девушки – поджала губы, однако подтвердила: – После всего, что ты сделала для меня, госпожа, отец будет рад дать тебе приют. – Но... Карна ещё раз тряхнул головой, огляделся, зацепившись за Юдхиштхиру почти просящим взглядом. – Завтра я смогу прийти к господину Вришабхану, чтобы ты всё же ответил на мои вопросы. Анга-радж, речь идёт о моей матери. Ты откажешься говорить со мной о ней? – Мы придём, – поправил Арджуна. – Мы все хотим знать. Юдхиштхира согласно кивнул, поскольку братья имели точно такое же право, как и он, получить ответы на свои вопросы из первых рук. Карна снова обернулся на Вришали и, к большой радости Юдхиштхиры, склонил голову, соглашаясь. Обе девушки, как ему показалось, вздохнули с не меньшем, чем он сам, облегчением. – Моё почтение, царь. Вришали поклонилась Юдхиштхире и прошла мимо, косясь на него и братьев с опаской осторожной лани. Карна медленно снял с головы корону и двинулся следом с ней в руках. Абхилаша сложила руки, отдавая дань почтения каждому из них, потом подхватила поводья коней и поспешила за Карной и Вришали. – Брат, что всё это значит? – спросил Накула, а Бхима хмыкнул: – Я тоже понял только то, что старший-старший всё же женится, причём сразу на двоих. – Карна никогда ничего не делает наполовину, Бхима. Так что стоит удивляться, что не разом на четверых, – заметил Арджуна, однако шутка его вышла невесёлой, и смотрел он на Юдхиштхиру с большой тревогой. Может быть, тоже гадал, чего на самом деле добивался Дурьодхана: чтобы с его друга... наверное, уже бывшего друга сняли только корону или ещё и голову. Карна мог стать опасным врагом с его умениями и неуязвимостью, и хотя Юдхиштхире хотелось верить, что Дурьодхана не желает смерти человека, долгое время отдававшего ему всё, в его душе уже почти не осталось надежды на лучшее. – Нам нельзя позволить ему вернуться в Хастинапур, – тихо сказал Арджуна, когда они вернулись во дворец. – Надо придумать, как задержать его здесь. Юдхиштхира поморщился, потому что удерживать кого-то уловками в его глазах было не многим лучше, чем просто запретить силой, как это сделал Дхритараштра. – Я скажу ему, что наша мать просила его не приезжать. Возможно, Карна прислушается. Но что, если нет? Сомнение точило сердце Юдхиштхиры, как жук – ствол могучего дуба, и ночь для него прошла беспокойно. А утром, едва-едва занялось солнце, в его покои влетел Сахадева: – С Карной происходит что-то плохое. Прямо сейчас. *** Царице Кунти запретили прибыть в Индрапрастху. Это было дико и неправильно, и хотя Карна не сомневался в том, что Юдхиштхира не способен лгать, он всё равно не мог поверить. Как это случилось и почему? Когда они уходили, всё было в порядке, и царица просила его передать весть о скорой встрече. Что изменилось? Может быть, Юдхиштхира ошибся или его ввели в заблуждение? Занятый сумбурными мыслями, Карна не заметил, как они подошли к нужному дому. При виде их господин Вришабхану выронил чашу, которую держал в руках, а потом просиял от счастья. В доме моментально поднялась суета, но не тревожная, а радостная. Корону положили на отдельную подставку, а после словно забыли о ней, к его немалому удовольствию. Карна, пожалуй, почувствовал бы себя ужасно, если бы господин Вришабхану начал ему кланяться и пытаться служить. Благодарности и расспросы, и счастливые объятия, в которые госпожа Индира заключила сначала Вришали, потом Карну, а потом заодно и Абхилашу, на время заслонили тревожные мысли. Ужин прошёл довольно шумно, Вришали пришлось два раза рассказать о том, как она упала в реку, а потом добралась до Хастинапура и оказалась в доме Абхилаши. Карне тоже не позволили отмолчаться, и он сам не заметил, как начал говорить о своих странствиях по землям Куру и Панчала, об Анге, о войне и о Хастинапуре. О Хастинапуре и о том, почему закрыли ворота города. Кусок застрял у Карны в горле, когда беседа сама вывернула к этой теме, и забрезжившее было успокоение мгновенно осыпалось песчаной крошкой. Приказ Дхритараштры. Ссора с Дурьодханой. И запрет царице Кунти видеть своих сыновей. Почему с ней поступили так? Даже если Дхритараштра не жаловал племянников, а Дурьодхана считал их врагами, нельзя запрещать матери видеть её детей. Это было бесчестно, так же, как и попытка оставить её чуть ли не заложницей в доме мужа. Карна замолчал и уставился в стол, не в силах поднять глаза на Вришабхану и его родных, вновь чувствуя недоумение, обиду и злость от того, чего не мог понять. Разговор заметно сбился, общая оживлённость начала гаснуть. Извинившись, Карна ушёл из-за стола, чувствуя, что не может справиться со смятением и сейчас окончательно испортит семье радость воссоединения. Он поднялся на крышу и сел там на плетённую циновку, уставившись в тёмнеющее небо. Воздух в Индрапрасхе отличался от хастинапурского, иначе пах и в нём витала влага. Казалось совершенно невероятным, что ещё недавно здесь была лишь сухая земля, много лет не знавшая дождей. Почему царице Кунти запретили ехать в Индрапрасху? Мог ли Юдхиштхира ошибаться, откуда ему вообще было узнать новости раньше, чем Карна с людьми успели дойти сюда? Впрочем, Карна пробыл царём достаточно, чтобы представлять, как узнают о происходящем в соседних царствах, а ещё он помнил, что Юдхиштхира никогда не лжёт. Если бы тот сомневался в достоверности собственных слов, то выразился бы иначе. Однако Юдхиштхира был, несомненно, уверен в том, что говорит. Но почему?.. Карна сжал кулаки, чувствуя, что знает ответ, но не желая озвучить его перед самим собой. Послышалась тихая возня на лестнице и лёгкие шаги. Карна поднял голову, перед ним стояли Вришали и Абхилаша. – Царь? – Это из-за меня, – хрипло сказал, не спросил он. – Из-за меня царице Кунти запретили покидать Хастинапур. Из-за меня она не сможет увидеть своих сыновей. Если бы я не стал спорить с Дурьодханой... – он шумно втянул воздух, вновь переживая произошедшую ссору. Делай, что хочешь... Вришали опустилась рядом с ним и осторожно взяла за руку. – Если бы ты не стал спорить с принцем Дурьодханой, то многие матери не смогли бы увидеть своих детей, Радхея. Я сочувствую царице Кунти, мне жаль, что с ней поступили так жестоко, но я рада за тех, чьи семьи сейчас снова вместе. – Принц Дурьодхана поступил дурно, а не ты, царь. И он обманул тебя, – Абхилаша запнулась, неуверенно нахмурившись. – Он ведь в самом деле обещал тебе, что получит разрешение отца для этих людей? – Он сказал, я могу делать, что захочу. Если Дурьодхана был настолько против его поступка, то почему просто не запретил? Не потребовал отдать корону за неповиновение? Почему... обманул? – Это Шакуни, – пробормотал Карна, чувствуя прилив привычной глухой ненависти. – Шакуни всегда убеждал Дурьодхану действовать лживо, неправедно. Наверное, в этот раз тоже переубедил его. На несколько мгновений Карна почувствовал облегчение, ведь это значило, что Дурьодхана не виноват или не совсем виноват, но прежняя горечь быстро вернулась. Даже если вновь вмешался Шакуни, Дурьодхана прислушался к нему, как всегда прислушивался, даже зная, что дядя предлагает дурные вещи, и ни разу не захотев услышать кого-то ещё. – Почему ты защищаешь принца Дурьодхану даже теперь, царь?! – гневно просила Абхилаша. – Он не заслуживает твоей преданности! Карна резко выпрямился, их взгляды столкнулись, высекая невидимые искры. – Замолчи! Я обязан принцу Дурьодхане всем. Без его милости... ...без меня ты – никто, ты... сын колесничего! Карна стиснул зубы от обиды, на которую он не имел права, потому что Дурьодхана всего лишь сказал правду. – Без его милости я был бы никем. И не получил бы ни права держать лук, ни дружбы с принцами Пандавами, ни любовь Абхилаши, ни Ангу, ни возможности помочь Вришали и остальным людям. Ничего. Вришали отпустила его руку и поднялась. – Никем? Неужели тебе так стыдно быть сыном Радхи и Адирадхи... Анга-радж? Ты настолько презираешь их, что готов служить даже дурному владыке, лишь бы стать выше их? Ещё слова ужалили подобно диким пчёлам, и Карна вскочил на ноги. – Нет! Конечно, нет, я говорил не об этом! Но я... – он перевёл дыхание, вспоминая день состязаний и крик толпы, висящий над ареной отвратительной ядовитой тучей. – Я почти умер тогда, Вришали. Ты знаешь, ты была там, все были там. Я почти умер, хуже, чем умер, и оказался спасён только благодаря принцу Дурьодхане. Даже если он – дурной человек, тогда он совершил праведный поступок и помог мне, и я не имею права это забыть. Когда тонешь в реке, то взберёшься даже на спину крокодила, чтобы спастись, Вришали, – он потянулся к ней, желая взять за руки и просить понять, но остановился. Голова Вришали была опущена, взгляд упирался в пол, и Карна вспомнил слёзы матери и непреклонное лицо отца. Дары неправедных людей не принесут блага... Даже собственные родители не смогли принять его выбор, так можно ли было требовать этого от неё? – Пускай так, царь, но глупо из благодарности позволять крокодилу съесть себя, выбравшись на берег, – сказала Абхилаша. В отличие от Вришали, она смотрела Карне в глаза, вздёрнув подбородок с неизменным упрямством. – Или ты думаешь, у тебя ничего не останется, если ты откажешься от принца Дурьодханы и его милостей? – Я не могу отказаться от принца Дурьодханы. Я клялся служить ему во что бы то ни стало, а нарушить клятву – страшнее смерти. Вришали молча направилась к лестнице и начала спускаться с крыши, печальная, словно измятый цветок. Абхилаша поджала губы, явно намереваясь спорить дальше, но Карна жестом остановил её. – Оставь меня. Пожалуйста. К его облегчению после некоторого колебания она подчинилась и ушла, а Карна остался сидеть на крыше, совершенно опустошённый. Он чувствовал себя виноватым в том, что наказали царицу Кунти, и рвался вернуться в Хастинапур, чтобы освободить её от этого наказания и принять его вместо неё. Карну останавливало то, что он обещал Юдхиштхире ответить на все вопросы, а кроме того – сомнение, что к его просьбе кто-нибудь прислушается, даже Дурьодхана. Особенно Дурьодхана. Дурьодхана всегда отказывался его слушать, Дурьодхана совершал неправедные поступки, снова и снова. Карна прощал ему всё и верил, что готов прощать ещё столько, сколько потребуется. Но сейчас, думая о царице Кунти и об обмане, таком ненужном и жестоком, вспоминая всё прочее, Варнаврату и сваямвару Драупади, и войну, Карна осознал, что чаша его терпения полна и вот-вот опрокинется. Он согласился бы отдать Дурьодхане всего себя, однако обнаружил, что от него требуют жертвовать не только собственной жизнью, но и жизнями людей, которые стали ему дороги и не заслуживали ненависти. Мысль о том, чтобы отвернуться от Дурьодханы, как делали многие и многие раньше, наполняла Карну отчаянием и тоской. Боль отвержения была слишком хорошо знакома ему, он пробовал её горечь с самого детства, и теперь не желал сам нанести подобную рану кому бы то ни было. Однако что оставалось? Дурьодхана недвусмысленно дал понять, что не потерпит неповиновения и не позволит встать у себя на пути. Карна клялся отдать ему свою жизнь, и он же клялся сделать всё, чтобы не позволить Дурьодхане совершать грехов, и сейчас он с отчаянием понимал, что бессилен исполнить оба обещания одновременно. Дурьодхана не желал идти по пути праведности, и остановить его можно было, лишь воспрепятствовав ему. Нельзя прожить чужую жизнь вместо своей, Анга-радж... Нельзя. – Моя жизнь принадлежит ему, – бормотал Карна, не то споря сам с собой, не от пытаясь оправдаться. – Я клялся, и моя жизнь принадлежит ему. Ночь тянулась и тянулась, и мысли его ходили по кругу, снова и снова, одни и те же, а сон бежал прочь. Измотанный сомнениями, Карна с силой зарылся пальцами в волосы, вцепляясь в них, чтобы земная телесная боль немного заглушила терзания в его душе. Тёплый металл серьги стукнул его по запястью. – Моя жизнь принадлежит ему, – повторил Карна в который раз, а его пальцы погладили ребристый узор и кожу, с которой он сливался, и замерли. – Моя жизнь... Серьга лежала в ладони – его жизнь и смерть, его спасение, его неуязвимость, величайшее благословение Сурьи-дэва. Утро Карна встретил на городской стене. – Бхагаван Сурья, – он смотрел в лик едва-едва показавшегося солнца, – твоя милость хранила меня всю жизнь, и твой свет давал мне силы продолжать идти дальше вопреки всему. У меня нет ничего более ценного, чем твоё благоволение, и я благодарен за него всей душой. Бхагаван Сурья, я не отрекаюсь от твоего расположения, и прошу не гневаться за то, что должен сделать. Но я должен, ибо клялся, и стану недостоин твоих даров, если нарушу слово. Яркий утренний свет ласкал ему глаза и лицо, купал в своём тепле, придавая решимости и помогая верить в свою правоту. Продолжая смотреть прямо на солнце, Карна достал нож, приложил лезвие к уху и отрезал правую серьгу. Это оказалось очень больно, почти невыносимо, в какой-то момент он понял, что не выдержал и кричит, и всё же даже лютая боль была лучше, чем сомнения, неуверенность и скрывавшийся за ними страх. Карна окунулся в боль, словно в жидкое пламя, она заполнила весь его разум, не оставляя места отчаянию, горечи и гневу. Это была его плата за предательство, и Карна был счастлив расплатиться сполна. Потом он стоял, покачиваясь и тупо глядя на окровавленное золото в своих руках. Освежающий ветерок и солнечные лучи, шарившие по его телу, словно чьи-то испуганные пальцы, обжигали раскалённым железом. В голове у него мутилось, и он не сразу понял, что новый громкий вскрик пришёл со стороны, а не изнутри. Карна медленно повернулся и встретил полный ошеломления и ужаса взгляд Юдхиштхиры. – Что ты сделал?! Зачем? – отчаянно выкрикнул Арджуна, вцепившийся в плечо брата. – Я клялся, что моя жизнь принадлежит принцу Дурьодхане, – произнёс Карна, кое-как выталкивая слова между губ. – Мой доспех – моя жизнь и смерть – должен быть отправлен в Хастинапур и отдан ему в руки. Так моя клятва будет исполнена, и мои обязательства перед ним выполнены. Ты сделаешь это для меня, Юдхиштхира? Медленно-медленно, словно окаменев, Юдхиштхира кивнул и протянул руки. Карна опустил на них доспех и сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Арджуна рванулся ему навстречу, подхватывая под локти, чтобы дать опору. Потом боль стала чёрной и накрыла Карну с головой. Когда Карна пришёл в себя, в первый момент ему подумалось, что он умер и попал в рай: было тихо, светло, слышалось пение птиц, и его тело больше не терзала мука. Чужая ладонь сжимала его пальцы, другая лежала у него на колене, бок щекотал пушистый волос. Карна поднял руку и провёл по груди, щупая гладкую, как мякоть устрицы, кожу. Ощущение показалось ему странным, немного иным, нежели раньше, когда его тело покрывала невидимая броня. Карна открыл глаза. Они все были здесь, все пятеро. Арджуна держал его ладонь и, не скрываясь, плакал, мокрые дорожки блестели на его щеках. Накула уткнулся лицом в покрывало, и это его макушка упиралась Карне в бок, а рядом с ним, обнимая, устроился Сахадева. Бхима сидел на полу, держа колено Карны. Юдхиштхира стоял в ногах ложа, и впервые в его глазах Карна увидел слёзы. – Зачем? – воскликнул Арджуна. – Карна, зачем?! – Я клялся. Было бы грехом, если бы я отказался от своего слова. Я сдержал обещание, так почему вы плачете? Я поступил как должно. Юдхиштхира моргнул, и поднял к лицу руку, посмотрел на свои пальцы, которыми стёр слезу, словно сам удивляясь её появлению. – Ты поступил так, как считал верным, – сипло ответил он. – И я рад, если ты решил, что твой долг Дурьодхане отдан. Но ты пережил ужасную боль и лишился своей защиты, это мучит нас. Накула резко вскинул голову, и Карна увидел, что его ресницы тоже слиплись от влаги. – Он не стоил того! – Совсем не стоил, – подтвердил Бхима. Карна обвёл их взглядом, костяшками пальцев погладил щёку Арджуны, которой тот прижимался к его руке, и снова посмотрел на Юдхиштхиру – Почему? Почему вам больно из-за меня? Губы Юдхиштхиры дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но не решился. Не отрываясь от Карны, Арджуна повернул к нему голову. – Скажи, – попросил Карна. – Почему? Я не делал для вас ничего, – он делал всё только для Дурьодханы, сложив к его ногам всего себя. – Почему вы любите меня? – тогда как тот не захотел даже слушать. Юдхиштхира глубоко вдохнул, опустил ресницы на несколько мгновений, будто собираясь с духом перед тем, как нырнуть в бурный водопад или шагнуть в горящий дом, затем опять посмотрел Карне в глаза. – Потому что ты достоин любви. И потому что ты – наш старший брат. Карна спросил себя, был ли это первый раз, когда принц Юдхиштхира выговорил ложь?