Брат его

Прошло почти двадцать лет, когда настал семнадцатый день битвы на Курукшетре. Воздух был отравлен дымом, запахом крови и смерти. Солнце клонилось к закату, и в воздухе дрожал его тревожный красный свет. Карна остался один, погнавшись за своим врагом и забыв об осторожности. Его колесничий оказался ранен и, не справившись с вожжами, утопил колесо в грязи. Вытащить колесницу он не смог, поэтому Карна спрыгнул на землю, чтобы помочь. – Друг Карна. Он обернулся. Дурьодхана тоже сошёл с колесницы и приближался, сжимая в руках булаву. На его лице застыла злая ухмылка, в которой смешались ярость, отчаяние и мстительная радость. – По воинским законам ты не должен нападать на безоружного, Дурьодхана. Впрочем, Карна не ждал, что его слова будут иметь хоть какое-то значение. После лжи, предательств, проклятой игры в кости, ударов в спину и ночью смешно было ждать, что Дурьодхана вспомнит о дхарме или законах битвы. И Карна слишком хорошо знал это выражение лица, помнил с того далёкого времени, когда Дурьодхана планировал Варнаврату и просил добыть Драупади. Дурьодхана недобро рассмеялся. – Ты оскорбил меня, ты предал меня и стал моим врагом, так не говори мне о долге! Казалось, он ничуть не изменился с тех пор, когда Карна впервые попал во дворец Хастинапура с короной на голове. Его обида была той же, и гнев, и жажда расплатиться со всем миром за существующие и несуществующие оскорбления. Только тогда Дурьодхана уязвлял Арджуну словами, а сейчас открывался признать свою вину в куда более страшных преступлениях: нечестной игре в кости, презрении родственных уз и оскорблении невестки и всех женщин мира в её лице. Карна смотрел на него и там, где когда-то жили воспоминания о дружбе и преданности, теперь оставался лишь холодный пепел, подобный тому, что стыл в кострищах каждую новую ночь битвы на Курукшетре. – Я двадцать лет ждал этого дня, друг Карна! Двадцать лет, чтобы отомстить тебе! И теперь, когда я дождался, разве кто-то станет помогать, тебе, сын колесничего? Разве станут это делать твои братья, – последние слова Дурьодхана выплюнул, словно червяка, попавшегося в спелом яблоке. Братья Карны сражались где-то далеко позади, каждый на своём месте, и не могли оказаться здесь. Дурьодхана подходил всё ближе, и Карна начал шептать мантру, собираясь призвать брахмастру. Ему нужно было вытащить колесо из грязи и взять в руки лук, чтобы начать поединок. Его губы шевельнулись и замерли, нужные слова испарились, как утренний туман под восходящим солнцем. Карна тряхнул головой. В его разуме царила пустота, знание оставило его, как сорванное с края скалы деревце, чьи корни оказались слишком слабы, чтобы укрепиться на камне. Дурьодхана подошёл почти вплотную и перехватил булаву крепче. Карна знал, что ему не дадут вскочить на колесницу и хотя бы взять в руки лук. – Они предали тебя так же, как ты меня, друг Карна! И теперь ты умрёшь. – Ложь, Дурьодхана. Ты снова лжёшь. Даже если из-за собственной горячности Карна остался один, его братья не были виновны в этом. И они не были богами, лишь сыновьями богов, потому не могли в один миг перенестись с одного конца поля на другое. Если Карна о чём и сожалел сейчас, так лишь о том, что им придётся перенести боль утраты, которая, он не сомневался, окажется велика. В какой-то мере Карна радовался, что пережить это придётся не ему, ведь он сумел сберечь всех пятерых. Дурьодхана поднял булаву. Карна молча ждал, не отводя от него взгляда, и потому не видел, как мчится к ним четверка белых коней и уже натягивает лук брат его Арджуна.