Брат его

Ты – наш старший брат... Эти слова преследовали Карну весь день, словно горное эхо отдавались в его разуме, отражаясь в воспоминаниях и мыслях, возвращаясь на разные лады. Ты – наш старший брат... Он верил и не верил одновременно. Верил, потому что Юдхиштхира никогда не лгал, а ещё потому что это объясняло всё: способности Карны, невозможность мирно ужиться с собственной семьёй, милость Сурьи-дэва, расположение царицы Кунти и странные обрывки разговоров, которые он порой ловил в юности краем уха, но никогда не мог застать целиком. Не верил, потому что знал, что его мать зовут Радха, так же несомненно, как ощущал упругость тетивы в пальцах или солнечные лучи на коже, потому что любовь, которую он получал всё детство, ласка, его любимая еда на обед и даже упрёки, рождённые страхом за него, не могли быть неправдой. Карна вышел в сад царского дворца Индрапрастхи и шёл по нему, не разбирая дороги, как неприкаянный мертвец, вдруг потерявший путь во владения Ямы-дэва. Не в силах справиться с собственным смятением, он не желал видеть никого, даже собственных новообретённых братьев... особенно своих новообретённых братьев. К его облегчению, Юдхиштхира не стал настаивать на продолжении разговора, лишь просил дать слово, что Карна не исчезнет, не попрощавшись, а затем ушёл сам и увёл остальных, вопреки их очевидному недовольству. Остальных братьев. Их общих младших братьев. Как относиться к ним теперь, Карна не понимал, и в нём бурлило слишком много чувств – обжигающее варево из недоверия, обиды, страха и притяжения. Принцы Пандавы обманули его: вместо того, чтобы встать напротив и честно бросить вызов его сердцу, обошли с боков, проникли в тыл, нанесли удар исподтишка, и только уверившись в собственной победе, осмелились открыть правду. Принцы Пандавы вновь заставили его выбирать, только на этот раз не между собой и его единственным другом, а между собой и его родителями, которых Карне пришлось бы отвергнуть, если бы он решил принять родство с царицей Кунти. Это было просто нечестно с их стороны. Забредя в самый, казалось, запущенный угол сада, заросший почти нетронутыми кустами, Карна упал на землю и сидел там, сжав голову руками. Новые и новые воспоминания приходили к нему, сменялись одно другим, окрасившись вдруг совершенно иными тонами. Шутки соседей о том, что сына Радхе и Адирадхе словно с небес подбросили, разделённая им вражда Дурьодханы, Варнаврата, рассветы под лучами Сурьи-дэва на берегу Ганги, кабинет Видуры и приют паломников в Анге, нежные руки Радхи и Кунти, гладившие его голову разом похоже и непохоже, недовольство отца, недовольство великого Бхишмы и презрение великого Дроны, состязания и радостная улыбка Васудевы Кришны. Всё разом если не превратилось в ложь, то приобрело иной смысл, вся жизнь Карны в миг оказалась не тем, что ему представлялось, словно шагая по безводной пустыне с мечтой о глотке воды, он вдруг обнаружил, что всё это время плыл против течения бурной реки. Солнце светило у Карны над головой, медленно склоняясь к закату, время шло, а легче ему не становилось. Он запрокинул голову и сквозь слёзы смотрел в сияющий диск, не моргая и не отводя глаз, чего не мог больше никто из известных ему людей, смотрел жадно и неотрывно. – Это правда? Бхагаван Сурья, ответь мне! Прошу тебя! Сурья-дэв молчал, и сегодня его свет ложился на кожу Карны странно и непривычно, и если бы речь шла о касании человеческих рук, можно было бы сказать, что осторожно. Означало ли его молчание, что он не желал признавать Карну своим сыном, или же что Юдхиштхира оказался обманут и заблуждался, считая Карну братом? Предположение об этом вдруг вызвало тоску, Карна вскочил на ноги и прошёл туда-сюда, чувствуя гнев и желание спросить Юдхиштхиру, сколько принятия останется у него и его братьев для Карны, если выяснится, что всё это время они ошибались. Впрочем, вряд ли такая ошибка действительно была возможна, ведь царице Кунти незачем лгать о подобных вещах. Царица Кунти. Мысли о ней приносили боль. Почти всю жизнь она стояла перед Карной совершенным божеством, о защите и утешении которого он мечтал, даже отвергая их. В детстве, когда отец бранил его, а мать Радха плакала, не в силах помочь, он думал о царице Кунти и о том, как она вступится за него и велит разрешить ему делать то, чего больше всего желало его сердце. Сейчас эти мечты хрустнули, как хрупкий панцирь рака под пяткой рыбака. Вместо всемогущей богини Карна увидел обычную женщину, отказавшуюся от него из страха перед осуждением, женщину, которая даже себя не смогла защитить ничем, кроме лжи. Обида и разочарование клокотали на осколках былого благоговения, душа признательность за то, что хотя бы спустя много лет Кунти пыталась восполнить потерянное. В одно мгновение Карна готов был обвинить свою новую мать во всех грехах, а в следующее – припасть к её ногам. Ему хотелось помчаться в Хастинапур, чтобы спросить, как она могла поступить так с собственным ребёнком. Или сказать, что прощает её. Или чтобы явиться к Радхе и на коленях благодарить её за всё, сделанное для него, и клясться, что только она навсегда останется его матерью. Или просить Радху разрешить ему принять новую семью хотя бы в своём сердце, если не перед лицом всего мира. Но Карна не мог ехать в Хастинапур немедленно, он обещал Юдхиштхире остаться, кроме того, вернувшись, ему пришлось бы разбираться с обманом Дурьодханы и возможным наказанием, тень которого могла упасть и на его мать. На обеих его матерей. Карна опять рухнул на землю и застыл, уткнувшись лбом в колени. Он чувствовал себя лодкой, попавшей в шторм, когда его ударяла волна за волной, снова и снова. Сначала это была борьба с Дурьодханой, потом предательство, а потом, когда спасительное решение увести людей в Индрапрасху посулило близкий берег, на Карну обрушилась правда о собственном происхождении. Он тоскливо спросил себя, могла ли его жизнь хоть ненадолго стать не столь сложной. Между тем неторопливо сгустились сумерки, принося с собой прохладу, росу и голоса ночных жуков. Несколько раз к Карне пытались приблизиться слуги, сумевшие отыскать его даже в столь заброшенном углу, но он отсылал их снова и снова, даже тех, которые несли подносы с едой. Карна не чувствовал голода и по-прежнему не хотел ни с кем говорить. Кто-то приблизился опять, и Карна в раздражении повернулся к незваному гостю. Вместо слуги или одного из принцев Пандавов увидел незнакомца в одеждах брахмана. В то, что это был действительно брахман, верилось с трудом: незнакомец походил на святого аскета не больше, чем силач Бхима. – Здравствуй, сын, – сказал он, и хотя уже стало темно, Карна отчётливо видел его квадратное лицо и яркие чёрные глаза, как если бы их освещал полуденный свет. Карна встал и коротко поклонился, подчиняясь впитанным с детства правилам, несмотря на то, что всё ещё не испытывал желания говорить с кем бы то ни было. – Моё почтение. Могу я узнать, кто ты, брахман, и чего хочешь от меня? Возможно, его голос прозвучал слишком нелюбезно, но Карна устал, и радушия к незнакомцам в его душе осталось не больше, чем масла в хижине бедняка в голодный год. – Ты звал меня, сын, и я пришёл к тебе. Теперь, когда ты узнал правду, я мог это сделать. Незнакомец подошёл ближе, и Карна ощутил жар, исходящий от его тела, словно от поднявшегося в зенит солнца, запах обожжённых трав и раскалённой знойной земли. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза. Взгляд лже-брахмана был внимательным и серьёзным, и немного печальным, и в нём отражался свет, который был знаком Карне слишком хорошо – слишком много восходов он встречал. – Бхагаван Сурья? Карна задохнулся от охватившего его волнения. Какие бы смутные чувства ни вызывали у него Кунти и её сыновья, того, кто с самого рождения окружал его лишь заботой, он не мог обвинить ни в чём. Медленно Карна опустился и прикоснулся к его горячим ступням и зажмурился, вспомнив, что последний раз склонялся перед отцом в день, когда покинул Хастинапур, обещав доказать, что великий Бхишма неправ. – Всех благ, сын. Жаркие руки легли ему на плечи, понуждая подняться. – Это правда? Я действительно твой сын, бхагаван? Сурья улыбнулся с нескрываемой гордостью, какую, наверное, Адирадха не смог испытать ни разу, а если и испытывал ненадолго, то Карна всё равно тут же всё портил. – Правда. Кунти призвала меня, чтобы проверить силу мантры. – Его лицо омрачилось. – Глупая девочка, которая решила, что ей подарили ещё одну игрушку, а не огромную и опасную власть. Она даже не понимала, для чего я пришёл. Не злись на неё, сын, прошу. Она не желала, чтобы всё так получилось, и испытала не меньше боли, чем ты. Тридцать лет она не знала, что с тобой, а когда узнала, ты уже сражался со своим младшим братом. Как тени бегут и съёживаются перед светом, так боль и смятение Карны неизменно отступили под взглядом Сурьи. И на самом деле он вовсе не хотел ненавидеть царицу Кунти, хотя обида ещё плескалась в его душе. – Я не стану, если ты просишь, отец. Всё, о чём ты просишь, я сделаю. Сурья снова улыбнулся, на этот раз немного грустно. – Я бы просил тебя сдерживать свой нрав и не делать глупостей, но это обещание ты всё равно нарушишь, поэтому я не стану. Просто помни, что мой доспех больше не спасёт тебя от вражеского удара, а твоя смерть станет горем для многих. Невольно Карна опустил глаза, уставившись в землю. – Это было необходимо. Я не хотел оскорбить тебя! Просто... Тронув ему скулу, Сурья заставил его поднять голову. – Ты не оскорбил меня, сын. Даже если я считаю твоё решение ошибкой, ты имел на него право. И я горжусь тем, что мой сын оказался настолько силён и отважен, что пошёл на этот шаг. Что самый доблестный из ныне живущих воинов Арьяварты – мой сын! Братец Индра должен завидовать мне... хотя племянник тоже вышел неплох. Карна сморгнул вдруг набежавшие слёзы. Слова, которых он так жаждал, но уже давно не надеялся услышать, принесли ему слишком много счастья, так много, что оно не помещалось в сердце и давило изнутри, превращаясь в боль. – Я должен буду признаться перед всеми? Что я твой сын... и её? В тот миг Карне действительно захотелось этого, объявить на весь мир о том, что отец, не Адирадха, признал его лучшим воином Арьяварты и гордится им. Но одновременно он почувствовал стыд за то, что желает отвернуться от отца, от Адирадхи, который, верно, отказывал Карне в том, что принадлежало ему по праву рождения, но всё равно растил в своём доме, кормил, одевал, заботился, как умел, учил тому, что считал должным, и позволил Радхе стать Карне матерью. – Делай, как пожелаешь, – ответил Сурья. – Будут знать о твоём происхождении все воины и суты всех царств, или нет, для меня это не изменит ничего. А что нужно тебе, ты должен решать сам, ведь ты вырос и вышел из-под моей защиты. – Спасибо. Несмотря на то, что Карна остался перед своим выбором, благодарность захлестнула его и вылилась широкой улыбкой. Воистину, его отец был милостив, не желая связывать требованиями, которые потом могли превратиться в новые оковы. Сурья притянул его в объятия, похожие на дыхание большого пожара, нестерпимо горячие и в то же время нежные, словно занявшийся над рекой рассвет. Некоторое время Карна стоял, уткнувшись лицом ему в шею, бездумно и безмятежно, плавая в полном покое, потом Сурья мягко отстранил его. – Удачи, сын. Он исчез, а Карна упал на землю, широко раскинув руки и ноги и глядя в небо, на котором рассыпался бриллиантовый песок звёзд. Сон пришёл к нему быстро и легко, и он спал как беззаботный младенец до самого утра, пока насмешливый солнечный луч, пробившийся через ветки кустарника, не щёлкнул его по носу. Тогда Карна поднялся и, поклонившись колеснице отца, неторопливо направился ко дворцу. Ему нужно было поговорить со своими младшими братьями. И поесть. *** Ты солгал мне! Пуская на этот раз обвинение не прозвучало, Юдхиштхира всё равно невольно вспоминал Анг и брошенные тогда ему в лицо слова. Ты солгал... Ему было стыдно и неловко под недоверчиво-растерянным взглядом Карны, поэтому просьбу уйти он принял почти с радостью. Возможно, желание отложить дальнейший разговор следовало признать малодушием, но необходимость уважать просьбы старшего позволила Юдхиштхире отступить, не теряя лица. К счастью, младшие тоже не стали возражать, и они оставили Карну одного, отвернувшегося к окну и впившегося взглядом в плывущее по небу солнце. – Неужели он не рад нам? – проворчал Накула пополам с возмущением и огорчением, продолжая оглядываться в сторону покоев Карны, даже когда они уже шли прочь по коридору. Юдхиштхира понимал его обиду: несколько часов Накула с Сахадевой провели над священными травами, из которых смешивали целебный бальзам. Глаза обоих до сих пор были красными от напряжения, а ногти тёмными от впитавшихся соков. Арджуна взял их за плечи, прижал к себе и слегка встряхнул. – Вы же знаете Карну. Он будет дуться до вечера, а то и до завтрашнего дня, а потом придёт с извинениями, – его голос звучал с беспечной лёгкостью, но привычное ухо Юдхиштхиры уловило едва заметную диссонирующую ноту. – Помните, как было в Анге? Накула сердито тряхнул головой. – Это когда он потребовал от нас убираться вон? – Попросил, – мягко поправил его Юдхиштхира. – И не потому что не хотел нас видеть. Арджуна прав, нам нужно просто немного подождать, – он очень надеялся, что этого действительно окажется достаточно. – Любой бы пришёл в ужас, получив в младшие братья такое сокровище, как ты, – хмыкнул Бхима, ткнув Накулу в спину. – А старший-старший всего лишь захотел немного времени, чтоб привыкнуть. Он у нас герой, я всегда говорил! Но и его смех вышел не очень-то весёлым. Накула надулся и молчал, пока они не дошли до покоев, где их ждали Драупади и Кришна. Драупади улыбнулась радостно и чуточку встревожено, а Кришна лишь приветливо кивнул. – Что-то случилось? Она чуть нахмурилась, когда Накула молча подошёл к ней и плюхнулся на пол у её ног, сложив ладони на её колене и опустив на них подбородок. Сахадева опустился рядом с ним, Юдхиштхира и Бхима заняли место по обе стороны от Драупади. Арджуна сел возле Кришны и ответил с прежним легкомыслием: – Карна не обвинил нас во лжи, и не попытался немедленно сбежать, и не вызвал меня на поединок, чтобы наказать за непочтительность, поэтому, наверное, можно сказать, что всё в порядке. Брови Драупади сошлись сильнее, когда она обернулась к Юдхиштхире. – Обвинил во лжи? Почему?.. О, – в её взгляде отразилось понимание, а Юдхиштхира лишь после её вопроса осознал, что прежде она интересовалась здоровьем Карны, а не результатом разговора с ним. Он мельком посмотрел на Арджуну, который досадливо поморщился и опустил голову. – Значит вы... говорили? Драупади чуть замялась, а Юдхиштхира перевёл взгляд на Кришну, сидевшего со слегка заинтересованным видом, как человек, который решительно не понимает, о чём идёт речь, но не сильно этим озабочен. Глаза Кришны были темны, словно ночь, в которой может скрываться кто угодно – от обернувшегося брахманом благословенного дэва до последнего ракшаса. Юдхиштхира напомнил себе, что не стоит обманываться невинным лицом Кришны, а ещё что тот порой ведал о вещах, о которых, казалось, ему совершенно неоткуда было узнать. Драупади выпрямилась и тронула его за руку. Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга, и для Юдхиштхиры было очевидно, что она не считает правильным скрывать что-то от Кришны, приходившегося, ко всему прочему, им двоюродным братом по матери. Однако сам он сомневался, хочет ли озвучивать правду. Это не было недоверием, как если бы Юдхиштхира считал, что Кришна может повредить кому-то из них, узнав тайну. Скорее опять нежеланием столкнуться с неожиданностями, особенно когда мысли и чувства заняты другим. Кроме того, Юдхиштхира не знал, захочет ли Карна, чтобы о его происхождении стало известно кому-то ещё. – Кажется, скоро в Бхарате могут наступить удивительные события. Потрясающие даже, особенно для некоторых царей, – заметил Кришна. В его глазах заблестели лукавые искры, и он смотрел на Юдхиштхиру с любопытством сытого мангуста, наблюдающегоза мышью. – Что заставляет тебя так думать? – довольно сухо спросил Юдхиштхира, которому вовсе не понравилось чувствовать себя неудачливой мышью. На лице Кришны появилось хитрое и понимающее выражение человека, угадавшего правила новой игры и готового им следовать до поры до времени. – Ну, если Анга-радж Карна в полном порядке и больше не желает поддерживать своего друга, это многих заставит задуматься. Конечно, это даже близко не сравнится с тем, что случилось бы, если бы великий Бхишма покинул царя Дхритараштру, но... положение трона Хастинапура несколько пошатнулось, не правда ли? – Да. Драупади едва слышно фыркнула, а Юдхиштхира подумал, что воистину над троном Хастинапура нависла тень, которая не могла бы присниться дяде Дхритараштре или Шакуни с Дурьодханой даже в страшном сне: старший сын Панду, о котором раньше никто ничего не знал. Если, конечно, Карна захочет признать себя наследником и принять их родство, напомнил себе Юдхиштхира, и в его сердце вновь заклубилось томительное беспокойство. Конечно, Арджуна был прав, и реакцию Карны на признание, особенно сразу после разрыва с Дурьодханой, стоило считать... благосклонной. Глупо было ожидать более радушного приёма, ведь даже человек, которому на голову свалилась груда богатств, сначала вскрикнул бы от боли и лишь потом обрадовался неожиданной удаче. Если Карна сочтёт их богатством, а не бесполезной обузой, как корону и Ангу, которые были для него лишь дополнением к праву держать в руках оружие и участвовать в сражениях. Раньше, когда они жили в Анге и не имели ничего, кроме брахманских одежд и еды на день, Юдхиштхира бы почти не сомневался в том, что старший брат примет их. Но с той поры случилось достаточно событий, которые могли изменить его сердце, а кроме того Юдхиштхира знал, что ложь разъедает любовь не хуже ртути, убивающей даже золото. Всё ещё колеблясь, он пристально изучал Кришну, который лишь вопросительно приподнял бровь в ответ. – Мадхава, что ты имеешь в виду, говоря о положении трона Хастинапура? – спросил Арджуна. – Если ты знаешь... просто скажи об этом. Кришна весело рассмеялся, положив руку ему на плечо. – Я знаю столько самых разных вещей, Партха, что если начну говорить о них, то мы останемся в этой комнате на несколько десятилетий, если не столетий! – затем он оглядел их всех и улыбнулся шире с едва заметным насмешливым снисхождением. – Но, наверное, ты всё же подразумеваешь, знаю ли я, что Анга-раджа Карну родила тётушка Кунти. В этот момент Юдхиштхира ощутил одновременно облегчение и стыд за то, что пытался увильнуть от правдивого признания, пусть с помощью лишь умолчания. Он мимолётно подумал, что скоро начнёт ненавидеть умолчания, как невкусную еду, которую приходится есть через день. Краем глаза он заметил широкую улыбку Драупади, тоже несомненно обрадованную таким поворотом разговора. – Откуда ты знаешь?! – воскликнул Бхима. – Если только Арджуна не распустил язык, а он этого не делал. Кришна махнул рукой, словно речь шла о безделице, не заслуживавшей внимания. – О, достаточно было взглянуть Анга-раджу в лицо, когда мы встретились на сваямваре, чтобы узнать сияние Сурьи. Дальше всё стало очевидно. Бхима густо покраснел, проворчав что-то о том, не всем же обладать орлиным глазом. Арджуна же очень внимательно смотрел на Кришну. – Но почему ты ничего не сказал раньше? Ему? Нам? А если бы мы ничего не знали и считали его врагом?! – Потому что это был не мой секрет, Партха. Что бы ни говорили обо мне, я никогда не раскрываю чужие секреты без разрешения. И если бы тётушка Кунти не осмелилась вам признаться, – его лицо на несколько мгновений стало печальным, – что ж, наверное, всем вам пришлось бы испытать большую боль. Но, к счастью, ей хватило силы духа. – Он вновь оживился. – Но не будем об этом. Итак, что у вас вышло? Брат Карна не сильно обрадовался вашему признанию? И даже трон Хастинапура не послужил убедительным доводом? Арджуна только фыркнул, и Юдхиштхира тоже насмешливо покачал головой. – Мы ещё не говорили о троне Хастинапура. Он отдал бы своё право наследования и Индрапрастху в придачу без колебаний, если бы их потребовали в качестве платы за признание Карны. Но никакие земные блага не пробудили бы в их старшем брате любовь, как золотые монеты не стали бы топливом для костра. Юдхиштхира понимал это, и потому волновался и за своё сердце и за младших, особенно за Арджуну и Накулу, для которых отвержение могло оказаться особенно болезненным. По крайней мере, попытался он утешить себя, больше не стоило опасаться, что право на них будет передано Дурьодхане. Хотя бы в этом Юдхиштхира не сомневался. Чуть тряхнув головой, Арджуна подался к Кришне. – Мадхава, может быть, ты поговоришь с ним? Твоё слово способно смирять горные реки и упрямых царей. – О, – с сожалением протянул Кришна. – Я с удовольствием готов помочь вам... но, Партха, боюсь, сейчас есть другое дело, которое меня ждёт. Я вдруг понял, что уже очень много времени не видел тётушку и весьма соскучился по ней, а потому должен навестить её. Немедленно. Я отправлюсь в Хастинапур завтра же с утра, а брат Карна вряд ли захочет разговаривать с кем-либо до того времени. Юдхиштхира встревожился, разом вспомнив о матери и о тех пока не до конца ясных событиях, из-за которых Карна оказался в Индрапрастхе, а её заперли в Хастинапуре. – Маме угрожает опасность? Бхима тоже резко вскинулся, и Накула с Сахадевой встревожено выпрямились, готовые немедленно вскочить на ноги. Пальцы Драупади тревожно сжали ладонь Юдхиштхиры, будто пытаясь найти опору. Кришна задумчиво покачал головой, словно прислушивался к далёкому звуку, потом пожал плечами. – Не думаю, что стоит переживать за здоровье тётушки, она наверняка в полном порядке. Но порой боль души много сильнее страданий тела, и я считаю, что должен удостовериться в её благополучии. Если вы хотите, чтобы я передал что-то вашей матери или, может быть, другим родственникам, я сделаю это с радостью. ...должен быть отправлен в Хастинапур и отдан в руки... Юдхиштхира содрогнулся, ярко увидев перед собой Карну, залитого кровью и потом, дрожавшего от непереносимого страдания, но упрямо стоявшего на ногах. – Доспех и серьги Сурьи-дэва, – он услышал, что собственный голос звучит хрипло. – Их нужно вручить Дурьодхане. Карна клялся отдать ему свою жизнь – и отдаёт. Его сердце заныло от того, насколько жутким было это решение, и если бы только Юдхиштхира мог заплатить за свободу Карны собственной кожей, то сделал бы это. Но он знал, что никто не может платить собой за чужую свободу, и никто не запретит человеку назначить свою цену самому. Драупади погладила его по запястью, и Юдхиштхира был благодарен за её молчаливую поддержку. – Как непредусмотрительно, – протянул Кришна с лёгкой усмешкой. – Кажется, брат Карна совсем не подумал о том, что Дурьодхане его доспех окажется маловат. Бхима захохотал, и через несколько мгновений они все присоединились к нему. Их смех родился больше из напряжения, чем из радости, но принёс облегчение. Отсмеявшись, Кришна повернулся к Юдхиштхире: – Я отвезу брату Дурьодхане предназначенный ему дар. И обязательно расскажу вам потом, как ему пришлась обновка. А теперь, с вашего позволения, мне нужно собираться. Ты можешь составить мне компанию, Партха, – он ласково улыбнулся Арджуне, который закивал в ответ с нескрываемым рвением. Они ушли, а следом поднялся Бхима. – А вам надо отдохнуть, – заявил он, опуская руки на плечи Накулы и Сахадевы и вздёргивая обоих на ноги. – Пошли, я уложу вас и сам сделаю для вас ладду. – У меня не хватит сил варить ещё и противоядие. Однако благодарность, звучавшая в голосе Накулы, убила подначку. Бхима ухмыльнулся, тряхнул его за загривок и вжал лицом себе в шею. – К слову о ладду, брат Юдхиштхира. Я уверен, если передать немного Карне, он подобреет. Знаешь, люди всегда добреют от хорошей еды. – Я прикажу слугам. Бхима увёл младших, оставляя Юдхиштхиру с Драупади. – Что ж, я рада, что вы наконец смогли открыться, господин мой, – понимание в её голосе пролилось на его сердце прохладным бальзамом. – И я уверена, что когда Анга-радж... когда Карна придёт в себя, то с радостью приветствует вас, как своих братьев. А сейчас, чтобы тебе было проще ждать его решения, удели время Индрапрастхе. Даже если на берегу случился пожар, река продолжает нести свои воды к океану, а царским заботам нет конца. – Воистину, – улыбнулся Юдхиштхира, признательный ей за возможность отвлечься от тревожных переживаний. Его опыт говорил, что не придумали ещё лучшего лекарства от душевного томления, чем аскеза или рутинная работа, требующая внимания и усидчивости, но не сильных чувств. Драупади усмехнулась ему в ответ. – Итак... Появление служанки прервало её. – Царь, царица, во дворец пришли две женщины, Абхилаша, дочь Ашоки, и Вришали, дочь Вришабхану. Они ищут Анга-раджа Карну. – Итак, нам определённо есть, чем заняться прямо сейчас, господин мой, – невозмутимо закончила Драупади. *** Возвращение Карны во дворец вызвало радостное оживление. Слуги окружили его, в мгновение ока подав всё для умывания и собрав завтрак, словно только того и ждали. Впрочем, они наверняка ждали, понял Карна, когда вспомнил вчерашние подносы с едой. Ополоснув руки и лицо, он принялся за еду, и только прожевав первую порцию, до конца осознал собственный голод. – Простите, царь. Урожай только готовятся собрать, поэтому не сердитесь на скудость блюд. По мнению Карны, завтрак был обилен, пускай и не мог состязаться с царскими пирами в Хастинапуре. Но служанки хлопотали над Карной, словно он был их потерянным братом, вернувшимся из странствий, и норовили подложить ему ещё кусок. Даже в Анге, когда через какое-то время слуги полюбили его, он не встречал такой вольности, не говоря уже о хастинапурском дворце, где люди порой старались лишний раз не шевелиться, чтобы не привлечь к себе внимания. Такое расположение озадачило и встревожило Карну: он испугался, не объявил ли уже Юдхиштхира о найденном старшем брате. – Почему вы так радуетесь мне? Я враг... был врагом вашего владыки, – спросил он служивших ему девушек. Та, что была чуть побойчее, одарила его искренней улыбкой, словно пышной розой. – Но ведь ты больше не враг ему, царь. Ты поссорился с принцем Дурьодханой и привёл к нам наших родичей. Мой племянник, сын моей старшей сестры, пришёл вместе с тобой. Спасибо, царь! – она глубоко поклонилась ему. Карна скупо кивнул в ответ. Слова служанки заставили его облегчённо вздохнуть, поскольку никто ещё явно не узнал правду, но воспоминание о ссоре с Дурьодханой и пережитой боли сжало сердце холодным кулаком. Дурьодхана, несомненно, считал его предателем и в отместку наказал царицу Кунти... наказал его мать. Еда разом перестала казаться такой вкусной, какой была минуту назад, и Карна закончил завтрак очень быстро, почти не замечая, что глотает. Потом служанки унесли подносы с пустой посудой и девушка, которой Карна привёл племянника, сказала: – Царь Юдхиштхира спрашивает, согласны ли вы говорить с ним. – Да! Да, и немедленно. Юдхиштхира пришёл не один, они снова были все вместе, впятером. До их появления Карне казалось, будто он понял, что должен сказать, но всё равно смешался, смотря в лица принцам Пандавам и встречая пристальные ответные взгляды. Бхима усмехался слегка, как будто не сомневаясь в том, что всё хорошо, Арджуна тоже улыбнулся, но немного неуверенно. Накула переминался с ноги на ногу и кусал губы, а что думал Сахадева, Карна, как обычно, угадать не мог. За спокойным видом Юдхиштхиры чувствовалось напряжение. – Моё почтение... как я должен обращаться к тебе и приветствовать тебя? – его голос, впрочем, прозвучал вполне нейтрально. Помедлив и собрав вдруг начавшие разбегаться мысли, Карна ответил: – Я думаю, так же, как раньше. Затем он жестом пригласил их располагаться. Усмешка Бхимы погасла, Арджуна нахмурился, а Накула уставился в пол. Юдхиштхира неторопливо устроился на кушетке, кивнув остальным, чтобы те последовали его примеру. Карне показалось, что воздух зазвенел от внезапного напряжения, повисшего вокруг как туча встревоженных насекомых. – Значит ли это, что ты не желаешь признать нас братьями? – теперь в тоне Юдхиштхиры тревога слышалась почти открыто. – Нет, – быстро сказал Карна. Сжал, а потом разжал пальцы на подлокотниках стула, потом снова посмотрел Юдхиштхире в глаза. – Я готов почитать и любить царицу Кунти, как свою мать. И вас – как своих братьев. Но я всю жизнь был сыном колесничего Адирадхи и его жены Радхи, и хочу, чтобы для всех прочих всё так и осталось Юдхиштхира разглядывал его с непонятным выражением на лице, и Карна забеспокоился, что его ответ прозвучал неправильно и слишком неприветливо. Собственные слова показались ему пустыми ореховыми скорлупками, из которых выели ядро, а ведь он хотел сказать, что действительно любил сыновей Панду, уже давно, ещё с тех пор, когда они пришли к нему в Ангу. – Я не отворачиваюсь от вас и нашего родства, – торопливо добавил Карна. – Тигр не может отбросить клыки и когти и превратиться в лошадь. И я... люблю вас. Но стало бы бесконечной неблагодарностью, если бы я отказался от людей, которые вырастили меня, ради царского имени. Я превратил бы в прах всю свою борьбу за право быть тем, кто я есть, если бы перестал называться сыном колесничего. Он почти умоляюще посмотрел на Арджуну, ведь тому случалось угадывать о сердцах людей такие вещи, которые, казалось, не смог бы разглядеть никто. Арджуна должен был понять! Бхима вдруг рассмеялся. – А хорошая у него отговорка, брат Юдхиштхира? – он смачно хлопнул брата по плечу. – Нам с тобой остаётся только завидовать, а? Арджуна фыркнул и вскинул к лицу кулак, пытаясь изобразить кашель, но махнул рукой и рассмеялся открыто, с видом одновременно весёлым и извиняющимся. На лице Юдхиштхиры тоже пробилась улыбка, а Накула с Сахадевой радостно переглянулись. Душное напряжение лопнуло как мыльный пузырь и улетело в окно невесомым облаком брызг. Чувствуя облегчение, но и замешательство, Карна смотрел на них. – Я не понял эту шутку, принц Бхима... Бхима. – Он имел в виду, что ты ловко отделался от опасности ввязаться в грызню за корону Хастинапура, – весело пояснил Арджуна и вдруг подмигнул Карне. – Твои родители, Радха и Адирадха, заслуживают всяческого почтения, и мы просто не можем настаивать на том, чтобы ты от них отказался ради такой сомнительной радости. – За корону Хастинапура? Эта шутка оставалась по-прежнему странной. Улыбка Юдхиштхиры померкла. – Наша мать родила тебя до брака от Сурьи-дэва с помощью священной мантры, так же, как если бы это была нийога. Это значит, что по закону ты – сын Панду, и ты старший. Корона Хастинапура после смерти Дхритараштры должна перейти к тебе, – Карна в ошеломлении смотрел на него, не зная, что думать, а Юдхиштхира, немного помедлив, добавил: – Именно поэтому мы не признались тебе сразу. Твоё появление было тревожным, и пускай я никогда не жаждал титула наследного принца, но и передать его недостойному не мог. Признаю, я опасался, что ты можешь отдать корону Дурьодхане, а вместе с ней и наших младших братьев. Я счёл, что сначала должен узнать тебя лучше и добиться твоей благосклонности. Это было моё решение, не нашей матери, и теперь я прошу простить меня за него. Карна уставился на свои руки, снова сжавшиеся в кулаки. Напомнив о Дурьодхане и разбившейся дружбе, Юдхиштхира задел рану, которая ещё даже не начала затягиваться. Опять вскипела обида за то, что братья не пришли к нему, вынудив пережить лишние годы одиночества, когда у Карны не было ничего и никого, кроме Дурьодханы. Но в то же время Карна помнил, что его не оставили в одиночестве и подарили кабинет Видуры, признание Арджуны и семейный очаг в приюте паломников в Анге, уже даже после того, как он позволил вспыхнуть пламени Варнавраты. Кроме того, оглядываясь в прошлое, Карна не мог с уверенностью сказать, что опасения Юдхиштхиры росли на пустом месте. Карна вдруг осознал, что с трудом вспоминает того себя, каким он был несколько лет назад – обиженного, озлобленного и бесконечно одинокого, всё ещё оплакивавшего разрыв с учителем. Возможно, Юдхиштхира поступил мудро, сначала успокоив его сердце, и лишь потом раскрывшись, хотя признавать это было неприятно. Карна вновь поднял на него взгляд, и Юдхиштхира встретил его со спокойной твёрдостью. – Ты действительно считал меня дурным человеком. – Непонятным, – поправил Юдхиштхира. – Как неведомого зверя в зачарованном лесу, от которого неизвестно чего ждать. Мне понадобилось немало времени, чтобы разобраться в тебе, и, признаюсь, твоя привязанность к Дурьодхане не облегчала мне задачу. Коротко хохотнув, Бхима покачал головой. – А представьте рожу Дурьодханы, когда он узнает, что всё это время дружил со своим главным соперником? – Он не узнает! – отрезал Карна. Их смех резко оборвался, и лишь Юдхиштхира, который даже не улыбнулся, продолжал внимательно смотреть на него. Карна прерывисто вдохнул, пытаясь успокоиться. Они считали себя врагами Дурьодханы, и теперь Карна не мог не признать, что тот заслужил подобное отношение. Дурьодхана ненавидел сыновей Панду, презирал их за лучшие их достоинства, которым мог бы позавидовать любой человек. Карна воистину знал это, и так же знал, что должен защищать братьев, ведь таков долг старших по отношению к младшим. Мысли о застарелой вражде царской семьи Хастинапура заставляли его сердце кровоточить как никогда раньше. Даже если Карна отказал Дурьодхане в дальнейшей поддержке, даже если оказался обманут, он не мог и не хотел забыть дружбу или убить привязанность в своей душе. – Дурьодхана никогда не узнает, что я – сын Панду, – наконец сказал он, когда уверился, что справится с собственным голосом. – Наверное, нам лучше не говорить о нём. – Ты отдал ему доспех и всё ещё считаешь, что должен ему?! Карна посмотрел на Накулу и тот сник, бросив на Бхиму жалобный взгляд явно в поиске поддержки. Арджуна опустил руку младшему на плечо и тихо сказал: – Воистину, счастлив тот, кто получит твою преданность, Карна. Я не стану говорить с тобой о Дурьодхане после, но сейчас скажу – он глуп, что не оценил этого. Даже если и так, это не уменьшало боль, подумал Карна. Снадобья Накулы вернули покров из кожи его телу, но его душа продолжала пылать, ободранная не меньше. – Сожалею, но всё же придётся поговорить о нём ещё какое-то время, – сказал Юдхиштхира. – Мы по-прежнему хотим знать, что произошло в Хастинапуре, когда ты уводил людей. Карна вскинулся, вновь разом вспоминая о царице Кунти и её наказании. – Я должен вернуться! – Нет! – Юдхиштхира вскинул руку, словно хотел прижать его к стулу и не пустить. – Нет, прошу тебя. Нельзя спешить, перебираясь через болото. Мама велела передать, что мы не должны пытаться забрать её. И твоё возвращение может ей повредить, если всё так, как я предполагаю. Расскажи, что случилось. Медленно Карна откинулся обратно, старательно унимая разгоревшееся беспокойство и желание видеть царицу Кунти, поговорить с ней. Помолчав некоторое время и собравшись с мыслями, он коротко пересказал события, начиная с того момента, когда царь Шакуни передал ему приказ Дхритараштры. Карна старался говорить как можно суше, выпустив всё, что касалось его собственных чувств по поводу этого повеления, политики Хастинапура и Дурьодханы. Наверное, мимолётно подумал он, у него вышло не очень хорошо, во всяком случае, если судить по тому, как потемнел Бхима, и как хмурился Арджуна, и как переглядывались Накула с Сахадевой, явно кусая себя за языки, чтобы молчать. – Если царицу Кунти наказали за моё решение... – начал Карна, рассказав до конца, но Юдхиштхира перебил его: – Её наказали за её решение, даже если изначально ловушку расставили для тебя. Шакуни не нужен независимый царь Анги, который может заключить союз с его врагами, – Юдхиштхира неожиданно усмехнулся краем рта. – Который заключил союз с его врагами, верно? Ты нарушил приказ Дхритараштры, и это было хорошим поводом объявить тебя врагом и лишить короны, если не головы. Я не сомневаюсь в твоём искусстве, Карна, но не ты должен стать судьбой дедушки Бхишмы, а значит, Анга-Прадэш пал бы. Мама не могла этого позволить и взяла вину на себя, это было её собственным решением. И я повторю: тебе нельзя возвращаться в Хастинапур. Ты навредишь ей, если попытаешься оспорить её слова, ведь таким образом выставишь её лгуньей, заступившейся за преступника, а не доброй царицей, снизошедшей к страданиям подданных. Кроме того, если тебя отравят, то её жертва станет напрасна, а дядя всё равно не позволит маме приехать к нам. Он наверняка сердит на неё, кроме того, не захочет лишиться заложницы, – на последних словах в голосе Юдхиштхиры прорезалась горечь, и Карна невольно опустил голову, потому что, так или иначе, он был с теми, кто разлучил царицу Кунти и её детей. В его сердце толкнулась осторожная и нежная, как недавно поднявшийся из земли росток, благодарность. Даже если царица Кунти не была всесильным божеством и много лет назад оказалась слишком слаба, чтобы оставить Карну при себе, теперь она делала для него всё, что могла. Карне хотелось возразить Юдхиштхире и поехать в Хастинапур, чтобы забрать её, отбить, если понадобится, и привезти в Индрапрастху. Это было бы только правильно. – Неужели вы не волнуетесь о ней? – Конечно, мы волнуемся! – обиженно воскликнул Арджуна. – Но Мадхава отправился в Хастинапур, и всё, что нужно сделать, он сделает лучше нас. – Васудева Кришна здесь? – Был здесь, но уехал утром. Помимо прочего, он повёз Дурьодхане твой доспех, – подтвердил Юдхиштхира. – Карна, пожалуйста, дождись его возвращения, и тогда уже решай, должен ли ты отправиться в Хастинапур, или в Ангу, или остаться здесь. К слову, если хочешь знать моё мнение, тебе стоит вернуться в Ангу: когда царство лишено царя, это всё равно, как если оно лишено солнца. Карна молчал, не желая признавать поражение, но понимая, что дождаться Кришну будет лучшим из того, что он может сделать прямо сейчас. Бхима вдруг широко ухмыльнулся – А чтобы тебе не было скучно ждать, мы тебя всё-таки женим. Эти слова зажгли в разуме Карны страшное подозрение. – Я же не должен жениться на вашей... на царице Драупади?! Даже если это не было грехом, даже если речь шла о его кровных братьях, мысль о том, чтобы делить женщину с несколькими мужчинами была слишком дика для него. – Нет! Ответ прозвучал изумительно слаженно, и вызвал у Карны огромное облегчение. – Я говорю о твоих невестах, – проворчал Бхима. – Ты должен уже на них жениться. И попросить прощения, они обе переволновались не меньше нас! С женщинами так нельзя. – Ни в коем случае, – подтвердил Арджуна. – Обе? Только сейчас Карна подумал об Абхилаше и Вришали одновременно, осознавая присутствие их обеих в своей жизни. Бхима закатил глаза, а остальные переглянулись с таким видом, что судьба царицы Кунти вдруг перестала казаться Карне его самой большой нынешней заботой. *** Очевидное намерение младших сосватать их старшего брата как можно более шумно и весело оказалось безжалостно разбито и развеяно прахом: Карна управился сам. Вечером того же дня Юдхиштхира нашёл его в саду в обществе госпожи Абхилаши и Вришали, обсуждавших что-то с серьёзным видом. Когда Юдхиштхира приблизился, Карна слабо улыбнулся и, чуть запнувшись, признался, что нуждается в совете по части своей свадьбы. – Бхима будет разочарован. И Накула. О, полагаю, и Арджуна, – пробормотал Юдхиштхира, поздравив их, а Карна лишь самую малость сухо ответил: – Я догадался об этом. Юдхиштхира порадовался про себя, что всё разрешилось так быстро и легко, поскольку новости о родстве вряд ли прибавили Карне умения понимать шутки их братьев. Сложность была в другом: царские свадьбы не проводились на скорую руку и требовали куда большего размаха, чем Карна привык. Не говоря о том, что в Индрапрастхе из всех родителей присутствовал только господин Вришабхану. Но свадьба сначала с Вришали была нежелательна, ведь первой жене пришлось бы выполнять основную часть обязанностей царицы, с чем, разумеется, дочь генерала справилась бы лучше, чем дочь обычного, пусть даже добродетельного и уважаемого человека. Также Карна просто не хотел жениться без присутствия собственных отца и матери, а пригласить Радху и Адирадху в Индрапрастху оказалось невозможно из-за распоряжения Дхритараштры, не говоря о Кунти. И вообще свадьба царя Анги в Индрапрастхе стала бы крайне неразумным поступком, поэтому в итоге Юдхиштхира отправил Лиллу следом за Кришной с просьбой передать известия о сговоре сына всем заинтересованным лицам. Карна же отослал вести и все сопутствующие приказы в Ангу. Дальше им оставалось только ждать, как решится дело в Хастинапуре. Забот, чтобы развеять томительное ожидание, хватило всем, даже Карне, который как будто смирившись с невозможностью поединка с Арджуной, теперь пытался соревноваться с ним всеми иными доступными способами. Юдхиштхире пришлось несколько раз мягко отклонять его предложения повоевать за Индрапрастху, напомнив, что это не пройдёт незамеченным и даст слишком много поводов задавать ненужные вопросы. И, конечно, они разговаривали, много и о разном, стараясь заново приноровиться друг к другу. Казалось, что знание о родстве должно облегчить взаимопонимание, но на самом деле Юдхиштхира обнаружил, что всё оказалось наоборот. Он чувствовал себя так, словно вдруг шагнул с твёрдой дороги на топкий торф и теперь вынужден пробираться осторожно и щупать палкой почву под ногами. Мелочи, о которых раньше они не задумывались – приветствия, подначки, благословения старших младшим и подобные вещи – вдруг стали обозначаться и мешать в самые неожиданные моменты. Несмотря на признание отношений и родства, Юдхиштхира видел, что он с братьями и Карна по-прежнему разделены. Он понимал, что это естественно, что отношения выращиваются и лелеются, как рис на полях, а не расцветают в одно мгновение, но не мог избавиться от лёгкого привкуса разочарования. Абхилаша и Вришали тоже оставались в царском дворце, проводя много времени с Драупади. Дочь Ашоки, казалось, пыталась в самое короткое время постичь и вобрать весь опыт подъёма Индрапрастхи из ничего. Нередко теперь Юдхиштхира, приходя к жене, заставал их за беседами о том, как следует следить за нечистыми на руку торговцами и землевладельцами и на что лучше пускать полученные от них средства. Так же вышло и в тот раз: он прошёл в сад, который Драупади во время беременности стала предпочитать дворцовым покоям, если дождь или холод не загоняли её под крышу, и нашёл жену в обществе будущих невесток. Драупади говорила с Абхилашей о порче продуктов в хранилищах, подкрепляя слова аккуратными, но сильными жестами кистей рук. Их беседа казалась мирной, но Юдхиштхира уловил напряжение Драупади, скрытое, однако теперь, когда он узнал душу и тело жены, внятное ему. Вришали сидела чуть в стороне, впрочем, тоже внимательно прислушиваясь и слегка хмурясь. Поскольку его привели сюда не царские заботы, а простое желание увидеться, Юдхиштхира не стал прерывать Драупади, вместо этого остановился рядом с Вришали. Та вскинула на него взгляд и поспешно поднялась, кланяясь. Юдхиштхира успокаивающе покачал головой и пригласил её снова сесть. Некоторое время они молчали, наблюдая за беседой, потом Вришали вдруг заговорила: – Я никогда не думала, что у царей так много забот. Не таких, как у крестьян или ремесленников, но от этого едва ли более простых, – она чуть опустила голову и теперь смотрела на Юдхиштхиру из-под опущенных ресниц. – Раньше мне казалось, что те, кто родились в царских семьях, на самом деле… – Воинственные бездельники, – усмехнувшись краем рта, закончил он, когда Вришали замялась. – Прошу прощения. Её голос был тихим, но твёрдым, и это сказало ему, что он правильно угадал конец фразы. Юдхиштхира вздохнул, чувствуя себя слегка уязвлённым, несмотря на то, что ему не в чем было упрекнуть себя или братьев. Он задумался о том, сколько ещё его подданных так же не верят ему и сколько на свете людей, разочарование которых в царской защите оправдано. Это было неправильно. Увы, Юдхиштхира не обладал властью изменить окружающий мир в одно мгновение, и всё, что ему оставалось – выполнять свой долг как можно лучше, чтобы хоть немного восстановить правление праведности. – Если ты так не доверяешь царям, зачем согласилась стать женой одного из них? – спросил он после короткой паузы. Юдхиштхиру действительно волновал этот вопрос. Он сомневался, что Вришали согласилась бы на брак из корысти или по иным дурным причинам. Хотя Юдхиштхира мало знал её, скудные первые впечатления склоняли его к мысли, что у дочери Вришабхану хватает решимости и способности различать путь дхармы, даже если она не родилась в касте брахманов или воинов. Но Юдхиштхире не хотелось бы, чтобы Карна получил жену, которая станет его осуждать. Вришали снова покосилась на него с явным колебанием. – Почему ты спрашиваешь, царь? – Потому что Анга-радж Карна – мой… – он запнулся, осознав, что не может назвать Карну братом, обещав молчать, и тем более другом, потому что на самом деле их связывали иные узы. А ещё другом Карну звал Дурьодхана, и теперь подобное обращение от другого царя могло насторожить Вришали. – Анга-радж Карна близок мне, и меня волнует его судьба. Вришали помолчала, задумчиво пропуская кончик густой косы между пальцев. Её волосы были не такими блестящими, как у Драупади, и не струились сияющим шёлком. – Радхея был счастлив, когда жил в доме госпожи Радхи, несмотря на все трудности. Корона и милость принца Дурьодханы не принесли ему радости, но заставили страдать. Радхея не откажется от короны, потому что считает её своим долгом и потому что всегда жаждал воинского признания, а одно невозможно без другого. А я хочу, чтобы он снова стал счастлив, царь, как когда мы жили рядом, чтобы вспомнил, как это было тогда. Благодаря мне. И ещё, – она вдруг взглянула на Юдхиштхиру с неожиданным вызовом, – может быть, я не хочу, чтобы вы, цари, забрали сына колесничего Адирадхи у нас целиком. Несколько мгновений они с Юдхиштхирой смотрели друг другу в глаза, потом Вришали словно спохватившись снова опустила ресницы. – Я прошу прощения, если мои слова непочтительны. Впрочем, Юдхиштхира ясно чувствовал, что это не было признанием поражения или даже отступлением. – Мы никогда не сможем забрать его у вас целиком. Потому что воистину его старший брат не умел не делиться жаром своего сердца, как его отец Сурья-дэв не мог утаить половину света солнечной колесницы, проводя её по небосводу. И даже если бы Карна согласился сесть на трон Хастинапура, часть его всегда бы осталась с людьми, среди которых он вырос. Юдхиштхире показалось, что по губам Вришали мелькнула слабая улыбка, но если и так, она спрятала её слишком быстро. – Господин мой! Драупади наконец заметила его и быстро поднялась. Абхилаша обернулась и тоже вскочила, чуть вспыхнув. – Моё почтение, царь. – Карна с Арджуной вернулись с границы, – сказал Юдхиштхира, кивнув ей. К счастью, всё прошло мирно, им не пришлось сражаться с незваными гостями, поэтому можно было сделать вид, что Арджуна всего лишь показывал почётному гостю окрестности. И судя по всему, они даже хорошо провели время, чему Юдхиштхира почти завидовал. – Тогда с вашего позволения мы оставим вас. Царь, царица. Когда они ушли, Юдхиштхира сел возле жены, ласково взяв её за руки, всё ещё чуть напряжённые. – Тебе не нравится госпожа Абхилаша? – прямо спросил он. Сам он не мог до конца определиться с отношением к дочери Ашоки. Она умела держать себя в руках с должной скромностью, но на самом деле была упряма и вспыльчива, и сам он вряд ли пожелал бы связать себя узами с такой женщиной. Но она любила Карну, и из неё могла выйти хорошая царица, которая способна справиться с царством, пока муж на войне. – Это я не нравлюсь ей. Драупади сердито нахмурилась, потом улыбнулась, но в её взгляде по-прежнему плескалась тень. Юдхиштхира вздохнул. Он считал, что его жена не может не нравиться, что только каменное сердце не дрогнет при встрече с её чистотой, нравом и красотой. Однако он не был слеп и видел, что на самом деле многие смотрят на Драупади косо, особенно женщины, в которых она пробуждала ревность. Ему не понравилось мысль о том, что будущая жена Карны тоже пустила в свою душу это чёрное чувство. – Госпожа Абхилаша завидует тебе? Помедлив, Драупади неопределённо качнула головой. – Она достаточно умна, чтобы не опускаться до этого. Но она действительно из тех людей, которым тяжело признавать чужое превосходство, и… Что ж, господин мой, признаюсь, что не пыталась смягчать себя с ней, потому что тоже завидую. – Ты?! Ничего более нелепого Юдхиштхира не слышал за всю свою жизнь. Драупади была совершенством, сосредоточением всех человеческих достоинств, она была священным пламенем на алтаре, тогда как все прочие – лишь лучинами, освещавшими дома по вечерам. Драупади вынула свои руки из его, резко поднялась и отошла на несколько шагов. – Я, господин мой. Я смотрю на Абхилашу и Вришали, которые станут жёнами Карны вместе, и думаю о том, что никто не спрашивает его, как он разделит своё сердце между ними и как станет любить сразу двух женщин. Никто не спрашивает их обеих, сумеют ли они поделить равенство перед ним. Так, как спрашивали меня и вас, – Юдхиштхира видел, как напряжена её спина, и слышал горечь и гнев в музыке голоса. Драупади шумно выдохнула, потом обернулась. – Это кажется нечестным, господин мой. Не находя слов, Юдхиштхира молчал. Он верил, что все трудности, связанные с признанием их брака, остались позади, и сам уже почти не вспоминал о них. Возможные насмешки или сплетни его не волновали, поскольку Юдхиштхира без сомнений знал, что его брак благословен, жена совершенна, а братья… с братьями он привык делить всё с детства. Даже вина перед Арджуной уже истаяла и осталась лишь тёмным воспоминанием, слабым следом в пыли. Драупади снова села рядом, строгая и гордая, как сама Сарасвати. – Прости, господин мой, что расстроила тебя. Но меньше двух месяцев осталось до тех пор, когда мне придётся подвинуть тебя в моём сердце, чтобы дать место Бхиме, несмотря на то, что я люблю вас одинаково. Я не могу не думать об этом, и близкая свадьба Вришали и Абхилаши растревожила мне душу. Желала бы я, чтобы мне не приходилось смирять своё сердце, как не придётся брату Карне. Юдхиштхира снова взял её ладони и нежно прижал к своей щеке. У него внутри всё заныло при напоминании о грядущей разлуке, и он жадно втянул запах кожи Драупади. Если бы речь шла не о Бхиме, возможно, в тот миг чёрная ревность проросла бы и в его сердце, мгновенно и неумолимо, как ядовитая колючка посреди проклятых земель. Но он не мог ревновать к Бхиме и ни к кому из своих братьев. – Я всё равно буду с тобой, – наконец сказал он, справившись со сдавленным горлом. – Даже если не первым, даже оставаясь за дверями твоих покоев – я всё равно буду с тобой. Наш сын будет. И все мы. Пожалуйста, не злись на Карну за суровость нашего брака, он не виноват. Драупади посмотрела с лёгким недоумением. – Конечно, он не виноват, – теперь её голос вновь зазвучал спокойно, словно и не было недавней вспышки. – И Абхилаша с Вришали не виноваты, а моя горечь – только моя. Что заставило тебя думать, что я могу считать иначе, господин мой? Выдохнув, Юдхиштхира неуверенно улыбнулся ей и осторожно погладил её костяшки большим пальцем. – Ну, ты относишься к Карне, – он пожал плечами, – иначе. Не так, как к другим моим братьям. Нет, ни в коем случае Драупади не была неприветлива с Карной, и тот как будто отвечал ей с полной приязнью. Однако порой, когда Юдхиштхира смотрел на них, у него возникало чувство, что он видит двух больших хищников, проходящих по обе стороны от общей границы, полных взаимного уважения, но только до тех пор, когда порог не окажется пересечён. Возможно, дело было в огненной природе обоих: ведь чтобы погасить большой пожар, ему навстречу пускают другое пламя. Юдхиштхиру всё равно огорчало такое положение вещей. – Я не могу относиться к Карне так, как к другим твоим братьям, ведь он мне не муж и не станет им, и он не пережил с нами всё, что мы пережили, – сказала Драупади. – Ты же не ждёшь, что он станет одним из вас, господин мой? – Юдхиштхира промолчал, однако она, очевидно, прочитала ответ по его лицу и покачала головой. – О нет, не жди. Карна никогда не станет для тебя тем же, чем стали остальные братья. Он рос в другом месте и с другими людьми, он не делил с вами постель, еду и родителей. Ему снятся иные сны, и ваша общая память – не дольше нескольких лет. Я вижу, что Карна любит тебя, господин мой, но он никогда не станет частью тебя, как Бхима и Арджуна, и Накула с Сахадевой. Слова Драупади были безжалостны, как отточенный клинок, и резали по живому. Но Юдхиштхира не мог оспорить, что она отсекала то, что следовало отсечь, потому что он воистину жаждал невозможного, и обманная надежда лишь выпивала его силы, как присосавшийся к корове клещ. – Как всегда ты – сосредоточение мудрости, Панчали. И, конечно, ты права. Я смирюсь с этим. Она только хмыкнула. – И чем скорее, тем лучше, господин мой. К счастью, печальные разговоры в тот вечер для него закончились. Через какое-то время Юдхиштхира в самом деле почувствовал, что ему становится легче, словно он разжал кулак и отпустил отчаянно рвущуюся из руки птицу. А вскоре в Индрапрастху вернулся Кришна. *** Карна наблюдал, как Бхима и Накула возятся в пыли. На борьбу это уже давно не походило, просто игра без мыслей о выигрыше, проигрыше или выучке. Накула извивался, как водяная змейка, кожа масляно блестела от пота, но вывернуться из рук брата так и не мог. Стоявший рядом Арджуна подбадривал его громкими криками, похожий на мальчишку, первый раз увидевшего воинские состязания. Глядя на Бхиму со стороны, Карна видел, что в том, что касается борьбы, равных ему нет, и ему самому пришлось бы изрядно попотеть даже ради ничьей. Он невольно вспомнил Ангу и ту глупую драку, и на самом дне души слабо булькнула обида на то, что тогда Бхима очевидно поддался. Очень нелепое чувство, особенно спустя почти два года, особенно рядом с Арджуной, от непосредственной радости которого улыбка сама просилась на лицо. Наконец Накула изловчился и, заехав Бхиме пяткой в колено, выскользнул из чужой хватки. Точнее, Бхима чуть разжал руки, выпуская его, и с ухмылкой наблюдал, как он с торжествующим воплем рвётся прочь. Если бы это были состязания, то такое снисхождение стало бы настоящим оскорблением, но братья не соревнуются друг с другом за то, кто лучше. – Брат Бхима слабеет. Верно, его подкосило то, что приходится ограничиваться одной порцией еды за раз, а не тремя, – сообщил Накула, подбегая к Карне с Арджуной. Его волосы стояли дыбом, словно у всклокоченного после драки барсука. Когда Карна возвращался домой в таком виде, матушка Радха с ворчанием пыталась пригладить его кудри гребнем, а то и просто пятернёй. Карна сжал и разжал кулак, останавливая едва не успевшее начаться движение руки. Накула и раньше порой вызывал у него желание пригладить ему волосы, однако сейчас проявить подобную заботу вряд ли стало уместней, чем прежде. Карне вообще то и дело приходилось сомневаться в том, что теперь считать или не считать уместным, особенно на глазах у возможных шпионов. Порой он сожалел о времени, когда они все вместе оставались в Анге. Тогда приходилось тяжело, но легко в его жизни всё равно никогда не было, а он хотя бы чувствовал под ногами почву и знал, как себя вести. Арджуна рассмеялся: – Это ты стал ловчей, – и пригладил Накуле волосы. Карна вздохнул про себя. Подошёл Бхима, обсыпанный песком и пылью, ткнул Накулу в бок, словно говоря «не зазнавайся», и окинул Карну с Арджуной цепким взглядом. – Сами-то разомнётесь? Давненько я не любовался на стрелы Арджуны, а на твои и того дольше. Арджуна крутнулся ярким волчком, подался к Карне с нескрываемым предвкушением в глазах, и Карна ощутил, как напрягается спина, и прежняя ровная радость жалобно звенит, готовая порваться. – Не хочу, – коротко ответил он, уставившись на ограду ристалища. – Покорнейше прошу простить, – Бхима звонко хлопнул ладонями, складывая руки, – да только ты врёшь. И это видно каждому, у кого есть хоть бы один полуслепой глаз. И если ты считаешь, что победишь только потому, что Арджуна младше... – Я не считаю, – резко перебил Карна. Бхима, конечно, был прав. Разочарование точило его душу, и если деревья умели чувствовать, то наверняка именно так ощущали в себе грызущих стволы жуков. Всю жизнь Карна желал доказать своё превосходство, чтобы каждый человек Арьяварты признал его талант и право, от великого Бхишмы до последнего батрака. Всю жизнь Карна соперничал с Арджуной, отказаться от этого было непросто, его сердце по-прежнему то и дело высекало искры вызова, словно хорошее огниво. Но поединок нынче стал невозможен. – Я не хочу состязаться Арджуной. Он просто не мог. Уже в тот момент, когда Карна ещё ничего не знал, был обижен и полон гнева, а царица Кунти предложила свою материнскую заботу, он бежал прочь, предчувствуя, что её любовь погасит пламя его ненависти. Так и вышло в итоге, и теперь было невозможно поднять руку на Арджуну, пустить в него охваченную яростным огнём стрелу, чтобы ранить, унизить, разорвать плоть и раздробить кости. Карна хотел растоптать воина, что стоял на его пути и не давал пройти, и которого на самом деле никогда не существовало. Выжечь из мира своего младшего брата, доброго и сильного, и готового расплакаться из-за чужих страданий или пройти через унижения ради чужого счастья, Карна не желал даже ради признания своих способностей всей Арьявартой. Он оказался совершенно не в силах это объяснить. Карна покосился на Арджуну. Плечи того немного поникли, а на лице ясно читалось разочарование. Накула сердито нахохлился и прикусил губу, а Бхима с громким стоном закатил глаза. – Иногда мне хочется сунуть тебя головой в конскую поилку! – Это очень, очень непочтительно, Бхима, – укоризненно возразил Арджуна, однако по его губам мелькнула слабая улыбка. – Уверяю, я сделаю это очень почтительно, преисполнившись уважением в моём сердце! – Ты можешь попробовать, – тихо сказал Карна, надеясь, что его весьма вероятный проигрыш послужит хоть каким-то извинением перед Арджуной. Бхима упёр кулаки в бока. – Прямо сейчас? Наверное, стоило поговорить об этом с Юдхиштхирой, подумал Карна. Юдхиштхира всегда умел находить понятные каждому объяснения, и в этот раз, возможно, тоже сумел бы их выстроить. Но Карна не хотел выглядеть беспомощным в глазах младшего брата, довольно было и того, как Юдхиштхира наставлял его в царских делах и вёл обратно на путь дхармы, который он оставил ради Дурьодханы. Бхима встряхнулся, поднял и опустил руки. – Только сначала корону сними, нечего ей мокнуть зря. Сойтись они не успели, к ристалищу быстрым шагом приблизился Сахадева, слегка улыбнувшись Карне. – Кришна вернулся. Только что въехал в город и скоро будет у ворот дворца. Переглянувшись с братьями, Арджуна сорвался с места. Васудева Кришна ничуть не изменился с их последней встречи, и когда он широко улыбнулся Карне, все обиды и сложности общения с братьями показались тому глупостью, которую он сам себе вообразил. Не могло быть у них быть никаких трудностей, потому что они любили друг друга. – Приветствую... – Кришна выразительно поднял бровь, взглянув на Юдхиштхиру. – Анга-радж, – коротко сказал тот. Кришна поднял бровь выше и улыбнулся с очень понимающим видом. – Приветствую, Анга-радж Карна. Он знал. Карна сдержанно поздоровался в ответ и сел, разглядывая его с некоторой настороженностью. Васудева Кришна тоже был его братом, и это стоило считать великой честью, но Карна невольно вспоминал все сплетни, в которых говорилось, будто ничто не доставляет Кришне такого удовольствия, как устраивать неприятности и ставить приличных людей в неловкое положение. – Мне очень жаль, Анга-радж, но я должен сказать, что с твоим подарком Дурьодхане случилась... случилось нечто непредвиденное. – Что?! Карна подался к нему, впившись взглядом ему в лицо. Глаза Кришны были всё так же темны и непроницаемы, и заглянуть в них было всё равно, что смотреть в безбрежный космос, окно в который открылось, когда принц Дхриштадьюмна пустил в небо стрелу. До головокружения. – Я сделал, как ты хотел, Анга-радж. Привёз доспех и серьги в Хастинапур и отдал принцу Дурьодхане. Но когда он взял их в руки, доспех вспыхнул и сгорел, опалив ему руки и лицо. Несильно, но неприятно. В груди Карны стало холодно и пусто, и он вдруг осознал, что всё это время надеялся пускай не на прощение, но на понимание и признание своего выбора. Однако сейчас Дурьодхана, верно, окончательно убедился, что бывший друг лгал ему и желал зла. – Я не хотел этого! – воскликнул Карна, шаря по лицам братьев отчаянным взглядом. Бхима и Накула широко и радостно улыбались, Арджуна и Сахадева пытались скрыть своё несомненное торжество, но оно светилось у них в глазах. Только Юдхиштхира не радовался, а слегка хмурился. – Конечно, ты не хотел, – подтвердил Кришна, и с его лица тоже пропал даже самый слабый отблеск веселья. – Никому в здравом уме не пришла бы мысль заподозрить тебя, Анга-радж. Сурья гневался на принца Дурьодхану и не стерпел прикосновения к броне, которой одарил другого. Сурья-дэв. Отец. Тот, чьим именем Карна клялся, что сделает всё, чтобы Дурьодхана не совершал грехов, но не сумел сдержать слово, столкнувшись с волей другого человека. Он должен был гневаться не на Дурьодхану, подумал Карна с печалью, ведь не Дурьодхана оскорбил его своей слабостью. – Дядя Дхритараштра согласился это признать? В голосе Юдхиштхиры прозвучало беспокойство, и Карна с досадой понял, что добавил ему новых хлопот. Шакуни мог попытаться вывернуть всё так, словно это Юдхиштхира задумал повредить Дурьодхане. – Да, мне удалось его убедить, что ни Анга-радж, ни ты не ожидали ничего подобного, и не несёте ответственности за гнев Сурьи. – Наверное, мне стоит извиниться. – А заодно лично поговорить и с Дурьодханой, и с царицей Кунти, и, конечно, с матерью, добавил Карна про себя. Кришна вскинул руки и замотал головой. – Нет, нет, нет. Твоё появление, Анга-радж, лишь добавит всем забот, которых и так полно. Видишь ли, весь Хастинапур очень занят: проводятся жертвоприношения, и брахманы молятся, надеясь умилостивить Сурью. Всем будет совершенно не до тебя. На самом деле, – Кришна вздохнул, – лучше бы они просто открыли ворота города и отпустили людей на свободу. А так Сурья по-прежнему сердит, но второго доспеха, который открыл бы на это глаза, у нас нет. А если бы и был, боюсь, царь Дхритараштра лишь велел бы принести в жертву побольше. Люди иногда такие упрямые, – пожаловался он как будто лично Карне с той интонацией, с какой иногда женщины жаловались матушке Радхе на слишком легкомысленных отпрысков. Карна взглянул на Юдхиштхиру, который тоже чуть покачал головой с явно просящим видом. Помедлив, Карна кивнул в ответ, сдаваясь. Он почувствовал, что вновь изгнан из Хастинапура, даже если на этот раз ушёл по своей воле, но, наверное, так действительно было спокойней для всех. – А мама? С ней всё хорошо? – встрепенулся Арджуна. – Дядя не слишком гневается на неё? Кришна ласково улыбнулся ему и положил руку на плечо. – Не волнуйся, Партха. Тётушка в полном порядке и очень рада за вас всех, и когда я говорю «всех», то имею в виду всех. Карна попытался представить, что почувствовала царица Кунти, когда Кришна открыл ей всё случившееся, но не смог. Испугалась ли она за младших сыновей или действительно была счастлива? Подумала сначала о них или о нём? – Думаю, скоро вы сможете увидеться, – добавил Кришна. – Её отпускают к нам?! Накула даже подпрыгнул на месте и, кажется, едва не бросился к ногам Кришны, но тот покачал головой. – Царская семья разделяет тяжесть, которую вынуждены нести подданные, поэтому никто из них не ступит на земли Индрапрастхи. В его голосе прорезалась ядовитая насмешка и громыхнул отдалённый гром. Карна поморщился от того, насколько лицемерно звучало это оправдание, выдуманное, вне всяких сомнений, Шакуни. – Однако я передал ей приглашение в Ангу. Ну же, Анга-радж! – На изумление Карны Кришна лишь широко улыбнулся. – Тётушка всегда была добра к тебе, об этом знает весь дворец. Поэтому никто особенно не удивился, что ты захотел видеть её на своей свадьбе вместе со своими почтенными родителями. Ты же хочешь её видеть? Его взгляд пронзал Карну, словно копьё, выкованное из тёплого из щекотного света. – Да, – согласился Карна. – Я хотел бы увидеть царицу Кунти. – И в этот миг как никогда ясно осознал, что сказал правду. – И, конечно, ты не проявишь неуважения к её сыновьям и тоже их пригласишь, я правильно догадался? – весело продолжил Кришна. Карне хотелось рассердиться на него за то, как бесцеремонно он распоряжался чужими приглашениями и сердцами, за то, что толкал к поступкам, которые заставят Дурьодхану ненавидеть Карну ещё сильнее. Однако злиться получалось плохо, потому что Кришна был прав, и Карна не отказал бы своим братьям во встрече с матерью. Он молча кивнул, и Кришна радостно хлопнул в ладоши. – Вот – как я и сказал, Партха. Скоро вы увидитесь. А меня теперь опять начнут называть пророком, хотя я ничего не предвидел, просто указал на самое правильное развитие событий. Люди не только упрямые, они ещё и очень впечатлительные, – снова поделился он с Карной. Юдхиштхира глубоко вдохнул и улыбнулся. – Благодарю тебя, Васудева. Кришна лишь махнул рукой, словно речь шла о ничего не значащей безделице. – Мне в радость помочь вам. Теперь же можно отдохнуть: своё время для дел, своё время для развлечений. И я хотел бы познакомиться ближе, Анга-радж, – он ярко улыбнулся Карне. – Слухи о тебе говорят столь много и столь славно, что мне не терпится узнать тебя лучше. Ты позволишь мне? Его глаза сияли чище солнца. – Я не надену сари. Карна вздрогнул, услышав собственные слова, и прикусил язык, досадуя на то, что всё-таки сбежали и проскочить между его губ. Кришна приоткрыл рот и высоко поднял брови, и на его лице медленно расплылось выражение предвкушения. – Это вызов, Анга-радж? – Нет! Арджуна всхлипнул и торопливо зажал рот ладонью, но рядом захохотал Бхима, и он тоже сдался и рассмеялся в голос. Через мгновение смех подхватили Накула с Сахадевой, и даже на губах Юдхиштхиры заиграла весёлая улыбка. Карна обвёл их возмущённым взглядом и ощутил, как подрагивают губы, а потом с них тоже сорвался первый смешок. – Воистину, ты великий из величайших, брат Кришна, – воскликнул Бхима. – Клянусь, я первый раз вижу, чтобы он смеялся! *** Разговор с Кришной во многом успокоил Юдхиштхиру, однако позже он улучил время, чтобы поговорить с ним наедине. – Всё действительно прошло так просто? Кришна надул губы, как обиженный ребёнок, который отказывается признаваться, что печенье из общей чаши пропало по его вине. – Неужели я похож на человека, который станет лгать без повода? Юдхиштхира отрицательно качнул головой, но продолжал смотреть на него, как никто зная о том, какими путями можно избегать прямой лжи и всё же подходить к ней на неприятно близкое расстояние. Чуть вздохнув, Кришна опёрся на перила балкона, где они стояли, и уставился в темнеющий сад. Оттуда доносились голоса птиц и насекомых и долетал свежий аромат зелени и цветов. Юдхиштхира любил этот балкон именно за близость к саду, и за то, что почти прямо под ним стояла та скамья, где часто проводила время Драупади. Сейчас её, конечно, там не было, она, наверное, сидела с их сыном, играя или, может, слушая вместе с ним музыку. – Мне в самом деле не потребовалось слишком много труда, чтобы убедить царя Дхритараштру и дядюшку Шакуни в том, что человек не станет снимать с себя кожу только ради того, чтобы немного обжечь брата Дурьодхану. О, и в том, что Сурья-дэв не подчиняется твоим приказам тоже, – наконец сказал Кришна беззаботным тоном, и Юдхиштхира невольно улыбнулся при мысли, что кто-то в самом деле мог бы заподозрить его в подобной власти. Кришна продолжил: – Дурьодхана, конечно, обижен. Но, право, он всегда обижен. Тяжела жизнь человека, который верит, что мир стоит лишь для того, чтобы наносить ему новые и новые раны. Посочувствуй ему, Юдхиштхира. Юдхиштхира вздохнул. – Я сочувствую. Всю жизнь он сочувствовал Дурьодхане и во многом из-за этого старался не задевать его лишний раз, поддавшись желанию ответить ударом на удар, как младшие братья. Но чем дальше, тем больше Юдхиштхира укоренялся в мысли, что сострадание не должно мешать решительности в минуты, когда Дурьодхану действительно требовалось остановить. – Он хочет отомстить? – Разумеется, – без раздумий отозвался Кришна. – Дурьодхана хочет отомстить за то, что лишился... Ах, за то, что у него отобрали, – в его голосе мелькнуло веселье, – прочнейший щит, за которым он мог скрыться от любого врага. А дядюшка Шакуни хочет если не вернуть эту броню обратно, то хотя бы сделать так, чтобы никто другой не смог ей воспользоваться. Поэтому Анга-раджу Карне лучше не появляться в Хастинапуре в ближайшее время. На самом деле, ему лучше вообще не связываться с Хастинапуром, этот город плохо влияет на его судьбу. Юдхиштхира спросил себя, намёк ли это на то, что если Карна решит открыться и претендовать на трон, то ничем хорошим это не закончится. Обоснованные опасения, ведь самому Юдхиштхире и его братьям наследие отца приносило одни хлопоты. Впрочем, вряд ли была на свете сила, которая могла бы принудить Карну переменить уже принятое решение. В глубине души Юдхиштхира знал, что Бхима прав, и он сам немного завидует тому, что благодаря приёмным родителям у Карны есть возможность увильнуть от борьбы за трон. – Карна стал уязвим для чужих ударов, но его искусство по-прежнему надёжно защитит его от любого открытого нападения. Стоит ли ему опасаться ножа в спину или яда? Воспоминание о днях, когда они верили, что потеряли Бхиму, отдалось эхом давно отжитой боли. Как старые воины жаловались на ноющие к непогоде шрамы, так Юдхиштхира мог бы посетовать на свою память, в которой хватало зарубцевавшихся, но не исчезнувших шрамов. Кришна неопределённо пожал плечами и склонил голову на бок, опять вслушиваясь в одному ему доступную песню мира, видно, нашёптывающую ответы на все вопросы, на те, что уже заданы и ещё не заданы, или только могут возникнуть, а могут и нет. – Если ты тревожишься, царь, то можешь попросить Карну взять с собой Лиллу. Очаровательная женщина, и ей понравилась моя флейта. Ты знаешь, что наги любят звук флейты больше людей, гандхарвов и дэвов вместе взятых? Я играл ей в саду Хастинапурского дворца, пока не пришёл великий Бхишма жаловаться на то, что я отвлекаю слуг и министров от их дел, – Кришна тихонько рассмеялся. – Дедушка не любит праздность. Кришна пренебрежительно махнул рукой. – Он просто не умеет правильно ей предаваться. Так вот, наги прекрасно разбираются в ядах, и вряд ли Лилла помешает на кухне в Анге. Но я бы опасался другого. – Чего же? – Откуда же мне знать, царь? Пожалуй, я стану последним человеком в Арьяварте, с кем дядюшка захочет поделиться планами, – по-прежнему беззаботно ответил Кришна и опять засмеялся, взглянув на Юдхиштхиру. Тому же было не до смеха, и он ощутил тень раздражения, за которое себя укорил. Кришна не был его личным астрологом, и даже если знал больше других людей, вовсе не обязан был предвидеть коварные замыслы Шакуни во всей их полноте. Если Юдхиштхира хотел предотвратить неприятности, ждавшие его или любого из его братьев, то должен был действовать сам. – Разум Шакуни воистину неподражаем, – продолжил Кришна. – И может породить множество планов. Жаль, что дядюшка не нашёл лучшего применения своим способностям. Как человек, который из гнева на богов отказывается отливать из золота кувшин для приношений, и плещет воду на алтарь из глиняной чаши, а золотом покрывает отхожее место. Вот только выгребная яма не начинает от этого лучше пахнуть, а боги не спешат отвечать на молитвы. – Ты хочешь сказать, что Шакуни придумает что-то более изощрённое, чем просто убийство? Юдхиштхира попытался вообразить, как вообще ситуация выглядит с точки зрения Шакуни, но не смог. Несмотря на донесения Лиллы, он слишком мало знал о том, что известно Шакуни и как тот трактовал характер и поведение Карны. Сам Карна царя Гандхара едва выносил и именно его винил в неправедности Дурьодханы. В чём винил Карну Шакуни, если винил, Юдхиштхира не представлял. Одно было ясно: он считал Карну достаточно опасным, чтобы немедленно попытаться подвести его под суровое наказание и как минимум лишить короны. – Я постараюсь быть настороже, – пообещал Юдхиштхира. Кришна бросил на него острый взгляд. – Ты? Твоя забота достойна всякого уважения, но ты – царь Индрапрастхи, а не Анги, а Анга-радж Карна старше тебя. Ты ли должен волноваться о его безопасности, или он о твоей? Конечно, я должен, подумал Юдхиштхира. С тех пор, как умер отец, он всегда заботился о младших братьях, а после признания Кунти – и о старшем тоже, потому что несмотря на многочисленные достоинства выживать в ядовитых зарослях дворцовых интриг самостоятельно у Карны получалось плохо. Кришна покачал головой словно бы с осуждением и добавил: – Царь Дхритараштра собирается отослать тебе обещанных коров на пуджу, ведь он признал, что нападения на его сына не было. Скоро Индрапрастха будет освящена, и у тебя прибавится забот. И опять встанет вопрос о раджасуе. Юдхиштхира потёр висок, ощущая невероятную усталость. Скрепя сердце, он признавал, что раджасуя неизбежна, если он желает защитить своих подданных от Дурьодханы и последствий сомнительной политики Хастинапура. Соседи ожидали, что Юдхиштхира протянет им руку помощи, и он намеревался так поступить, но это тоже было возможно лишь после обретения независимости. Однако теперь к его нежеланию окончательно настроить дядю против себя добавились новые сомнения. – Мама правда в безопасности? – Не оскорбляй дядю Шакуни подозрениями в глупости, вот этого он не заслужил, – хмыкнул Кришна с прежним весельем. – И все знают о том, что с каким почтением Анга-радж относился к царице, даже когда стоял на стороне Дурьодханы. Если бы Кунти умерла от «неожиданной болезни» или «несчастного случая», Бхима и Арджуна потребовали бы немедленной мести, и в этом случае Юдхиштхира не стал бы их удерживать. Сейчас к ним присоединился бы и Карна. Шакуни и Дхритараштра не верили в почтение племянников и пытались укрыться, схватившись за край одежд их матери, однако на деле оказались вынуждены следить за её безопасностью едва ли не больше, чем за собственной. Они словно держали крокодила, не позволяя открыть пасть и не решаясь отпустить, уверенные, что тут же окажутся проглочены. В своей слепоте они не видели, что держат сами себя, а крокодила нет и не было никогда. Да, ситуация изменилась, но даже если Дурьодхана лишился дружбы Карны, даже если Юдхиштхира проведёт раджасую, это ещё не начало войны с Хастинапуром, а значит, ни Шакуни, ни Дхритараштре незачем преждевременно лишать себя защиты. Не говоря о том, что в сердце своём Юдхиштхира надеялся, что Дхритараштра просто не пожелает причинять вред жене покойного брата или мстить ей за свою горечь. Но чем скорее Юдхиштхира проведёт раджасую, тем меньше их матери придётся оставаться в недружелюбном доме. – Индрапрастха станет независимой. Сразу после проведения пуджи, – тихо сказал он. Станет, в числе прочего, из-за того, что Дхритараштра очень хотел обезопасить себя от возможных действий племянников. Наверное, это было забавно, но смеяться над дядей, да ещё по такому поводу, Юдхиштхире совершенно не хотелось. Кришна согласился: – Может, и не сразу, но станет обязательно. Тебе суждено царствовать над всеми землями Арьяварты, Юдхиштхира, это вышито золотой нитью на шёлковом полотне твоей судьбы. – Не сразу? Ты не веришь в мою решимость? – Я лишь напоминаю о том, что жизнь полна неожиданностей. – Кришна улыбнулся и положил руку ему на плечо. – Не загадывай слишком далеко, царь. Подумав, что Шакуни обязательно постарается им помешать, Юдхиштхира согласно кивнул. Ему стоило готовиться ко всему. Однако всё шло спокойно: Карна покинул Индрапрастху, отправившись в Ангу, и шпионы не присылали срочных сообщений о его или Кунти неблагополучии. Кришна оставался в гостях и снова резвился, словно ребёнок, с Арджуной и остальными. С полей наконец-то собрали урожай и пришли налоги с земледельцев, давшие средства не столь большие, как в Хастинапуре, но более значительные, чем Юдхиштхира ожидал. Дхритараштра отправил обещанных коров, как пристало доброму родичу, и Шакуни как будто не пытался против этого возражать. Во всяком случае, так думал Юдхиштхира до того момента, когда Арджуна вошёл в покои Драупади, не спросив разрешения и не в своё время. *** Вместе с Кришной в Индрапрастху пришли ангские воины и слуги Абхилаши, оставленные в Хастинапуре. Теперь они все вместе ехали в Ангу, весьма неспешно, и Карна чувствовал себя странно: раньше ему не доводилось просто спокойно ехать куда-то, не думая одержимо о цели своего похода. Поиски наставника, или стремление в Хастинапур ради новой битвы за своё право, или изгнание в Ангу, или спешка к Дурьодхане, или что угодно ещё всегда захватывало его целиком. Карна и в этот раз намеревался мчаться к цели – обратно в Ангу, где его ждали многочисленные заботы, Джасвиндер и готовящаяся свадьба – как привык и как почитал единственно возможным способом. Но Абхилаша просила не спешить, и Карна не придумал причину, по которой должен заставить её торопиться. Медленное путешествие оказалось ново и довольно приятно, а ещё позволило немного отсрочить грядущую встречу с советниками Анги, которые, Карна не сомневался, тут же постараются взнуздать его царскими обязанностями, словно излишне резвого жеребца. – Ты сядешь рядом со мной, царь? Они остановились возле небольшой реки, чтобы Абхилаша могла отдохнуть и подкрепиться. Пускай даже Карна прекрасно помнил, что она могла ехать верхом весь день напролёт и не падать после подобно хрупкой лилии, согнутой жарой. Он опустился рядом с ней на покрытую узорчатым покрывалом скамью, которую быстро поставили двое юношей-слуг. Абхилаша сидела, одетая в ярко-красный и золотой шёлк, похожая на пылавшую в солнечном свете розу. Толстая коса, как обычно, бежала по пышной груди, и Карна едва мог оторвать от неё взгляд. Теперь, когда мысль о том, что женщина из семьи воина станет его женой, оказалась допущена в его разум, изгнать её, а так же и все следующие мысли оказалось сложно. Абхилаша была красива, и её дух горел ярко, даже если она не выходила из пламени ягьи и родилась от семени смертного мужчины, а не солнечного бога. Она волновала куда ярче храмовых танцовщиц, которых звал Дурьодхана, чтобы скрасить свой и своих друзей досуг, и которые теперь казались бледными ночными мотыльками рядом с яркой бабочкой. – Царь, ты не голоден или тебе не нравится работа моих служанок? – спросила Абхилаша, вырывая Карну из бездумного созерцания её прелести. Он ощутил лёгкий жар смущения, согревший щёки, и попытался вспомнить наставления Парашурамы, который учил его владеть телом целиком, не только руками, натягивавшими тетиву. Старые уроки не желали возвращаться легко. Абхилаша улыбалась, глядя на него из-под ресниц, и Карна решил просто отвести взгляд в сторону, даже сумев это сделать. – Твои слуги знают свою работу, – ответил он, пережёвывая пищу, вкус которой едва замечал: что-то острое, сдобренное красным перцем. – Но не слишком меня жалуют, кажется, – одна из женщин, на которую Карна невольно уставился, стараясь не смотреть на Абхилашу, поглядывала на него с явным беспокойством. – Это Дипти, – ответила Абхилаша, которой как будто даже не понадобилось оборачиваться, чтобы понять о ком речь. – Не сердись на неё, царь, она заменила мне покойную мать и потому всегда тревожится за меня. Даже отец покорно сносит её жалобы на то, как меня разбаловал. О том, что у Ашока не было жены, только трое дочерей, младшая из которых ещё не стала девушкой, Карна знал, но с Абхилашей они об этом никогда раньше не говорили. Они вообще мало о чём говорили, кроме Анга и царского долга. Карна взглянул на Абхилашу, на этот раз забыв об очертаниях её груди, захваченный попыткой понять, как это может быть: вырасти, зная, что твоей матери нет. – Она... Дипти. Она твоя мать, если растила тебя. Его собственная жизнь наверняка стала бы куда темнее, если бы в ней не было тёплых коленей Радхи и нежных рук Кунти, и сейчас к нему пришло осознание, что он не хочет отказываться ни от одной из них. Абхилаша пожала плечами с внешним равнодушием. – Возможно. Я не знаю, царь, мне не с чем сравнить. Почему это тебя так взволновало? Признаться ей было необходимо, нельзя таить секреты от собственной жены, иначе они прорастут между супругами ядовитыми зарослями белладонны и разделят. – Я скажу вам с Вришали после свадьбы, – сказал Карна после долгой паузы, вспомнив Юдхиштхиру и его молчаливую не-ложь с острым пониманием. Абхилаша распахнула глаза и чуть подняла бровь. – Это какая-то тайна? – Которую никому нельзя раскрывать. Тепло мыслей о брате разом сменилось раздражением, которое охватывало Карну, стоило вспомнить, что вместе с семьёй он едва не получил наследие царя Панду. И он опасался, что Вришали расстроится, узнав, что он царь не только по стечению обстоятельств, но и по крови. Впрочем, Карна верил, что она не станет сердиться за то, чего он не выбирал и всё равно не мог изменить. Абхилаша чуть склонила голову на бок, и выбившийся из-под золотой цепочки локон падал вдоль её светлой шеи. – Ты разжёг моё любопытство. Теперь я буду ждать первую ночь после свадьбы с ещё большим нетерпением. Напоминание о той ночи, которая неизбежно должна была наступить, вновь заставило кровь Карны вскипеть. Абхилаша улыбнулась губами полными и алыми, словно морской коралл, из которого были сделаны её украшения. Карна шумно вздохнул и вновь отдёрнул взгляд, краем глаза заметив, что её улыбка стала шире. Возможно, подумал он, это была женская месть за те месяцы, когда он вёл себя не лучше глупого новорожденного телёнка, сдуру тычущегося лбом в стенки загона. – Ты уже отдохнула, госпожа? В Ангу они въехали во второй половине дня, когда колесница Сурьи-дэва как раз подошла к началу спуска к краю земли. На этот раз приезда Карны ждали, и люди на улицах выкрикивали здравицы, словно их царь вернулся с победоносной войны и привёз множество трофеев, хотя на самом деле с ним было лишь немного воинов и слуг и, конечно, Абхилаша. Анга-Прадэш не походил ни на едва выстроенную Индрапрастху, ни на огромный и древний Хастинапур, но скользя взглядом по уже знакомым фасадам домов и лавок ведущей ко дворцу улицы, Карна понял, что скучал по нему. Этот город не был ему родным, он до сих пор не знал всех его закоулков, как мог бы знать человек, живший здесь с детства. Но Анга стала тем местом, где Карна чувствовал себя правильным и нужным, колесницей, на оси которой ему следовало крутиться. Джасвиндер, Раджан и несколько брахманов ждали наверху дворцовой лестницы. Там же стоял генерал Ашока, который посмотрел на Карну весьма мрачно, однако посветлел лицом, едва перевёл взгляд ему за спину. Карна вздохнул про себя, признавая, что у него имелись причины для недовольства. – А ведь не на сваямвару ездил, – заявил Джасвиндер уже позже, когда приветственные ритуалы закончились, Карна утвердил время завтрашнего совета и велел всем разойтись. – Всё-то у тебя не по-людски, царь: ехал за женой – привёз войну, ехал служить – нашёл невест, да ещё двух, – и ухмыльнулся с таким довольным видом, словно сам Яма-дэв звал его в рай прямо с того места, где он сидел. Карна нахмурился, но досада не задержалась в его сердце, отлетела лёгким облачком, уступая место довольной улыбке. – К слову, вторая-то кто будет и где? – Шпионы ещё не прислали в Ангу сообщения? Не начали ли они дурно выполнять свои обязанности? – спросил Карна в ответ, почти не пытаясь изгнать из голоса веселье. Джасвиндер удивлённо покрутил головой и разгладил усы. – Ты и шутить научился, царь? В Индрапрастхе, что ли? У сыновей Панду с юности был лёгкий нрав, и я ещё помню, как однажды Бхима и Арджуна насыпали гороха в ножны ленивым воинам. Вопреки легкомысленным словам, смотрел Джасвиндер остро и настороженно, как охотник, который не знает, кто сейчас на него выйдет из кустов: то ли товарищ, то ли олень, то ли голодный тигр. Карна пожал плечами, надеясь, что лицо, которое вечно предавало его, сейчас не выдаст его чувств. – Вришали росла на одной улице со мной. Она прибудет к свадьбе вместе с родителями. В свите принцев Пандавов, – ровно сказал он. – Царица Кунти тоже должна оказать нам милость своим присутствием. – Волос не упадёт с её головы на земле Анги. А прочее – не мои заботы, царь, пусть другие разбираются, что делать, чтобы после царица помянула нас добрым словом, – медленно сказал Джасвиндер. – Только вот я так и не понял, одна прибудет царица Кунти или с... этим... наследным принцем, – его тон стал очень ровным, отполированным чуть не до зеркальной гладкости. Карна уставился в стол, его недавняя радость испарилась, быстрее, чем роса в полуденном жаре. Он так и не выяснил, что именно говорил Кришна в Хастинапуре и кому, и теперь ему оставалось только гадать, как там о нём думали. Как Дурьодхана думал о нём и насколько на самом деле гневался. Карна спрашивал себя, пожелает ли Дурьодхана увидеть его хотя бы раз, хотя бы для того, чтобы выслушать объяснения, или уже вычеркнул бывшего друга из сердца и из памяти, стёр, как небрежные угольные буквы с глиняной стены? Боль, вызванная этими вопросами, стала чуть глуше, чем несколько недель назад, но продолжала жить в душе Карны. Если его тело давно покрыла новая кожа взамен срезанной, то на месте утраченной дружбы по-прежнему оставалась зияющая пустота. – Я не знаю, приедет ли с царицей Кунти принц Дурьодхана, – наконец сказал Карна, не глядя на Джасвиндера. Тот утробно проворчал что-то невнятное, однако к большому облегчению Карны, продолжать не стал и перевёл речь на дела, с которыми следовало разобраться на завтрашнем совете. Их оказалось предостаточно, и хватило на то, чтобы надолго освободить разум Карны от беспокойства о Дурьодхане. В Анге словно позабыли, что обходились без царя добрый десяток лет, и теперь за неполный год накопили множество вопросов, которые никак не могли решиться без его непосредственного участия. Карна оказался поглощён ритуалами, старыми и новыми спорами, налогами, от которых каждый хотел получить долю. Прошло несколько дней прежде, чем он снова увиделся с Абхилашей, и чуть больше пары недель, когда смог позволить себе тихий вечер в одиночестве, вдали от собственного дворца. Карна шёл по берегу реки, бездумно глядя на бегущую воду, когда какой-то брахман приблизился к нему. – Карна. Вздрогнув, Карна вскинул голову и понял, что слух не подвёл его: перед ним стоял Арджуна в бедной одежде паломника, с одним лишь Гандивой за плечами. – Не так я хотел бы присутствовать на твоей свадьбе, но ты же простишь мне недостаточно торжественное появление? У его улыбки был привкус дурной горечи. Забыв обо всём Карна, бросился к нему, схватил, не зная, что думать, и страшась, что сейчас Арджуна рухнет к его ногам, сражённый неясной пока раной или недугом. – Что случилось?! Вместо ответа Арджуна вдруг обмяк и уткнулся лбом ему в плечо. *** Арджуна уходил, половиной себя он уже шагал по пыльной дороге прочь от Индрапрастхи, даже если взгляд Драупади ещё держал его здесь, как нить – воздушного змея. Юдхиштхира отвернулся и даже отступил на несколько шагов, оставляя их один на один друг с другом. Его охватило невыразимое чувство, слишком большое для того, чтобы Юдхиштхира мог дать ему имя. Чувство было повсюду, он вяз в нём, как муха в куске смолы, барахтался беспомощно. Подобное бессилие до этого Юдхиштхира испытал лишь раз – когда его мать велела Арджуне разделить полученную у царя Друпады милостыню на пятерых. Ему на плечо легла ладонь, даря желанную опору. Юдхиштхира зажмурился, ощущая, как жжёт глаза, как в стопу сквозь подошву туфли впивается мелкий камушек, а жаркие лучи солнца нагревают корону и воздух, и по спине под тяжёлыми царскими одеждами выступает пот. Пальцы на его плече держали крепко и надёжно, такие не разожмутся случайно и не выронят. Юдхиштхира чуть повернул голову. Кришна смотрел на него без обычной улыбки, спокойно и немного грустно. Тогда Юдхиштхире удалось обернуться, и это даже не потребовало от него особенных усилий. Арджуна как раз отступил от Драупади, шаг, другой. Горечь потери – её наконец-то удалось узнать – хрустела у Юдхиштхиры на зубах сухой дорожной пылью. Арджуна уходил, и это стало далеко не первым расставанием в их жизни, и даже не самым внезапным и разрушительным из них, ведь его брат, в конце концов, оставался жив и здоров. – Всех благ, – повторил Юдхиштхира ему вслед одними губами, потом повернулся к остальным. Накула и Сахадева рассматривали землю у себя под ногами, а Драупади всё ещё не отрывала взгляда от спины Арджуны. Юдхиштхира тронул Бхиму за локоть и молча кивнул в её сторону. – Но... – Бхима нахмурился, однако натолкнувшись на молчание Юдхиштхиры, послушно шагнул к Драупади. Юдхиштхира направился ко дворцу, а Кришна пошёл рядом, легко подхватив ритм его шагов. – Спасибо, – сказал Юдхиштхира, не глядя на него и слегка опасаясь вопроса, за что именно. Но Кришна лишь кивнул, принимая должную благодарность. – Не печалься, царь. Пока в руках Арджуны Гандива, в землях Арьяварты не найдётся врага, который сможет ему навредить. И в Анге ты снова увидишь его. Покачав головой, Юдхиштхира пробормотал себе под нос: – Насытит ли голодного один маленький ломоть хлеба? Ему не хотелось спорить с Кришной, однако вопрос выскочил словно помимо его воли. Кришна слегка улыбнулся, кажется, первый раз с момента, когда Арджуна вышел из своих покоев одетый бедным паломником. – Для голодного маленький ломоть хлеба лучше, чем ничего, особенно если даст силы, чтобы дойти до гостеприимного приюта. Тебе ли не знать, царь, что за разлукой неизбежно следует встреча. – Даже если она не всегда бывает приятной, – пробормотал Юдхиштхира себе под нос. Затопившая его тоска уже схлынула, но как после большого наводнения остаётся разруха, так его разум всё ещё пребывал в беспорядке. И теперь из этого хаоса, словно демонический змей из бездны, подняла голову новая тревога. После рассказа Кришны о его визите в Хастинапур Юдхиштхира полагал, что Дурьодхана не пожелает знаться с Карной, ведь его нрав всегда был слишком буйным и чуждым смирению, которое необходимо для прощения. Однако слова Кришны заставили его усомниться в своём слишком поспешном выводе. Юдхиштхира задумался, мог ли Дурьодхана раз в жизни смирить своё сердце ради друга? Мог ли Шакуни воспользоваться случаем и предпринять попытку уничтожить бывшего союзника, ставшего слишком опасным? Боль от расставания с Арджуной незаметно для самого Юдхиштхиры перетекла в новую форму, и теперь его одолевали мысли о том, не случится ли в Анге новых неприятностей. – Ты говорил, что Дурьодхана обижен. Думаешь ли ты, что он приедет к Карне? Простит обиду? – Если он сможет, то будущее всего мира станет светлее. Но планы я стану строить, опираясь на свои дурные опасения, а не на надежду в лучшее. Надежда как полярная звезда: должна указывать направление, а не мешать обойти встреченный на пути овраг, – хмыкнул Кришна. – Великий Бхишма служит трону Хастинапура, и хотя обязан защищать Дурьодхану, не станет выполнять его приказы. Великий Дрона готов на всё ради сына, даже на поддержку его друзей, которых презирает, однако по своей воле не пошевелит ради них и пальцем. Один Анга-радж был оружием и бронёй, принадлежавшими Дурьодхане всецело, и даже сейчас, когда он лишился непробиваемого доспеха, Виджая всё ещё у него. Знаешь ли ты, что никто не сокрушит воина, который держит в руках лук Индры? – Я слышал об этом. Ещё в школе наставник Дрона перечисли им всё великое оружие, известное в двенадцати мирах, и описал его свойства. Дрона говорил, что Виджая принадлежит Парашураме, Карна же учился у Парашурамы и мог получить его. – Гандхар-радж тоже слышал, полагаю. По мнению Юдхиштхиры, легкомысленный тон Кришны совсем не подходил складывавшейся картине Незаметно они дошли до кабинета Юдхиштхиры, и он сел за стол, провёл пальцами по гладкому дереву, на котором привык раскладывать пергаменты, вдыхая запах чернил. Не считая покоев Драупади и объятий братьев, это место было для него самым расслабляющим во всём дворце. Здесь Юдхиштхира чувствовал себя в такой же безопасности, как Бхима – на кухне, Накула – в кладовке с лекарственными травами, а Арджуна и Сахадэв – на крыше. – Захочет ли Шакуни убить Карну или перетянуть обратно на сторону Дурьодханы? – пробормотал Юдхиштхира себе под нос. Он спрашивал скорее себя самого, и Кришна, непринуждённо устроившийся на низком диване, лишь молча поднял бровь. Ты ли должен волноваться о его безопасности или он о твоей? Пускай Карна не пожелал признаваться в своём происхождении публично, он признал свою новую семью. Юдхиштхира не верил, что Шакуни сможет предложить ему что-то, способное заставить отказаться от собственных слов и сердечной привязанности. Однако так же он знал, что Шакуни всегда полон коварными планами, как трясина – пиявками, и умеет заставлять людей совершать дурные поступки вопреки их желаниям. А уязвимые места Карны Шакуни наверняка успел неплохо изучить за то время, пока тот звал Дурьодхану другом. – В детстве я часто ссорился с мальчишками в нашей деревне, – вдруг сказал Кришна. – Они были старше на несколько лет и очень обижались на то, что я лучше умею стащить творог у матушки Яшоды. Юдхиштхира поднял голову и смотрел на Кришну, не понимая, к чему он начал этот рассказ. Впрочем, Кришна редко говорил что-то просто так и Юдхиштхира уже выучил, что его слова не стоит пропускать мимо ушей, даже если их смысл становится внятен не сразу. – Порой они пытались меня задеть или втянуть в драку, – Кришна улыбнулся и покачал головой, явно захваченный воспоминаниями и видевший сейчас перед собой не стены кабинета, а зелёные луга и пастушьи хижины. – Конечно, я всегда мог с ними справиться. С подобающей скромностью признаю, что ни у кого в деревне не был так подвешен язык, как у меня, а драться всерьёз я соглашался только с братом. И когда Мазуд и его приятели пытались окружить меня, я сразу бежал к Балараме, взывая о помощи. Знаешь, почему, царь? – Ты боялся случайно повредить другим детям? Кришна запрокинул голову и звонко расхохотался, так, что из глаз потекли слёзы. – Отчасти ты прав, но на самом деле... – он таинственно понизил голос, – мне просто доставляло удовольствие стоять за его спиной, зная, что он всегда прикроет меня, даже если потом сам оттреплет за уши. И должен сказать, с тех пор ничего не изменилось: когда очередной слишком обиженный царь приходит жаловаться в Двараку, я прекрасно себя чувствую за спиной Баларамы или под защитой его благословений. Даже если Юдхиштхира хотел бы получить благословение старшего брата, о которых большую часть его жизни и речи не шло, вряд ли это было бы уместно. Их отношения с Карной сложились совсем иначе. – И что это значит? – спросил Юдхиштхира после длинной паузы, когда окончательно убедился, что продолжения не будет. Кришна неопределённо пожал плечами. – Мне просто захотелось поделиться радостью от того, что у меня есть старший брат. Мне показалось, что теперь ты должен понять меня куда лучше, чем раньше. Или, – он усмехнулся с обычным лукавством, – поймёшь, когда мы окажемся в Анге. *** Карна кипел от возмущения. – Почему ты не убил его?! Рассказ о нападении царя нагов возмутил его до глубины души, а ещё больше то, что Арджуна оказался вынужден покинуть дом в награду за спасение города. Это было несправедливо, ничуть не лучше, чем когда самому Карне пришлось покинуть Хастинапур из-за слишком хорошего выстрела. Однако вместо того, чтобы гневаться, Арджуна лишь улыбался слегка, явно слишком счастливый для человека, ставшего изгнанником. – Что бы изменилось от его смерти? Мне всё равно пришлось бы уходить, а освящение Индрапрастхи оказалось бы отравлено чужой кровью. И я признаю, что у царя Такшаки есть причины гневаться: мы пришли в его земли и забрали его власть. Великодушие Арджуны, наверное, не удалось бы вычерпать так же, как нельзя осушить океан, и Карна гордился им в тот момент, даже если по-прежнему считал, что Такшака заслужил смерти. – Но теперь ты остался один. Карна слишком хорошо помнил, каково это – остаться совсем одному и идти дальше и дальше, каждый раз встречая сопротивление. У него хватало добрых попутчиков, когда он, юный и неопытный, бродил по землям Куру и Панчала в поисках учителя. Приветливость и щедрость чужих людей несколько раз спасали его, но всё равно не могли уберечь от тоски, одиночества и несправедливости. Во взгляде Арджуны появилась печаль, но улыбка не покинула его лицо. – Разве я остался один, Карна? У меня по-прежнему есть пять братьев, жена и мама, которые думают обо мне, и о которых думаю я. Прямо сейчас – разве я не со своей семьёй? Задохнувшись на миг, Карна вновь порывисто притянул его к себе, прижался щекой к его макушке. – Конечно! Конечно, да. Идём. Арджуна засмеялся, и его дыхание пощекотало Карне шею. – Только не во дворец, – он отстранился, и теперь в его облике не осталось даже тени грусти, он светился, словно солнечный полдень. – Я же должен совершать аскезы, чтобы как можно быстрее получить право вернуться к Панчали, клятву которой нарушил. Боюсь, дворцовая роскошь мне помешает. Я ещё не набрал столько святости, чтобы полностью отрешиться от мягких ковров и вкусной пищи, если меня ими окружить. В его слова был резон, и Карна невольно улыбнулся, представив, как Арджуна старательно жмурится и зажимает нос, чтобы аромат еды и краски убранства не отрывали от медитаций. – Я пойду в тот приют, где мы жили раньше. Думаю, там найдётся свободный угол, а мне будет приятно вспомнить, как мы там жили. Кажется, что это было чуть ли не в прошлой жизни, и я с тех пор я почти успел умереть, родиться и вырасти заново, хотя прошло всего два года. Это всё брак. Когда появляется жена, то меняется всё. Ты ещё узнаешь. Карне захотелось как следует встряхнуть его за загривок, потому что выслушивать подобное от человека младше на добрый десяток лет было просто нелепо. – Не задавайся! Арджуна ухмыльнулся с видом умудрённого старца, и Карна невольно улыбнулся в ответ. Гнев на случившуюся несправедливость ещё тлел в нём, но безмятежность Арджуны смиряла его. Во всяком случае, больше Карна не собирался принести брату новый пояс из змеиной шкуры. На следующий день он пришёл в знакомый приют с большой корзиной самых лучших фруктов. Паломники и брахманы смотрели на него с удивлением, и Карна не нашёл ни одного знакомого лица. Этого, разумеется, стоило ожидать, ведь прошло время, и теперь здесь находились совсем другие люди, которые скоро тоже должны были уйти и дать место новым. Лишь Арджуна помнил, как Карна приходил сюда, чтобы отдохнуть от тяжести царской короны и получить немного родственного тепла, сам ещё того не понимая и не желая знать. Арджуна сидел в углу двора в медитационной позе с таким спокойствием на лице, словно достиг полного знания, сравнявшись с самим Шивой. Карна сел неподалёку, не желая отвлечь Арджуну от созерцания. Невольно ему на ум пришли воспоминания об ученичестве у Парашурамы: как наставник требовал успокоить свой разум и ощутить дыхание мира. Случались мгновения, когда Карне это удавалось, и его души касалась чуждая ей безмятежность. Но чаще медитации тянулись для него мучительно, и он с куда большим удовольствием потратил бы время на стрельбу из лука. Прошло несколько минут, и Арджуна открыл глаза. – Ты не смог привести меня во дворец, поэтому решил принести дворец сюда? – спросил он и потянулся за сочным персиком, лежавшим в корзине. – Если ты недоволен, я могу забрать всё обратно. Арджуна подумал мгновение и ухватил её один персик. – Никогда не следует отказываться от даров судьбы, ибо это оскорбляет богов. Так говорил отец. Но если ты не против, я разделю эту еду с другими паломниками. – Делай всё, что хочешь. Для того, чтобы Арджуна не думал о своём изгнании, Карна накормил бы всех нищих от самого города до самой дальней деревеньки Анга. Арджуна лукаво улыбнулся, откусив от персика едва ли не половину разом. – Всё-всё? Всё, что захочу? А если я захочу посоревноваться с тобой в стрельбе? Карна внимательно посмотрел на него. Арджуна продолжал улыбаться, но взгляд у него опять стал немного печальным и как будто ищущим. – Ты никогда не хотел поединка со мной, он был нужен только мне. Зачем ты продолжаешь просить его? – Так ведь тебе он был нужен, – Арджуна не отводил взгляда. – Мы заставили тебя отказаться от дружбы, и мне больно думать, что я стал причиной того, что кроме этого ты отказываешься и от своего желания. Ну и, может быть, я хочу, чтобы мой старший брат гордился мной как лучшим воином Арьяварты, но для этого мне следует одержать над ним победу. – Ты не сможешь одержать надо мной победу! – глаза Арджуны весело блеснули, и Карна замолчал, глотая возмущение и давя жажду утвердить собственное превосходство, совершенно неуместную сейчас. Успокоившись, он снова заговорил: – Я не отказываюсь от своего желания. Но моё желание состоит в том, чтобы Арьяварта признала мои способности, в какой бы семье я ни вырос, а не в том, чтобы сокрушить тебя, – Карна снова перевёл дух, пытаясь поймать слова, которые не заставили бы Арджуну решить, будто его талантом пренебрегают. – Послушай, я просто слишком люблю тебя, чтобы захотеть уничтожить! К его облегчению, Арджуна не выглядел обиженным, скорее удивлённым. Он даже забыл о своём персике, сок которого стекал ему на пальцы и уже капнул на землю. – Разве это обязательно? Можно одержать победу, не стирая соперника с лица земли. Стрелы – не зубы голодного крокодила, они не обязательно приносят смерть. – Зачем тратить стрелу, если она не должна сокрушить цель? Стрельба – не пустое развлечение, и неуважительно думать о ней так! Впрочем, Арджуна и без его напоминаний должен был знать об этом, иначе просто не смог бы достигнуть доступной ему глубины искусства. – Конечно, лук требует уважения! Но неужели ты всегда стрелял только для того, чтобы кого-нибудь поразить? Я не верю в это, Карна. Я уверен, Парашурама не стал бы учить тебя, если бы ты хотел только убивать. Когда ты взял лук в первый раз, неужели ты тоже хотел кого-то сокрушить? Карна чуть вздрогнул. Это было так невыразимо давно – день, когда он взял лук в первый раз, не думая о том, что совершает что-то запретное и не подозревая, сколько разочарования и радости ему это принесёт. Накануне отец рассказал ему, как великий Бхишма в скорби из-за смерти принца Вичитравирьи хотел поразить самого Сурью-дэва, но отказался от мести, потому что его выстрел погубил бы вселенную. Отец всегда восхищался своим господином и хотел, чтобы Карна знал, что они служат не только самому сильному, но и милосердному человеку. Однако Карна услышал совсем другое: что величайший из живущих воинов хотел пустить стрелу в само солнце, то самое, которое шло по небу выше самых высоких деревьев и горных пиков, то самое, которое дарило ему тело и ласку с самого рождения. Карне никогда не пришло бы в голову пытаться ранить своего покровителя, но мысль о том, что стрела может долететь до небесной колесницы, захватила его. Никто никогда не делал Сурье-дэву подобного подношения, даже великий Бхишма так же, как и все прочие, лил для него воду в волны Ганги. Никто и никогда, и Карна захотел стать первым. Тогда он стащил лук у сына одного из дворцовых воинов, ушёл подальше и попытался натянуть тетиву, направляя остриё стрелы прямо в зенит. Конечно, стрела не улетела высоко, первый выстрел оказался неуклюжим как всё, что делается впервые. Но так Карна узнал, что на самом деле может стрелять. – Когда я взял лук в первый раз, я хотел поразить солнце, – признался он. – Потому что никто не делал этого до меня, даже великий Бхишма не решился на такой выстрел. Сейчас он уже не мог сказать, в какой именно момент его детское желание превратилось в ожесточённую жажду доказать и сломать любого, кто посмеет встать на пути. Не было мгновенного преображения, было множество упрёков, ссор, слёз, гнева и драк, и в какой-то миг оказалось, что Карна стоит на арене напротив своего врага, и в его стрелах нет ничего, кроме отчаяния и желания уничтожить. – Ты хотел разрушить вселенную?! – недоверчиво воскликнул Арджуна, разбивая тяжкое воспоминание. – Я хотел сделать ему подарок. Сурье-дэву. Сказав это вслух, Карна вдруг почувствовал смущение. Наверное, его старое желание было очень детским и очень глупым. Но Арджуна не стал смеяться, только радостно улыбнулся: – Значит, я был прав, и твои стрелы знают не только разрушение. Ты сделаешь подарок мне? И, вдруг вспомнив о персике, снова впился в него зубами, да с таким несомненным удовольствием, что рот у Карны тоже наполнился слюной. – Ты никогда не сдаёшься, да? Арджуна пожал плечами. – Можно оборвать листья дерева, но пока живы корни, они вырастут заново. Если человек ещё жив, он не проиграл до тех пор, пока не признал поражение. Поэтому я буду пытаться снова и снова – так же, как делал и ты. Ты никогда не сдавался, и я тоже не сдамся, ведь я очень почтителен и всегда беру пример со своих старших братьев, – тут он не выдержал и всё-таки засмеялся. – Я сдался однажды, – возразил Карна, чувствуя ещё большее смущение и не зная, как ответить на признание Арджуны, как сказать, что на самом деле с него не стоит брать пример людям, без которых ему не удалось бы удержаться на пути дхармы и не пасть, потакая слабости своего друга. Смех Арджуны погас. Он встал, чтобы выбросить персиковую косточку и вытереть руки о траву. – Ты говоришь о состязаниях? Карна кивнул, и некоторое время они молчали. О чём думал Арджуна, Карна не знал, сам же он опять вспоминал Дурьодхану, катая в душе вкус привычной горечи. – Что ж, мысль о том, что в тот момент именно Дурьодхана, а не мы, поддержал тебя, поможет мне простить ему очередные выходки, когда он явится на твою свадьбу, – наконец сказал Арджуна, и снова усмехнулся, правда, совсем не так весело, как раньше. – Я не думаю, что он приедет. Арджуна покачал головой и вздохнул. – Если ты так считаешь, то лучше обратись к господину Джасвиндеру, чтобы он узнал точно, каких гостей ждать из Хастинапура. Поверь, имя Дурьодханы обязательно будет в списке. Он приедет, и я надеюсь только на то, что Юдхиштхира окажется здесь раньше. *** Юдхиштхира с братьями прибыли в Ангу ещё до полудня, и город встретил их совсем иначе, чем в прошлый раз. Разумеется, иначе, ведь сейчас они ехали на золочёных колесницах и в сопровождении свиты, а не шли нищими паломниками, из всех ценностей у которых была лишь мать. Город уже украшали к будущему празднеству, и хотя Анга не могла сравниться с Хастинапуром или Панчалом, дышалось здесь, пожалуй, куда легче. Юдхиштхира поймал себя на том, что улыбается, предвкушая скорые встречи. – Арджуна уже должен быть здесь, верно? – спросил Накула, глядя по сторонам. – Вряд ли он встретит нас во дворце, он же совершает аскезы. Однако следом за братом Юдхиштхира сам невольно скользнул взглядом по толпе, собравшейся поглазеть на въезд царя Индрапрастхи. Людей было много, и даже если Арджуна находился среди них, то не стал привлекать к себе внимания. Карна встретил их у самой лестницы, улыбаясь слишком ярко для человека, который встречает тех, кого ещё недавно как будто считал непримиримыми врагами. Впрочем, сейчас Юдхиштхире не было особого дела до неизменных шпионов, да и счастье Карны можно было списать на встречу с Вришали. Наблюдая, как они стоят друг напротив друга, Юдхиштхира искренне радовался за них, но в глубине его сердца жил маленький червячок неудовлетворённости. Ему самому приходилось проявлять куда большую сдержанность и, пожалуй, не стоило пытаться по-братски обнять Карну, не говоря о том, чтобы просить его благословения, это было бы неуместно. Или, возможно, лишь казалось неуместным, подумал Юдхиштхира, когда после церемонных приветствий Бхима с каверзной ухмылкой сгрёб Карну в медвежьи объятия, в которых все его братья просто тонули. Потом были обычные приветственные ритуалы и пуджа, на которой Вришали и Абхилаша держались рядом. Юдхиштхира заметил, что многие косятся на них с откровенным любопытством, явно заранее пытаясь угадать, как сложатся отношения будущих цариц. Ему невольно вспомнилось напряжение, которое часто возникало между матушкой Кунти и матушкой Мадри в те времена, когда был жив отец. К счастью Абхилаша и Вришали ладили ещё в Индрапрастхе, и в Анге, где одна была хозяйкой, а другая – гостьей, ничего не изменилось. Скорее беспокоиться стоило о некоторых советниках, едва заметно кривившихся при виде новой невесты. Несколько новых злых сплетен могли полететь по коридорам дворца и, возможно, достигнуть ушей Карны, в который раз его оскорбив, но это не принесло бы настоящего вреда. Несколько раз Юдхиштхира ловил пристальные взгляды на себе самом. Особенно внимательно его изучал господин Джасвиндер, чем дальше, тем сильнее хмурясь. Юдхиштхира отвечал ему самой спокойной и равнодушной улыбкой, какой мог, но ни на миг не верил, что кого-то обманет. Он совсем не удивился, когда уже вечером господин Джасвиндер попросил принять его, явившись в отведённые сыновьям Панду покои. – Теряюсь в догадках, что вы сделали с нашим царём, что он пошёл на союз с вами и бросил этого своего... хм... Джасвиндер рассматривал Юдхиштхиру со смесью настороженности и радости. Юдхиштхира смутно вспомнил, что как-то похоже он смотрел когда-то очень давно, ещё до того, как их всех отправили в школу наставника Дроны. – Все решения Анга-радж принял сам, и мне оставалось лишь согласиться с ними. Даже если некоторые из этих решений вызывали у Юдхиштхиры протест. Он поспешно отогнал образ окровавленного Карны с сияющим доспехом в руках. Образ, который, даже поблёкнув со временем, должен был остаться с Юдхиштхирой навсегда. Джасвиндер продолжал вглядываться в его лицо. – Только вот, царь Юдхиштхира, может, ты объяснишь мне, зачем нашему царю понадобилось лишать себя своей брони? Если сочтёшь возможным. Они изучали друг на друга, и Юдхиштхира невольно вспоминал встречу на берегу Ганги, и попытки объяснить двум людям, почему они на самом деле не понимают друг друга. Его охватило странное чувство, одновременно радость и печаль. Юдхиштхире больше не нужно было бояться, что потерянный старший брат закроет от него своё сердце и станет называть врагом. Но они по-прежнему не могли признать Карну и воздать ему все причитающиеся почести, потому что сам Карна не желал этого. Кроме того, Юдхиштхира немного скучал по времени, когда они жили здесь, и которое безвозвратно утекло в безбрежный океан ушедшего. – Если ты желаешь знать, почему твой царь сделал то или другое, тебе лучше спросить у него, господин Джасвиндер. Я не считаю правильным раскрывать боль чужого сердца, если мне её доверили. Джасвиндер скривился ещё раз, обвёл их всех взглядом, особенно задержавшись на Бхиме, который безмятежно ухмыльнулся в ответ и почесал щёку. – Ой ли, царь Юдхиштхира? Ты не можешь лгать, я знаю, но, по-моему, ты лукавишь. Раньше тебя это не остановило бы. Конечно, он их узнал, не мог не узнать рано или поздно. Интересно, спросил себя Юдхиштхира, как скоро дедушка Бхишма получит соответствующее послание и удивит ли оно его. Когда в Хастинапуре Юдхиштхира отстаивал право на свой брак, разговора по душам с дедом и с дядей у него так и не вышло, и он не спросил, знали ли они о том, где скрываются сыновья Панду после Варнавраты. И что об этом думают. – Тогда речь шла по политике. Сейчас же ситуация другая, и я не стану её обсуждать. Сожалею, если обидел тебя, господин Джасвиндер. – Это новые союзы и ссора со старыми покровителями – не политика? А поход на боевых слонах и колесницах, небось, не война? Юдхиштхира молчал, потому что возразить, умолчав о главном, ему было нечего. Джасвиндер снова подёргал усы и заворчал себе под нос: – Ладно. Ладно, я уже привык. У царя всё не как у людей. – И Анг-Прадэш должен этому радоваться, – задиристо заметил Накула. Покосившись на него, Джасвиндер только хмыкнул, и Юдхиштхира был почти уверен, что он вспомнил те времена, когда юных Накула, Сахадева и Арджуну гоняли из царского сада, где они слишком увлекались сбором ещё неспелых манго. Юдхиштхира опять подумал о письме для деда Бхишмы и о том, что оно должно оказаться весьма интересным, а ещё очень нежелательным для перехвата чужими шпионами. Особенно же нехорошо могло выйти, если его увидит царь Шакуни. Однако спрашивать напрямую о том, насколько господин Джасвиндер доверяет своим людям и советовать ему, как защищать послания, Юдхиштхира не стал. Джасвиндер не служил ему, и он не хотел бы уязвить Карну, распоряжаясь его советниками за его спиной. Джасвиндер вздохнул. – Значит, больше ничего не скажешь мне, царь Юдхиштхира? – Ничего. Покачав головой, Джасвиндер хмыкнул: – Многие злословят о твой уступчивости, но я помню, что даже в юности никто ещё не мог тебя переупрямить, если уж ты упирался. Что ж, не скажешь, так не скажешь. Моё почтение. Вскоре после ухода Джасвиндера вошла служанка, которая передала, что царь Анги желает видеть гостей, если те не слишком устали. Они вчетвером спустились в сад, где Карна уже ждал их. Рядом с ним Юдхиштхира увидел Лиллу, небрежно перебиравшую пальцами в воде маленького пруда. – Если хочешь, царь, то все, кто следует за вами, мирно уснут и проспят до завтрашнего утра, – сказала она, стоило Юдхиштхире приблизиться, и насмешливо пощупала воздух языком. Карна чуть нахмурился, но кивнул. Лилла улыбнулась в ответ с самым очаровательным видом, который однако вряд ли мог кого-то обмануть, и соскользнула с бортика фонтана в ближайшие заросли. – Я думаю, вы хотите видеть Арджуну. Он здесь, там, где вы жили раньше. – Мы хотим видеть вас обоих, – веско заявил Бхима. – А ещё твоих невест и большое блюдо с ладду, но вот оно может даже подождать. Карна опять улыбнулся, а Накула встревожено приложил ладонь к щеке Бхимы. – Брат Юдхиштхира, мне кажется, он заболел! Это точно лихорадка, я чувствую жар. Мы должны оставить его во дворце, иначе... Ай! Юдихиштхира переглянулся с Карной и ощутил ползущую по губам усмешку. Он вдруг почувствовал себя в Анге почти как дома, если не считать того прискорбного обстоятельства, что здесь не было Драупади и их сына. Впрочем, возможно к лучшему, что здесь не было Драупади, чьи покои теперь закрылись для него. Встреча с Арджуной, не выдержавшего и пришедшего пусть не в сам дворец, но в дворцовый сад, окончательно успокоила Юдхиштхиру. Его любимый младший брат был жив и здоров и не слишком печалился о своей участи, и остальные братья тоже были с ним, все пятеро, и радовались встрече. Всё складывалось хорошо, и стоя на балконе поздно вечером, Юдхиштхира с неожиданной тревогой подумал, что слишком хорошо. И гости из Хастинапура ещё не прибыли. – Ничего не случилось за это время? – спросил Юдхиштхира у Лиллы, явившейся к нему после захода солнца. – Несколько дней назад Анга-радж и Арджуна стреляли в солнце на берегу Ганги. Теперь одни говорят, что Сурья-дэв покарает Ангу, а другие – что благословит за отвагу. Те, кто не узнал принца Арджуну, болтают, что это был сам Индра, надевший одежды брахмана, и Ангу покарает как раз он. А те, кто узнал, теперь доложат своим царям, что Анга-радж и Арджуна равны по силе, потому что обе стрелы не вернулись с небес. – Я спрашивал не об этом, – пробормотал Юдхиштхира, обрадованный тем, что это состязание всё же состоялось, но несколько удивлённый тем, в чём оно заключалось. Ради всего святого, зачем им понадобилось стрелять в колесницу Сурьи? Он решил, что спросит об этом у Арджуны при следующей встрече. Или у Карны, если разговор повернёт в нужную сторону. – Но больше ничего не происходило, царь. Женщины при дворе сплетничают о госпоже Абхилаше, а теперь начнут болтать и про Вришали. Свадьба готовится, никого не пытались отравить или убить кинжалом в спину. Так скучно. В Хастинапуре было забавнее, – закончила она почти капризно, и Юдхиштхира с трудом сдержал укоризненную отповедь. Право, человеческие жизни вряд ли стоило равнять с цирковым представлением или любым другим развлечением. Лилла, заметив его недовольство, отвесила извиняющийся поклон, но Юдхиштхира был уверен, что заметил в её взгляде лёгкую насмешку. – Надеюсь, всё будет так же скучно и дальше, – пробормотал он себе под нос. – Скучно? По-моему, мы отлично провели время. Бхима вышел на балкон, а следом за ним – Накула и Сахадева. – И скоро приедет мама. Ты знаешь, когда? – спросил Накула. – Через три дня. Покосившись в ту сторону, где пару мгновений назад стояла Лилла, Юдхиштхира увидел лишь пустоту. Посольство из Хастинапура, прибывшее через три дня, было пышным донельзя, настолько, что какой-нибудь другой царь наверняка счёл бы его оскорбительным. Юдхиштхира стоял на крыльце вместе Карной, но поодаль от него, и его сердце рвалось вперёд, навстречу матери, которую он так давно не видел. Однако прежде ему пришлось встать лицом к лицу с царём Шакуни и Дурьодханой. *** Дурьодхана стоял напротив него, и Карна не представлял ни что ему сказать, ни что сейчас скажет он. Карна бы не удивился, если бы на него посыпались обвинения и упрёки, а то и вызов на поединок или даже объявление войны. Но Дурьодхана молчал, и в его лице не удавалось увидеть ничего, кроме надменной скуки. – Приветствую, – Карна на миг запнулся, остро осознавая, что больше не может произнести слова «мой друг», – принц Дурьодхана, Гандхар-радж. Если в глубине его души и жила надежда, что Дурьодхана сейчас поправит его, то она умерла так же тихо и незаметно, как и родилась. Дурьодхана скупо кивнул и прошёл мимо, Шакуни хромал рядом с племянником, расточая улыбки, которые были слаще патоки, и комплименты Анге и царскому дворцу. Хорошо зная его манеру хвалить и ругать, Карна заподозрил, что на самом деле Шакуни называет Анга-Прадэш захудалой деревней. Впрочем, его не волновало мнение Шакуни. Дурьодхана скупо поздоровался с Юдхиштхирой, не уронив ни одного оскорбления, но от этого не стало легче. Карна бы лучше откровенную враждебность, чем такое отстранённое равнодушие. На миг он поймал взгляд Юдхиштхиры, острый и беспокойный. С трудом отвернувшись от Дурьодханы, Карна перевёл взгляд на других гостей и замер, ощущая, как стукнуло в рёбра сердце. Опираясь на руку великого Бхишмы, к нему подошла царица Кунти. Его мать. Разом растерявшись, Карна смотрел на неё так, словно видел в первый раз в жизни. Царица Кунти мало изменилась за прошедшее время: те же скромные одеяния вдовы отшельника, те же простые украшения и тонкие лучики ранних морщин в уголках глаза и губ. На шею она надела чёрные агатовые бусы, когда-то подаренные им самим. – Карна... Её улыбка была радостной и тревожной, а рука замерла, едва не коснувшись его лица. Карна понял, что затаил дыхание до судороги в груди и не знает, что делать. Он должен был склониться к её стопам, ведь она была царицей и женщиной, которая родила его. Он хотел этого сделать! Но не мог, ведь его матерью оставалась Радха, к которой ему следовало проявить почтение в первую очередь. – Матушка. Юдхиштхира и шагнул вперёд, он и братья окружили Кунти. Карна посторонился, уступая им место и чувствуя смесь облегчения и досады. Улыбка Кунти разом стала светлее и ярче, её руки с нежностью заскользили по склонённым головам сыновей. На какое-то мгновение Карне показалось, что его разом забыли, отодвинули в сторону и не замечают, и ядовитая игла ревности впилась в его сердце. – Карна, сынок! Едва возникнув, тёмные чувства сгорели в одной вспышке, когда Радха подбежала к нему и обхватила его лицо своими горячими руками. Она смеялась, но в её глазах стояли слёзы. – Ах, сынок! Её руки торопливо и беспорядочно трогали его скулы, плечи, руки, словно проверяя, не морок ли. С облегчением Карна коснулся её стоп, и замер так на некоторое время, закрыв глаза и ощущая, как материнские пальцы гладят его лоб и теребят выбившиеся из-под короны волосы. Потом Карна коснулся стоп отца, подошедшего следом, и выпрямился. Отец стоял очень ровно, словно одеревенев, и его приветственная улыбка вышла похожей на резную маску. – Всех благ, сын. Карна скупо кивнул в ответ, чувствуя, как натягивается что-то внутри, как всегда, когда он ждал очередной отцовской выволочки, которая, разумеется, не случилась сейчас, перед входом в царский дворец и посреди толпы слуг и придворных. – Приветствую, Анга-радж. Кунти мягко отстранила сыновей и подошла к нему, и теперь Карна смог со спокойной душой приветствовать её. – Моё почтение, царица. Он посмотрел на неё снизу вверх, как когда-то давно, когда смог положить к её стопам священный лотос, и в этот миг ощутил прилив почти того же умиротворения. Кунти улыбнулась в ответ и коснулась его виска чуть подрагивающими пальцами. За спиной кто-то кашлянул, и Карна поднялся, вспомнив обо всех церемониях, которые их ждали. Гости прибыли поздно, поэтому приветственный пир отложили на завтра, но сейчас их всё равно ждала пуджа. С великим Бхишмой они обменялись только сухими поклонами и ничем больше, и Карна заметил, как поморщился отец, глядя в спину своему господину. – Что не так? – не удержался Карна, хотя подозревал, что лучше бы ему промолчать. Ему всегда было лучше молчать, его слова, даже мирные, почему-то всегда оказывались стаей ос, которые всех раздражают и заставляют кричать. Отец поджал губы. – Нынче колесницу вёл Иша. Ты знаешь, он едва удержит вожжи. Карна стиснул зубы, не умея подобрать слов. Ему хотелось потребовать, чтобы отец хотя бы сейчас не напоминал о своей службе, но это привело бы к ссоре, а ещё стало бы оскорблением, прозвучав так, будто Карна презирает собственных родителей. Он заставил себя смолчать. – Господин мой, ты не о том думаешь! – решительно заявила Радха, удивив Карну, потому что раньше он не слышал, чтобы мать перечила отцу. – Карна, сынок, ради всего святого, скажи мне, на ком ты женишься? Я уверена, это достойные девушки, но где ты их нашёл? Кто они? – Это Вришали, дочь господина Вришбхану. И Абхилаша, дочь моего генерала. – Вришали? Ох, она хорошая девочка, очень хорошая. Но, Карна... благородная госпожа не станет её обижать? Ты уверен, что они поладят? Две жены – это очень серьёзно, сынок. Карна готов был поклясться, что услышал за спиной тихое хихиканье одной из служанок. Судя по тому, как отец поджал губы, он услышал тоже. В Хастинапуре за подобное девушку наверняка бы наказали – если бы, конечно, она не служила царице Кунти. – Вришали поладила с Абхилашей. Во всяком случае, у них прекрасно получалось вместе успокаивать людей и объяснять ему самому, насколько дурна дружба с Дурьодханой. По мнению Карны, это можно говорило если не о взаимной приязни, то о прочном союзе. От мысли о Дурьодхане его душа заныла, но сейчас было не время и не место переживать ещё и о нём. – Абхилаша понравится вам, мама. Судя по лицу Радхи, она продолжала сомневаться, но время было неподходящим для таких разговоров. До свадьбы оставалось три дня, и Карна надеялся, что этого времени окажется достаточно, чтобы мать успокоилась и перестала воображать страшное про его будущих жён. Этого времени должно было оказаться достаточно, чтобы сказать ей правду. При мысли об этом у Карны начинало неприятно сжимать в груди. В тот день он так и не начал разговора, решив, что матери и отцу сначала следует отдохнуть, и не нужно обрушивать новости им на головы сразу. Следующее утро Карне пришлось отдать привычным заботам: совету и суду, которые никуда не пропали даже в честь его свадьбы. Он смог прийти к родителям только незадолго до начала пира в честь прибывших гостей. Радха сразу бросилась к нему, вновь обнимая. – У тебя такой красивый дворец, сынок. Мне даже неловко, – но она улыбалась, гладя его по лицу. Отец же выглядел скорее настороженным и печальным. Всё это не могло принадлежать тому, кто рождён водить колесницу, Карна почти слышал его слова, даже если Адирадха молчал. Карна улыбнулся матери и жестом велел слугам уйти. – Мама... Он замолчал, не зная, как продолжить. Радха обеспокоено нахмурилась, вглядываясь в него, словно боялась найти незамеченные раньше увечья или следы боли. – Что такое, сынок? Что случилось? Сглотнув, Карна заставил себя встретить её взгляд, как встретил бы остриё чужого оружия. – Мама, я знаю, что не ты родила меня. Рядом тихо охнул отец, а Радха застыла, словно разом обратившись в камень, только глаза её испуганно расширились. – Что... Что ты такое говоришь?! – Я знаю! – почти выкрикнул Карна. – И знаю ту женщину. Мама... – он схватил её за локти, стиснул, прижимая к себе, ощущая влагу в собственных глазах. – Мама, я твой сын. Я всегда буду твоим сыном. Но хочу – я должен просить тебя, разреши мне любить её. Радха часто дышала у него на груди, напряжённая, как молодой и очень испуганный жеребёнок, и тогда Адирадха подошёл и осторожно обнял ей за плечи. – Это будет правильно, – тихо сказал он. – Правильно?! – отпрянув от Карны, Радха топнула ногой. – О чём вы оба говорит?! Она бросила его! Бросила в реку, как какой-нибудь крокодил, а теперь хочет забрать?! – Нет, мама! Нет, – Карна взял её лицо в ладони, осторожно, словно мог случайно раздавить её, как пустую яичную скорлупу. – Никто не заберёт меня у тебя, клянусь. Я твой сын. Но если бы не она, меня бы у тебя не была. Если бы не её сыновья, мои братья, я не смог бы выйти из темноты, в которой потерялся. Мама, пожалуйста! И я не могу не любить их всех. Разреши мне! – Радха... Впервые Карна видел отца настолько беспомощным. Губы Радхи задрожали. – Кто эта женщина? Карна запнулся, колеблясь. Он не желал, чтобы Радха оскорбила Кунти или спорила с ней, но и лгать, конечно же, не мог. Он молчал. В тишине в комнату вошла служанка: – Госпожа Абхилаша и госпожа Вришали хотят просить благословения ваших родителей, царь. Они могут войти? – Да, – с облегчением выдохнул Карна и только после этого сообразил, что мог бы велеть немного подождать. Но ему никогда не приходила в голову мысль заставить Абхилашу или Вришали ждать, а ещё он хотел спастись от продолжения беседы. Радха сердито поджала губы и быстро вытерла глаза краем покрывала. – Скоро пир, царь. Я подумала, что мы должны поприветствовать твою мать, до него, – сказала Абхилаша. Несмотря на то, что Карну несколько беспокоило, как отец и мать встретят Абхилашу, их встреча как будто пошла хорошо. Возможно, потому что Абхилаша проявила сдержанность, как и подобало скромной девушке, не упоминая их совместный поход из Хастинапура в Индрапрастху, а Вришали легко завладела вниманием Радхи, заговорив о своей родне и общих знакомых. Через какое-то время Карна с Адирадхой ушли, оставляя женщин, чтобы одеться к празднику. – Сын... Лицо у Адирадхи стало необычайно растерянным, почти жалобным. Карна отвёл глаза, не в силах видеть отца таким, не зная, что ему сказать и вообще не желая с ним говорить. По несчастливой судьбе даже когда они с Адирадхой пытались идти навстречу друг другу, часто ранили один другого. – Отец, я должен заняться делами, – стыдясь свой лжи, Карна отвернулся. – Это мой долг. – У царей множество обязанностей, которые нельзя откладывать, – согласился Адирадха, но в его тоне Карне почудилось осуждение. Он снова заставил себя смолчать и ограничиться одним поклоном прежде, чем уйти. Ноги сами понесли Карну к покоям Дурьодханы, но он заставил себя остановиться. Накануне вечером Карна уже пытался увидеть друга, и получил ответ о том, что принц Дурьодхана слишком устал. Сейчас у него было время отдохнуть, однако Карна подозревал, что вновь услышит отказ и вежливую отговорку. Да и что бы он сказал Дурьодхане? Карна не мог извиняться, потому что не считал, что сделал что-то неправильно, и не мог заставить друга... бывшего друга признать свою правоту. Развернувшись на полдороге, Карна пошёл искать Джасвиндера, чтобы узнать, не обязан ли сделать ещё что-то необходимое перед торжеством. Пир прошёл чинно и спокойно, хотя Карна не мог избавиться от невольного напряжения. Он ждал возможной ссоры Дурьодханы с Бхимой или любым другим из его братьев. Он старался не смотреть на Кунти и всё же смотрел на неё. Ему было неловко видеть, как скованно чувствуют себя Радха и Адирадха рядом с царями и высокородными воинами. А от сладкой лести Шакуни, казалось, уши вот-вот свернутся и опадут, как иссушенные жарой листья. Когда всё закончилось, Карна чувствовал себя очень усталым и хотел только остаться один, но к нему подошла одна из хастинапурских служанок: – Царица Кунти спрашивает, согласишься ли ты говорить с ней. Карна кивнул, ощущая лёгкий холодок в груди, и пошёл следом за девушкой. Он полагал, что Кунти будет ждать его не одна, но Юдхиштхиры и остальных с ней не было. Карна остановился напротив неё, пытаясь собрать рассыпавшиеся и потерявшиеся слова. В глазах Кунти блестели слёзы. – Сынок... – осторожно, словно опасаясь, что он сбежит или укусит, она провела кончиками пальцев по его скуле. – Я... мне так жаль. Неуверенно Карна накрыл её ладонь своей. – Я не сержусь... мама. Уже садясь рядом с ней, он вспомнил, что так и не ответил Радхе на вопрос, кто была та женщина, что родила его. *** Прибытие гостей из Хастинапура вызвало у Юдхиштхиры ощущение близящейся грозы. Раньше так бывало с Арджуной, когда он посреди игры под ясным небом вдруг заявлял, что пора возвращаться. Он ни разу не ошибся – буря налетала как раз к тому моменту, когда они добирались до дома, какой бы безмятежной ни казалась погода. Теперь Юдхиштхире стало интересно, чувствовал ли Арджуна то же напряжение в плечах и шее и щекочущий зуд между лопаток, или для него всё было иначе. Впрочем, внешне всё казалось совершенно благопристойным: взаимные приветствия, радость от встречи с родными, суета слуг, уносящих вещи, пуджа. На вкус Юдхиштхиры всё складывалось пожалуй даже слишком благопристойно, и он не мог заставить себя перестать следить за всеми разом, особенно за Шакуни и Дурьодханой. Дурьодхана явно был недоволен, и поглядывал по сторонам, а особенно на них с Бхимой, с едва заметной брезгливой гримасой. Шакуни, напротив, лучился приветливостью, расточая улыбки направо и налево. Глядя на него, Юдхиштхира невольно воспоминал время своего пребывания наследным принцем Хастинапура и множество слов, сладких, как отравленный рис, а позже расцветших пламенем Варнавраты. Великий Бхишма тоже был далёк от радости и очень походил на высеченную в собственную честь статую. Это выражение его лица было хорошо знакомо Юдхиштхире по царским советам, когда Бхишма оказывался вынужден мириться с каким-нибудь сомнительным решением, как правило, родившимся по настоянию Шакуни. Расстройство деда печалило Юдхиштхиру и ещё больше тревожило, потому что он никак не мог понять, что же так не одобрял великий Бхишма: то ли царя Анги, которого не любил, то ли неизвестные пока планы, в которых его принудили участвовать. Стараясь отвлечься, Юдхиштхира невольно косился на мать, по привычке ища её поддержку и спокойствие. Однако сегодня взгляд Кунти устремлялся мимо него и не отрывался от Карны, стоявшего очень прямо и смотревшего только на госпожу Радху. Которая, к слову, явно чувствовала себя не очень уютно, как и её муж. Юдхиштхира догадывался о причине их беспокойства: люди услужающих каст не участвовали в обрядах наравне с царями, но место родителей царя не могло быть ниже остальных. А господин Адирадха, как он знал, относился к традициям с почтением не многим меньшим, чем у великого Бхишмы. Не стоило удивляться, думал Юдхиштхира, что из-за всего этого недавнее спокойствие рассеялось и теперь в воздухе витало ощущение близкой бури. После окончания пуджи он даже почувствовал утомление, хотя обычно обряды во славу богов вызывали у него прилив сил и готовность работать. К счастью, после гостям дали отдохнуть, и Юдхиштхира воспользовался случаем, чтобы уединиться с матерью и братьями. – Мне показалось, что меня засунули в пчелиный рой, – проворчал Бхима, когда они остались одни, отослав слуг. – Всё вокруг гудит, и так и ждёшь, когда же укусит. Накула усмехнулся, но явно больше по привычке, чем от искреннего веселья. – Неужели ты начал бояться маленьких насекомых, брат Бхима? Бхима цыкнул на него, а Сахадева задумчиво покачал головой. – Роя и я готов испугаться. Вздохнув про себя о том, что Арджуна сейчас находится на другом конце города в своём приюте, Юдхиштхира присел рядом с матерью и взял её руки в свои. – Всё ли хорошо? Она улыбнулась и погладила её по щеке. – Сердце матери похоже на зеркало, которое светит отражёнными лучами. В разлуке с детьми тяжело радоваться хоть чему-то, но сейчас я увидела вас всех и мне уже легко. Лучше скажи, всё ли хорошо у вас? Я слышала, у меня появился внук, – её взгляд зажёгся при этих словах, а Юдхиштхира не сдержал гордую улыбку. – Да. Он здоров, и Панчали счастлива. Как и я. – А Карна побоялся заходить к нему в комнату, – фыркнул Накула. – Мне не повезло с братьями: одни боятся пчёл, другой – младенцев. Почему он ещё не здесь, к слову? Надо его позвать. Улыбка сбежала с лица Кунти. Бхима отвесил Накуле смачный подзатыльник и к своему стыду Юдхиштхира в глубине души одобрил эту затрещину. – Не надо, – мягко сказала Кунти. – Но!.. Она опять улыбнулась и положила руку Накулу на макушку. – Когда ваш отец приехал на мою сваямвару, его встретили мой отец, царь Бходжа, и мой отец, царь Шурасена. Мы получили благословения их обоих, но сначала отца моего Бходжи, который воспитал меня, и лишь затем – отца моего Шурасены, который зачал меня. Сейчас Карна должен быть со своей матерью Радхой, а ко мне он придёт завтра. Если бы Юдхиштхира знал её немного меньше, его слух не уловил бы едва заметную дрожь в голосе на последних словах. – Карна обязательно придёт, – поспешил уверить он мать в том, в чём сам не сомневался. – А ещё завтра ты можешь встретить Арджуну. Он здесь, живёт в том же приюте, где и раньше. Если ты встанешь пораньше, то успеешь встретиться с ним до начала торжеств. Сникший было Накула снова встрепенулся: – Он тоже в порядке и здоровьем поспорит с любым быком. И он приготовил тебе подарок. Бхима слегка двинул его коленом в бок. – Не болтай! Это был сюрприз! Кунти рассмеялась и обняла их всех одновременно, и сердце Юдхиштхиры немного успокоилось от её искренней ласки. Утром они навестили Арджуну, который преподнёс матери браслеты, вырезанные собственноручно, и эта встреча стала глотком чистого воздуха, свежего и пьяного, как после доброго дождя. А потом пришлось вернуться во дворец и присутствовать на торжественном пиру, от которого у Юдхиштхиры, признаться, быстро начало сводить зубы. Пир пошёл так же, как и пуджа накануне: внешне мирно, но с ощущением нависшей над всеми тёмной тучи, закрывшей солнце. Почти всё время Кунти смотрела на Карну, они сталкивались взглядами и тут же отдёргивали их, словно обжёгшись. Наблюдать за этим Юдхиштхире оказалось почти физически больно. Он отводил глаза, но тогда ему приходилось смотреть на Шакуни, сидевшего напротив. К счастью, их разделял широкий стол, поэтому от необходимости разговаривать с дядюшкой Юдхиштхиру избавили. Увы, одновременно это означало, что он лишился возможности оценить намерения Шакуни. Тот в свою очередь просто сиял и расточал многочисленные комплименты гостеприимству Анги. Однако едва заметные знакомые нотки в голове Шакуни, а также одеревеневшее лицо Карны и ухмылка Джасвиндера, которая неловко пряталась под разглаживавшей усы ладонью, заставили Юдхиштхиру заподозрить, что гостеприимство это было весьма своеобразного толка. Того самого, когда нежеланному гостю не позволяют ступить и шага из собственных покоев, но так, чтобы нельзя было пожаловаться. Рядом с медоточивым Шакуни великий Бхишма казался ещё мрачнее, что по-прежнему тревожило Юдхиштхиру. Он укорял себя за дурные мысли о родичах, однако прошлый опыт слишком властно напоминал ему, что от Дурьодханы и Шакуни стоит ждать неприятностей, от которых даже дедушка Бхишма не сможет защитить. Особенно дедушка Бхишма, беспомощный против предательских ударов, как слон, попавший в зыбучий песок. Впрочем, пир закончился благополучно, и если Юдхиштхире и приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы сохранять безмятежный вид и легко улыбаться Карне, когда они встречались взглядами, то это было лишь его собственное дело, не касавшееся больше никого. Они снова собрались в покоях матери, и Кунти каждого ласково погладила по лицу или по голове, но затем решительно сказала: – Я думаю, вам стоит навестить дедушку. Он скучал без вас не меньше меня. – Разве Карна не должен прийти к тебе? – удивлённо спросил Накула. – Да, он скоро будет здесь. Юдхиштхира внимательно посмотрел на мать, уловив за её улыбкой волнение и тревогу. – Не лучше ли нам тогда остаться? Она ответила ему таким же пристальным взглядом. – Нет, сынок. Накула открыл было рот, но Бхима ухватил их с Сахадевой за плечи и развернул прочь. – Давно я не чувствовал дедову руку на своём загривке. Даже соскучился, – с ухмылкой заявил он, подталкивая младших вон из комнаты. На какой-то миг Юдхиштхира почувствовал растерянность, почти обиду. Бывало так, что у них пятерых появлялись секреты от родителей, и у родителей, очевидно, имелись секреты от них. Но не было так, чтобы мать доверяла что-то одному из его братьев, скрывая это от стальных. Кунти снова погладила Юдхиштхиру ладонью по скуле. – Спасибо тебе, сын. Без тебя я сейчас не ждала бы его здесь. Без тебя… – её губы дрогнули, и она быстро провела по глазам, смахивая слёзы. – Но сейчас я должна говорить с Карной сама. Я слишком долго пряталась, и больше не должна этого делать. Он рос в другом месте и с другими людьми, он не делил с вами постель, еду и родителей. Ему снятся иные сны... Несмотря на узы крови и близости, Карна не был одним из них. Юдхиштхира отступил, признавая желание матери. – Мы навестим дедушку. Бхишма встретил их куда теплее, чем Юдхиштхира опасался, помня о его недовольстве. Он даже улыбнулся, впервые с момента своего появления, усадил их на подушки и долго расспрашивал об Индрапрастхе. В его взгляде Юдхиштхира видел тоску и словно какой-то голод, и едва удерживался от того, чтобы не просить снова уехать с ними, оставив Хастинапур. Но великий Бхишма никогда не отступался от своего долга, и такая просьба стала бы оскорблением. Разговор о семейных и делах и рутинных заботах успокоил Юдхиштхиру, однако он не упустил момент, когда появилась возможность остаться с Бхишмой наедине. Они вышли на балкон. Солнце уже садилось, небо раскрасилось, словно вычурный узорчатый шёлк. Юдхиштхира смотрел на город с лёгким любопытством, всё ещё не привыкнув к нему и невольно сравнивая с другими. Анга-Прадэш был меньше Хастинапура и далеко не так причудлив, как Индрапрастха, над которой вместе с людьми трудились слуги Индры. Однако здесь было довольно уютно, и он уже без труда узнавал изгибы местных улиц. Бхишма встал рядом, сложив руки на груди и обозревая город так, словно перед ним лежало поле грядущего сражения. Брови его вновь сошлись над переносицей, и он походил на небольшую грозовую тучу, снизошедшую с неба на дворцовый балкон. – Могу я узнать, чем ты недоволен? – спросил Юдхиштхира. – Я бы решил, что ты гневаешься на нас, но уже понял, что это не так. – За что я должен гневаться на вас? В голосе Бхишмы послышалось искреннее недоумение, которое сняло с сердца Юдхиштхиры остатки этой тяжести. – Ты говорил с Джасвиндером и знаешь, где мы жили после Варнавраты. Но мы не признались тебе. И наши подданные, которые ушли вопреки воле дяди. Изгнание Арджуны... – он пожал плечами. – Я всегда пытался следовать путём дхармы, но, увы, это не спасало меня от того, чтобы становиться причиной твоего огорчения. – Намного чаще ты становился причиной моей гордости, – возразил Бхишма, что прозвучало почти мягко для него, но тут же его тон стал жёстче. – В отличие от других. Юдхиштхира задумчиво изучал его суровый профиль, выделявшийся на фоне темнеющего неба. – Тогда на что или на кого ты гневаешься? На Кар... Анга-раджа? Гостеприимство Анги вряд ли может оскорбить меня или тебя, оно более чем достойно. Бхишма шумно выдохнул через нос и тихо проворчал. – Более достойно, чем я ожидал от... от сына Адирадхи. Его слова неприятно задели Юдхиштхиру, несмотря на то, что он знал о склонности деда судить по принятым правилам. Невольно ему на ум пришли воспоминания о тех днях, когда Кунти только-только открыла им правду, о выматывающих разговорах с чужим и враждебным человеком, которого долг велел принимать и любить. И о спорах здесь, в Анге, когда обида хлестала из Карны злыми словами и ударами, словно кровь из вскрытых ран. Одна из них была нанесена великим Бхишмой. Но, как и тогда, Юдхиштхира не готов был вслед за старшим братом сказать в лицо великому деду «ты неправ». – Мой опыт не позволил мне ожидать меньшего, – как можно мягче заметил он. – Анга-радж всегда проявлял щедрость к друзьям и даже врагам. Его достоинства... – Сын мой, прошу тебя, избавь меня от перечисления его достоинств! – Бхишма перевёл дыхание и продолжил тише, но так же сухо. – Я не отрицаю его способности, и не отрицаю, что решение отдать ему Ангу оказалось приемлемым. И на сердце у меня стало много спокойнее, когда я узнал, что вы заключили союз, даже вопреки тому, что Анга-радж нарушил приказ царя Хастинапура. Но, ради всего святого, я не хочу выслушивать о добродетелях этого... наглого, самоуверенного юнца! – Который мог бы быть твоим внуком, – словно бы вскользь бросил Юдхиштхира. Тот обернулся с нескрываемым гневом. – Он не мой внук! К счастью. К счастью для нас обоих. Не думаю, что мы оба смогли бы перенести подобное испытание с достоинством. У Юдхиштхиры промелькнула мысль, которой стоило бы принадлежать Арджуне, если бы тот сейчас находился здесь: было бы забавно взглянуть, как ответил бы Карна, услышь он предложение называть великого Бхишму дедушкой. Или столкнувшись с необходимостью пересчитать всех своих непризнанных родичей, включая всю сотню сыновей Дхритараштры, род Ядавов и божественную родню. Стоило вспомнить о семье, как едва родившееся веселье угасло. – Я прошу прощения за вопрос, но я должен его задать. Дедушка, не вызван ли тогда твой гнев какими-то замыслами Шакуни? Он приехал сюда, и я беспокоюсь о том, не принесёт ли он раздор. Бхишма тяжело вздохнул и снова сложил руки на груди. – Гандхар-радж не посвящает меня в свои планы. И я не думаю, что он что-то замышляет. На самом деле, я рассчитываю, что потеря союзника заставит Дурьодхану наконец-то взяться за ум. Теперь у него нет крепости, за которую он привык прятаться. Я действительно очень рад тому, что тебе удалось пробудить в Анга-радже совесть и разум и одуматься... хоть в чём-то. Можешь не опасаться Шакуни. Его слова заставили сердце Юдхиштхиры болезненно сжаться. Увы, он слишком хорошо помнил, насколько плохо на самом деле великий Бхишма представлял возможное коварство Шакуни. Юдхиштхира пожалел о том, что здесь нет Видуры, который наверняка бы сумел дать лучшую подсказку о том, откуда ждать неприятностей. Бхишма повернулся к Юдхиштхире и ласково потрепал его по плечу. – Ни о чём не волнуйся, сынок. Всё пройдёт должным образом, а ты проведёшь время со своей матерью. Радуйся же этой встрече. Юдхиштхире не оставалось ничего, кроме как согласиться, потому что добиться от Бхишмы чего-то большего всё равно бы явно не вышло. Следующие три дня, остававшиеся до свадьбы, тем не менее прошли спокойно. Шакуни почти не появлялся, видимо, сполна вкушая ангское гостеприимство, Дурьодхана же пропадал где-то за городом. Что случилось между Кунти и Карной, Юдхиштхира так и не узнал, но для успокоения ему хватало цветущего вида матери, а неуместную ревность из его сердца изгнал Арджуна на следующий же день. Всё складывалось поразительно мирно. Во всяком случае, так Юдхиштхира думал, пока не началась свадьба и не подошла очередь раздачи даров. *** Царица Кунти осталась прежней, в то же время изменившись. Или, верней, сердце Карны изменилось, позволив увидеть иначе и одновременно осознать, что, несмотря на все несчастья, ему по-прежнему легко её любить. После встречи с Кунти он наконец почувствовал долгожданное облегчение, словно поставил на боевую колесницу новую ось взамен сломанной. Потом Карна вернулся к Радхе и оставшиеся до свадьбы дни старался уделять внимание им обеим. Кунти не пыталась получить от него больше, впрочем, у неё были Юдхиштхира, Арджуна и остальные. Радха больше не спрашивала, кто же та женщина. Она говорила с ним о чём угодно – об Анге, об Индрапрастхе, была нежна, как редко раньше и охотно старалась узнать Абхилашу ближе, но попытки Карны заговорить о другой матери непреклонно останавливала, словно надеясь, что непроизнесённое останется не совсем правдой. Недосказанность казалась Карне неправильной, но давить на мать он тоже не желал. Чего он не ждал, так это поддержки от отца. – Не сердись на мать. Она смирится, просто ей нужно время. Карна чуть не заспорил по старой привычке и лишь в последний момент остановился, осознав, что глупо перечить, а чуть после и то, что слова отца не были упрёком. Впрочем, о том, кто была та женщина, Адирадха тоже так и не спросил. Три дня пролетели, как один миг. Карна пытался ещё два раза встретиться с Дурьодханой, но тот пропадал за городом, и его молчание пришлось принять, хотя оно внушало немало опасений. Карна не хотел подозревать бывшего друга в недостойном, однако не мог прогнать сомнения, поскольку хорошо знал коварство Шакуни и склонность Дурьодханы уступать дяде. Потом наступило время свадьбы, и все дурные мысли оставили Карно, и не имело значения ничего, кроме улыбок родителей и его братьев, четверо из которых стояли рядом, а пятый сидел вместе с приглашёнными брахманами, подмигнув, когда Карна нашёл его взглядом. Радха плакала, вытирая щёки ладонями, в глазах Ашоки и господина Вришабхану Карна тоже с удивлением заметил слёзы. Кунти сияла, и Васудева Кришна казался таким довольным, словно сам женился на украденной из чужих недобрых рук невесте. Клятвы были принесены, настало время раздачи царских даров, и лишь тогда вдруг Карна оказался вынужден вспомнить о царе Шакуни, потому что тот встал прямо перед ним. – Я хочу попросить у царя дар, – и скромно сложил руки с чуть ли не извиняющимся видом. – Ты? У меня? Перед улыбкой Шакуни радость в душе Карны затрепетала, как огонь под слишком сильным ветром, грозя потухнуть. Карна напряжённо изучал его, пытаясь угадать очередной замысел, гости удивлённо переглядывались. Шакуни улыбнулся чуть шире и склонил голову на бок. – Все знают о твоей щедрости, Анга-радж. И о твоих достоинствах. Мне не зазорно обратиться к тебе с просьбой. За его лестью Карна чуял подвох, словно вонь падали в жаркий полдень сквозь вязкий запах благовонных масел: отчётливо и тошнотворно. Он невольно огляделся, как будто мог увидеть или услышать подсказку, хотя бы намёк. Дурьодхана стоял очень ровно, сузив глаза и кривя губы в недоброй усмешке. Его выражение лица было хорошо знакомо Карне: старательно сдерживаемые ярость и презрение, и готовность напасть на попавшего в ловушку врага. Джасвиндер тревожно хмурился, прочие советники казались больше растерянными. На лице Кришны читалось откровенное любопытство. Карна снова посмотрел на Шакуни, который продолжал улыбаться с лицемерной кротостью. – Чего ты хочешь? Верно, корону, отданную Карне Дхритараштрой и оставленную ему благодаря усилиям Кришны? Карна обещал, что Анга будет служить Дурьодхане, но нарушил слово, и наверняка Дурьодхана хотел вернуть то, что считал своим обратно. Но разве не стало бы для него несмываемым позором получить милостыню? – Когда-то мой племянник признал твои способности, Анга-радж, – заговорил Шакуни. – Он оказался прав, и даже сейчас, когда ты решил отказаться от защиты небесного доспеха, твоё искусство сокрушит любого, – Карна ощутил стеснение в груди, услышав слова, за которые пару лет назад продал душу, а сейчас хотел вытряхнуть из ушей, будто случайно заползшего жука. – А я – калека. Моя проклятая нога, – Шакуни хлопнул себя по бедру, – не позволит мне достойно сразиться за тех, кого я люблю. И это разбивает моё сердце! Поэтому, Анга-радж, я прошу у тебя милости – дать за меня защиту моему дорогому племяннику Дурьодхане. – Ты просишь?.. На мгновение Карне показалось, что он ослышался, и на самом деле прозвучали какие-то совсем другие слова. Шакуни вздохнул с самым сокрушённым видом. Он был царём и братом царицы-матери Хастинапура, но в то же время носил звание брахмана, хромал, не мог достойно сражаться и всего лишь хотел счастья для сына любимой сестры. Рядом резко и зло засмеялся Бхима. – Брат Дурьодхана, ты разучился держать в руках булаву? Дурьодхана сжал кулаки и его ноздри затрепетали, как у быка, укушенного слепнем, но он сумел удержать ярость в узде. – Мой племянник владеет булавой не хуже тебя, принц Бхима! И не считает, что нуждается в какой-то защите. Наверное, он прав, – Шакуни развёл руками. – Но это я прошу за него, я. Если ты не откажешь мне, Анга-радж. Карна не мог отказать. В искупление своего греха он клялся давать милостыню любому, кто её попросит, не считаясь с тем, сколько дарит. Теперь же силой этого обета Шакуни требовал от него опять стать врагом своей матери и братьям, ведь защищать Дурьодхану означало бороться с ними. Слишком хорошо Карна знал обиду Дурьодханы и силу его гнева, и у него не возникло сомнений в том, что согласие обречёт его на войну с собственной семьёй. Карна не мог согласиться. Великий Бхишма выступил вперёд. – Твоя просьба оскорбительна прежде всего для Дурьодханы, Гандхар-радж! Зачем ты ставишь его в такое положение? Под защитой крыши и стен прячутся люди от грозы, а не закрывают крышу и стену щитами. А наследный принц должен служить крышей и стенами подданным. Губы Дурьодханы презрительно скривились, и грудь его часто вздымалась, но он снова промолчал, и оставалось лишь удивляться столь несвойственному ему смирению. Ещё можно было удивиться тому, что великий Бхишма пришёл Карне на помощь, не кто-то ещё, но он лишь кратко заметил это и тут же забыл. Душу Карны целиком захватило возникшее противоречие, и сил на изумление не осталось. Он не мог нарушить обет. И не мог его выполнить. Почти так же, как на сваямваре Драупади, только во много раз хуже. – Вокруг домов, их крыш и стен, возводят стену, не так ли, великий Бхишма? – возразил Шакуни. – Что я могу сделать со своим слабым сердцем, оно болит от тревоги. Эти годы я был для Дурьодханы словно отец, а обязанность отца, обязанность старшего в семье – оберегать детей. Разве я когда-нибудь уклонялся от своего долга? Воистину, обязанность старшего – защищать младших. Не глядя, Карна всем телом ощущал стоявших рядом Юдхиштхиру, Бхиму, Накула и Сахадева, и Арджуну. – Возможно, тебе давно следовало умерить свой пыл, ! Лицо Шакуни исказилось от притворного ужаса. – Неужели я слышу, что великий Бхишма говорит об отступлении от своего долга?! Никогда великий Бхишма не отступал от своего долга, и весь Хастинапур почитал его за это и принимал его волю, как свою. Обязанность младших – подчиняться старшему, который защищает их. – Ты всё ещё молчишь, – Шакуни вновь сложил руки, чуть поклонившись Карне. – Хочешь ли ты отказать мне в даре? Отказав, Карна нарушил бы слово и потерял право приветствовать Сурью-дэва, своего отца, на берегу Ганги, потерял бы достоинство и стал разочарованием для родителей. Он сглотнул и посмотрел на Дурьодхану в смутной надежде на избавление. Дурьодхана был могучим воином, которому незачем просить о чужой защите! Тот медленно расслабил плечи и вскинул голову, не отводя глаз, и в его взгляде был вызов. Мыль о том, что Карна заключил союз с его врагами, наверняка жалила Дурьодхану сильнее самой злой осы. Зная, что Карна не способен отступить от своего долга, они с Шакуни придумали свой план и воплотили его, даже если для этого пришлось просить о защите, словно у старшего. У старшего, которым Карна на самом деле был для Дурьодханы. У старшего, чей долг – защищать младших, всех их, без исключения. Всех. – Я дам тебе то, что ты просишь, Гандхар-радж, – сказал Карна и услышал потрясённо-неверящий возглас, принадлежавший как будто Накуле. На лице Шакуни расцвела улыбка, и губы Дурьодханы тоже дрогнули, готовясь сложиться в торжествующую ухмылку. Ощущая в груди каменную тяжесть, Карна продолжил: – Однако ты сам сказал, Гандхар-радж, что защита – это обязанность старшего. Если я стану защищать Дурьодхану, он должен признать моё старшинство. Улыбка стекла с лица Шакуни быстрее, чем капля масла с отполированного камня, а шея и лоб Дурьодхана начали наливаться кровью. Если Шакуни согласятся, подумал Карна, то единственным выходом станет во всеуслышание признать царицу Кунти своей матерью и объявить о своём праве на трон Хастинапура. Другой возможности защитить одновременно Дурьодхану и своих братьев он не видел, и сердце его разрывалось в предчувствии того, как придётся отказаться звать Радху и Адирадху своими родителями. Карне лишь надеялся, что они рано или поздно смогут понять его выбор. – Анга-радж! – голос великого Бхишмы загромыхал и наполнил, казалось, всё вокруг, словно рёв урагана. – Ты забываешься! Кто ты такой, чтобы требовать, чтобы принцы кланялись тебе?! Ответ вертелся на языке, но губы Карны словно окаменели, и он молчал, не отрывая взгляда от Дурьодханы. Ему хотелось просить избавления от требования Шакуни, но Дурьодхана не исполнял его просьб раньше и вряд ли бы исполнил теперь. – Ты хочешь унизить династию Куру?! – Если царь Шакуни настоит на своей просьбе и Дурьодхана признает старшинство Анга-раджа Карны, я не сочту за унижение сделать то же, – вдруг сказал Юдхиштхира и вышел вперёд. Трое братьев шли за ним, близнецы были бледны, а Бхима явно едва не скрипел зубами, пронзая Дурьодхану яростным взглядом. Арджуна выпрямился на своём месте, плотно сжав губы и явно стремясь оказаться рядом с ними. Юдхиштхира остановился напротив Карны, заставив Шакуни отодвинуться в сторону. – Требование справедливо. Раз мой брат Дурьодхана хочет защиты Анга-раджа Карны, то должен признать его старшинство. – Юдхиштхира! Казалось, даже волосы и борода великого Бхишмы трещали от гнева, подобно туче, готовой выплюнуть молнию. – Ты? Поклонишься ему? Сыну колесничего? – насмешливо протянул Дурьодхана, и его слова были словно лезвия, только затупившиеся от времени и потому не открывшие новых ран. – Ты не должен, – тихо сказал Карна. Юдхиштхира, царь Индрапрастхи, старший из признанных сыновей Панду, покачал головой и слегка улыбнулся ему, а потом сделал немыслимую, невозможную вещь. Склонился и коснулся ступней Карны. Мгновение спустя, братья последовали его примеру. Дружный вздох пронёсся над гостями. Великий Бхишма остановился, наполовину вскинув руку, словно хотел схватить Юдхиштхиру за золотое ожерелье и вздёрнуть на ноги. Перед глазами у Карны поплыло, и ему пришлось заморгать, прогоняя навернувшиеся слёзы. Не в силах сказать ни слова, он молча поднял руки, благословляя, всей душой желая младшему брату всех тех благ, которых тот, несомненно, заслуживал. Шакуни издал странный задушенный звук, побелев так, будто увидел самого господа Шиву, явившегося научить его истинной справедливости. Он судорожно шарил взглядом по Карне и стоявшим рядом с ним братьями, потом рвано, всем телом развернулся к Кунти. Карна невольно посмотрел туда же и увидел мать Радху, потрясённо зажимавшую ладонью рот, и отца Адирадху, тоже бледного как известняк. Кришна, когда-то успевший оказаться рядом с ними, положил руку на плечо невозмутимой, как сама Сарасвати, царице Кунти и безмятежно улыбнулся. Юдхиштхира выпрямился, сохраняя полное достоинство. Шакуни вновь повернулся к Карне. – Ты... Ты... Так значит ты... Ты претендуешь... – Я – сын Радхи и Адирадхи и не претендую ни на что, – повысил голос Карна, хватаясь за привычные слова, как за последнюю соломинку. – Если только Дурьодхане не требуется моя защита. Шакуни безмолвно впился в него взглядом, и оставалось лишь гадать, какие мысли роились в его изворотливом уме, сталкиваясь и убивая друг друга, словно куча пауков в узкой яме. – Хватит! – прорычал Дурьодхана. – Дядя, твоя шутка затянулась, и я не желаю оставаться там, где меня оскорбляют. А ты, – он ткнул пальцем в Карну, – ты предал меня! Я дал тебе всё, а ты от меня отказался! Это твоё дело, но однажды мы встретимся, и все твои способности колесничего тебе не помогут! С этими словами он быстро зашагал прочь, заставив шатнуться в стороны гостей и слуг. – Ты клянёшься, Анга-радж? Ты ни на что не претендуешь, – прошипел Шакуни. – Пока Дурьодхане не требуется моя защита, – повторил Карна. – Клянусь. Ты просил у меня милостыню, так считай ей моё слово. Криво ухмыльнувшись, Шакуни захромал следом за племянником. В тишине его шаркающие шаги слышались особенно громко. Бхима тихонько хмыкнул. – Ну, семейные традиции ты, во всяком случае, чтишь. Вы оба, – он слегка толкнул плечом Юдхиштхиру, а Накула поддержал: – Точно. Какая ж свадьба без скандала? *** – Юдхиштхира! Он остановился перед великим Бхишмой, ожидая продолжения. Но тот молчал, только смотрел, насупив брови, и за этой суровостью Юдхиштхира чувствовал полную растерянность. – Дедушка? – спросил он, когда молчание затянулась. – Ты просил благословений у Анга-раджа. Все вы! Догадался великий Бхишма о правде или нет, в который раз задал Юдхиштхира вопрос себе самому и в который раз не смог ответить. – Должен ли я оправдываться, дедушка? Если Бхишма не знал правду, то ничего сказать Юдхиштхира просто не мог, поскольку не умел лгать. Если же знал – то объяснения не требовались. Бхишма глубоко вздохнул, на миг прикрыв глаза, опять посмотрел на Юдхиштхиру, устало и потеряно. – Нет, не должен. Но хочу, чтобы ты больше не забывал о достоинстве династии Куру и о своём. Ты царь. И поклонение другому царю, да ещё далеко не самого значительного царства, ему наверняка припомнят в будущем, закончил про себя Юдхиштхира. Впрочем, его это волновало не больше тех сплетен, что ходили об их семье, слухи были что сухой песок: сейчас летит в лицо, а вот его унёс ветер. В тот миг, когда его старший брат готов был пожертвовать своими желаниями и семьёй ради него, Юдхиштхира не мог поступить иначе. Кроме того, он просто хотел сказать правду, признать её перед всей Арьявартой, и теперь наконец-то смог это сделать, пусть даже частично. Это принесло Юдхиштхире радость и большое облегчение. Однако он не мог поделиться с Бхишмой ничем из своих мыслей и переживаний. – Я всегда помню о достоинстве династии Куру и своём, дедушка. Бхишма поджал губы, но всё же сдержанно кивнул, принимая ответ, затем перевёл взгляд на Кунти. – Дочка, я понимаю, что ты хотела бы провести больше времени со своими детьми. Но нам придётся покинуть Анга-Прадэш завтра же. – Уже завтра? – Арджуна подошёл неслышно и коснулся стоп Бхишмы. – Моё почтение, дедушка. Тебе понравилась свадьба? Она была почти так же хороша, как наша в Панчале. – Арджуна! – Бхишма насупился ещё больше, но сдержался. – Не худшая свадьба на моей памяти. Юдхиштхира укоризненно покачал головой на подначивание деда, впрочем, подозревая, что на этот раз не сумеет пристыдить Арджуну. Кунти ласково взяла под руки Арджуну и Бхиму. – Раз так, этот вечер нам лучше провести вместе. Если ты позволишь, дядя. – Никто не имеет права запретить матери прощаться с детьми. Всех благ вам. Они спустились в сад, и Юдхиштхира увёл мать и братьев в отдалённую беседку, которую ему несколько дней назад показал Карна. Сюда редко кто-то заходил кроме слуг, да и те появлялись нечасто. Было тихо, лишь издалека доносился приглушённый шум разраставшегося празднества и грохот салютов. – Жаль, что Карна не сможет попрощаться с тобой как следует, – сказал Арджуна, кладя голову Кунти на плечо. Накула и Сахадева устроились с другой стороны от неё. – Он проводит меня завтра утром. А сейчас Карна должен уделить внимание жёнам, и это важнее. В голосе Кунти Юдхиштхира уловил печаль, вызванную, возможно, воспоминанием о том, как их отец оставил мать сразу после свадьбы, или всё же тоской по недостающему сыну. Он сам испытывал некоторое сожаление от того, что Карны здесь нет, однако она была легка и мимолётна. Юдхиштхира смирился с тем, что им не стать единым целым, и для удовлетворения ему уже хватало того признания, что он уже сделал нынешним днём. Он сел на лежавший на полу ковёр и слегка сжал рукой колено Кунти. – Когда-нибудь ты сможешь собрать нас всех вместе, мама, – хотя это будет совсем иначе, чем сейчас, с ними пятерыми. – И я даже знаю, когда, – заявил Бхима, опускаясь рядом с ним и доставая откуда-то несколько ладду. – Когда Арджуна закончит аскезы, вернётся в Индрапрастху и Юдхиштхира проведёт раджасую. Ни мама, ни Карна такое никогда не пропустят. При напоминании о раджасуе Юдхиштхира невольно задумался о том, что расскажут Дхритараштре, какими подозрениями с ним поделятся и не приведёт ли всё это к тому, что ко времени объявления независимости отношения с ним окажутся испорчены окончательно. Или, может, наоборот, внешне сгладятся? Вздохнув про себя, Юдхиштхира признал, что даже если на словах Дхритараштра не станет проявлять враждебность, вряд ли это будет означать прощение и принятие. Бхима с силой дёрнул его за прядь волос, заставив ахнуть, а Арджуна укоризненно погрозил пальцем. – Солнце и луна не меняются местами, вставая каждое в своё время, брат. Прекрати думать о политике сейчас. – Простите. Виновато улыбнувшись матери, Юдхиштхира в самом деле отодвинул эти мысли в сторону. Ждать раджасуи придётся несколько лет, и в любом случае, он ничего не мог сделать с чувствами Дхритараштры, находясь в беседке царского сада в Анге. Поэтому ему стоило отдаться прощанию с матерью, а не попыткам угадать слишком отдалённое будущее. Они провели вместе весь вечер до поздней ночи, а следующим утром Кунти оставила Ангу. Из-за колонн Юдхиштхира наблюдал, как она что-то говорит Карне на прощание, а великий Бхишма стоит чуть поодаль, старательно глядя в сторону. Для человека, который расстаётся с матерью, Карна выглядел слишком довольным жизнью, но вряд ли стоило сердиться на него за это: было бы совершенно неправильно, если бы утром после свадьбы новоиспечённый муж предавался унынию. Кроме того, Карна жил без Кунти слишком много лет, а Радха с Адирадхой оставались в Анге. Юдхиштхира испытал облегчение, когда увидел, что они не собираются присоединяться к уезжавшим: достаточно было и того, что Кунти оставалась заложницей Хастинапура, щитом, который Дхритараштра поднял, закрываясь от собственных племянников. Судя по лицу Адирадхи, новым поворотом судьбы он доволен не был, и через пару дней Юдхиштхира окончательно в этом убедился. – Если хочешь, я могу поговорить с твоим отцом, – как-то заметил он в разговоре с Карной, постаравшись, чтобы его предложение прозвучало ненавязчиво. Тот ожидаемо покачал головой, отказываясь. – Ты ничего не сможешь сделать с тем, что я так и не стал хорошим колесничим одного из вас. Коротко хохотнув, Бхима согласился: – Это точно. Ты хороший царь и великий воин, но колесничим я б тебя не взял ни за какие блага: пойди с тобой в бой, и все подвиги заберёшь себе, стоит только зевнуть. Нет уж, тетиву лука не прилаживают вместо лошадиных поводьев. Карна возмущённо сверкнул на него глазами, но сразу улыбнулся. Больше Юдхиштхира не говорил с ним об Адирадхе, признавая, что они с братьями станут лишними здесь. Этим родителям Карна принадлежал один. Торжества по поводу царской свадьбы продолжались ещё неделю, по окончании которой Юдхиштхира собирался возвращаться в Индрапрастху, к Драупади, которая осталась одна со всем городом и младенцем на руках. Мысли о Драупади и о нынче закрытых для него дверях её покоев, ещё покалывали Юдхиштхиру, но уже едва заметно. Его сердце смирилось, а любая страсть, когда её не растравляют, неизбежно проходит, как проходят времена года. Узнав об их отъезде, Арджуна тоже собрался в дорогу. – Если лекарь вынужден отрезать больную руку или ногу, больной не скажет ему спасибо, если её начнуть отрубать по частям, – сказал он, – а от множества расставаний лишь дольше печаль. Они прощались утром на берегу Ганги после того, как Карна принёс подношения своему небесному отцу и закончил раздавать милостыню. Слуги и телохранители были отосланы, короны сняты, они вшестером стояли на прибрежном песке под утешающий шум вод, и свежий ветер трепал их волосы и гладил лица. Все слова уже были сказаны, но Юдхиштхире казалось, словно чего-то не хватило, словно он упустил нечто важное. – Если тебе понадобится помощь... – Нет, – перебил Карна и взял его за плечи. – Если тебе понадобится помощь, я приду. Я должен помогать тебе, а не ты мне, Юдхиштхира. Юдхиштхире хотелось запротестовать, как бы нелепо это ни выглядело. Бхима ухмыльнулся. – А вы устройте поединок, чтобы выяснить, кто кому должен. – Карна победит. Они дружно рассмеялись, потом вперёд шагнул Арджуна. – Знаешь, я ведь уже неделю завидовал своим братьям, потому что они всё же смогли ухватить твоё благословение, а я остался обделён. Это нечестно, брат Карна, – с этими словами он склонился. Карна как будто растерялся на миг, потом схватил его и рывком вздёрнул на ноги, прижимая к груди. Потом потянулся к Юдхиштхире и тоже привлёк к себе. Юдхиштхира прикрыл глаза, уткнувшись лбом ему в плечо и наконец-то осознав, чего ему не хватало. Накула и Сахадева прижались к ним с двух сторон, и Бхима облапил всех своими длинными руками. Какое-то время они стояли так, и Юдхиштхира не думал ни о чём, лишь слушал биение сердец и слаженное дыхание. Даже если они не были одним целым, пальцами одним руки, образующими один кулак, в то мгновение они были вместе, и это наполнило его душу невыразимым покоем. ...я прекрасно себя чувствую за спиной Баларамы или под защитой его благословений... Ему показалось, что он начал понимать, что тогда хотел сказать ему Кришна Потом они разомкнули объятия, но Карна удержал Юдхиштхиру, положил ладонь ему на затылок, вглядываясь в лицо. Он улыбался, и, несмотря на скорую разлуку, в его взгляде не было скорби. – Если тебе понадобится помочь, – повторил он, – что бы ни случилось – ты должен меня позвать. Я приду к вам, где бы я ни был, и против кого нам не пришлось бы выступить. Клянусь. Юдхиштхира сжал его руку. – Не клянись, ведь я и так это знаю. Ты останешься с нами, даже если мы будем не вместе. Что бы ни случилось и сколько бы лет ни прошло.