Курвуазье

Москва встретила Гоналона мелким дождем. Это напомнило ему Лондон, семь лет назад, и он тут же слегка раздраженно отмахнулся от воспоминаний. Впрочем, наверное, и воспоминания, и раздражение вполе оправданно имели место быть сейчас. Их с Домагоем встречи продолжались так часто и так долго, как только он мог себе позволять. Потом в жизни Виды появилась женщина, и встречи прекратились. Максим тоже женился, причем, целуя Клару у алтаря, пытался уверить себя, что сделал это не в отместку. Он жил, как жилось, старался и выкладывался, но словно что-то остановилось внутри. Исчезла та искра, что добавляла в его жизнь радость бытия. Он ушел в «Рому», но стало еще сложнее. Новый коллектив, незнание языка, какая-то щемящая душу тоска. Последние несколько лет они не пересекались с Домагоем, хотя Максим следил за карьерой хорвата, разрешая себе лишь эту слабинку. Ну… не считая этой огромной ошибки, которую он делает прямо сейчас. Москва была слишком большой и шумной. Хорошо, что таксист смог понять, что нужно французу, говорившему на жуткой смеси русского и английского, и привезти в отель, где разместили хорватов. Без долгих объяснений он вручил объемной даме на ресепшене плитку немецкого шоколада и надо же, уже через минуту стоял под дверью номера Домагоя. Тут он словно бы опомнился. Какого черта он тут делает вообще? Но, вспомнив видео придурка, и то, как отреагировали все вокруг, с тяжелым вздохом стукнул в дверь. Дверь не распахнулась сразу навстречу, как обычно, хотя в номере явно кто-то был, бродил затравленным зверем, нерешительно подходил к двери и снова отступал. Пришлось стучать еще и еще. Наконец дверь осторожно приоткрылась, и хорват выглянул наружу. — Макс, — выдохнул Вида, вцепился в запястье француза и затащил его внутрь. Домагой здорово осунулся, вживую это было видно сильнее, чем на экране. Или он успел так измениться с четвертьфинала? — Какого черта ты здесь делаешь? — хорват улыбнулся вымученно, и получилось невероятно жалко и фальшиво. Он все еще не умел притворяться и скрывать эмоции. Сейчас ему было плохо, это было видно невооруженным глазом. — Ивана уехала на ВДНХ с мелким, я вот подустал маленько, решил не шляться где попало перед важным матчем, так что тебе повезло. Но номер придется снимать отдельный, жена не поймет, — он откинул голову назад и расхохотался с надрывом. В этом смехе струной звенели нотки отчаяния. Он был все еще прежним. Все те же светлые патлы с выбритыми висками, все так же мускулист и подтянут, все так же скалит зубы, ухмыляясь во весь рот. Но глаза запали и смотрел он потерянно и несчастно. Максим внимательно изучал его. Ох несладко ему пришлось на этот раз. — Я думал, ты уже остепенился, возмужал, — улыбнулся он с подначкой, пытаясь взять себя в руки и не пустить сочувствие в сердце и голову. Он только сейчас понял, что так и не поставил перед собой цель. Он прилетел сюда, в Россию, к бывшему любовнику, у которого жена и сын, и для чего? Сказать пару слов сочувствия и потрепать по плечу? Это казалось поступком, где-то сродни с импульсивными поступками того Виды. Этого Домагоя он, наверное, и не знал вовсе. — Но ты все тот же, а? Только масштабы твоего веселья круче, — с этими словами Максим вытащил из сумки бутылку коньяка. — Давай стопки. Только маленькие. Будем лечить последствия твоего веселья. — Да мне нельзя, матч за сборную, понимаешь? — вяло пробормотал хорват, все же достав стопки, — я же впервые за сборную играю. Далич сказал, что еще раз попадусь, и на поле не выпустит, будь я тысячу раз претендентом на золотой мяч. Он открыл бутылку и налил Максу. Себе наливать не стал. Взъерошил снова волосы и сел напротив. — Я не знаю, как мне быть, чувак, — бесхитростно и устало сказал он. — Раньше все было проще. Бухнул, развеялся, ну, скандал, то да се. А тут международный уровень, политика и все такое. — Испугался размаха последствий? Ваши же эти, рекламисты, уже придумали линию твоего оправдания, — он оставил полную почти стопку, пересел рядом с Домагоем и положил руку на плечо. — И ваши фанаты из загребского Динамо поддержали вас. Чего ты нос повесил? Вы такого уже достигли. Порвете Англию, а там, бог даст, и наших, ведь меня же не позвали, так что у вас есть все шансы выиграть чемпионат мира, — Максим осознавал, что несёт полную ахинею, но ему надо было как-то убрать из глаз Домагоя это побитое и затравленное выражение. Из-за него болело где-то внутри. — Да я знаю, что придумали. И фанаты молодцы, тут полстраны крутится, — усмехнулся Домагой, — только хорватов четыре миллиона, а русских сто сорок. Умею же я находить проблемы на ровном месте. Он прошелся по номеру. — Выгулял бы тебя по городу, да погода не кайф. И не только погода, понимаешь? — Домагой резко оборвал себя. — Расскажи лучше о себе. Я ж свинья, даже на свадьбу не позвал. Побоялся, что спьяну ночью перепутаю, кого трахать, а молодая жена не поймет. Вот теперь он смеялся почти по-прежнему. Максиму показалось, что у него глаз задергался от такой шуточки, он отвык уже от прямолинейности и бесшабашности Домагоя. Может, именно этого ему не хватало в его до секунды расписанной жизни. «Рома», казалось, выпивал из него все соки. Остаток допивала семья. Клара с сыном укатили в Париж, к каким-то родственникам, ожидать результатов чемпионата. Гоналон с ужасом представлял, что и ему придется лететь в изнасилованный туристами город и терпеть безумие. Он, если положить руку на сердце, желал победы хорватам. Хоть это и было преступлением века. Пауза затягивалась, а Максим так и не собрал мысли в кучку, чтоб достойно ответить. Усмехнулся как можно более свободно. — Что я не видел в Москве, — отмахнулся, занес руку над стопкой, но внезапно сообразил, что выпивка ему уж точно не поможет. А последствия будут, мягко сказать, неприятными. И неконтролируемыми. Лучше уж так, на трезвую. — Тебя только давно не видел, — невпопад продолжил он. — А играете вы отлично. Я слежу за матчами. Уверен, Англию разделаете под орех. — Вот сейчас обидно было. Я что, когда-то плохо играл? — хмыкнул Вида и полез в маленький холодильник за пивом. — К черту все. От одной бутылки ничего не будет. Эти ублюдки прикопались к жене и сыну. А бедная девочка совсем ни в чем не виновата. Пиво у них тут, кстати, отвратное. Или я выбирать не умею, не знаю, где нормальное брать, а с местными подружиться не успел. Мотает по городам так, что голова кружится, из одного конца страны в другой. Модрич шутит, что это еще Сибирь и Владивосток не задействовали. Я хотел, кстати, в пригород какой от шумихи свалить, просил разрешить мне номер снять подальше от столицы, ребята отговорили. Мол, при этой шумихе тебя, Домагой, тут каждая собака знает, а в провинции вообще съедят. Он открыл бутылку и разлил ледяной напиток по бокалам. — Дохрена волновался я, боялся своих подвести. А тут два гола, первый и пенальти, и крышу снесло капитально. Зря я, сам понимаю. — Это был хороший матч, и я любовался тобой, — хмыкнул Максим, озабоченно поглядывая на пиво и на Виду. С пива Домагой переходил на коньяк, а потом был пиздец. Гоналон не хотел пиздеца, потому что… не важно. Потому что тогда будет еще тяжелее. Он же здесь зачем? И зачем он здесь?! Он отобрал бутылку с унылыми остатками пива и спрятал обратно в холодильник. — Я понял, я знаю тебя, и я понял что это было и как, — мягко сказал он. — Ты всегда делал то, что думал и плевал на последствия. А сейчас это затронуло слишком многих. Не дрейфь, Дом. Ты ведь сильный и крепкий, и тебе надо защищать свою семью. В любой стране есть свои придурки и ублюдки. И за вами сейчас наблюдает весь мир. Принеси родине победу, а? — Да не, ну типа спасибо, — усмехнулся хорват, провожая пиво взглядом. — Я буду стараться. Я всегда стараюсь в матчах. А с этим мундиалем я буду драться до конца, потому что вряд ли меня позовут на следующий. Там будет возраст, помноженный на репутацию. Кому будет охота связываться？ Только если мы финал возьмем. Он рассмеялся. — Старею, да? О будущем вон задумался. Это все Ивана мозги промывает. А вообще она права, конечно. Жить ходячим пиздецом, конечно, весело, но потом все катится под откос, и ты становишься совершенно никому не нужен. Я в Европу хотел, Макс. Может, к вам, может, к англичанам или испанцам. А получилась Турция. — Пива не получишь больше, можешь даже не смотреть так жалостливо, — рассмеялся Макс. — Вот поработай хорошо ножками, и все забудут твои пиздецы. Каждый тренер считает себя супердрессировщиком и уж точно вызов в виде тебя примет, если ты покажешь еще круче результаты. Турция будет плакать и махать платочком вслед. И это говорил тот, кто бросил свою любимую привычную команду и променял французов на итальянцев. — Ты побьешь англичан здесь, я — в кубке, — весело сказал он, — и будет все супер. Сколько раз он говорил это Домагою? С десяток раз уж точно, что все будет хорошо. И улыбался. Потому что тогда  он был в этом абсолютно уверен, даже когда был на другом конце мира, знал, что если белобрысая башка утром просыпается рядом, хоть один раз в несколько месяцев, жизнь можно терпеть. А сейчас что? В «Роме» он ни черта еще не показал. Эти предстоящие матчи наверняка его последние, контрольные в голову. И Кларе не нравится Рим. И блондинчик за этот разговор только жену вспоминает, а не их прошлое. Черт, черт, черт. Как же это все дохренища сложно. И надо улыбаться этому черту, хоть на душе  не кошки скребут, а экскаваторы ковшами роют. Домагой рассмеялся, но ответить не успел. Дверь приоткрылась, и заглянул черноволосый красавец Огнен Вукоевич. — Привет, — на хорватском начал он, заметил Макса и тут же перешел на английский. — О, какие люди, — он натянул улыбку, хотя глаза у него были как у больной собаки, — рад тебя видеть, дружище. С Вукоевичем Максим общался все в том же Киеве, они с Домагоем были одноклубниками, собутыльниками и близкими друзьями. Носились по городу, исследовали местные пивные — Огнен сам проводил экскурсии, таскал собрата в Закарпатье, на Львовщину, в Одессу. Максима тоже опекал, когда француз наведывался к Виде. Он сразу подозревал, что между этими двумя что-то есть. Потом получил подтверждение своим подозрениям, обнаружив парочку в постели голыми в обнимку после очередной попойки. Вида трогательно пристроил белобрысую башку на смуглом плече француза. Огнен тогда пригрозил продать информацию, Вида бухнулся в чем мать родила на колени, шутливо принялся умолять не губить невинные души и пообещал проставиться. После того как Домагой сдержал обещание и купил ящик коньяка, он напоил Огнена в сосиску и устроил фотосессию в трусах, без трусов, накрашенного помадой и тенями, в женском лифчике и с прочими веселыми фантазиями нетрезвого сознания защитника Динамо. Утром побледневший Вукоевич пролистал фотки и поклялся оставить в тайне отношения Домагоя и Максима. — Огонь, — широко улыбнулся Макс, вставая. Имя парня он переиначил по своему и так его только и называл. Дружбан Виды ему был симпатичен, и он был рад, что свидится и с ним. — Ну, ты все равно скомпрометирован по самое не могу, так что никто не будет против, если я тебя обниму, — при этом Максим действительно обнял и прижал к себе хорвата. С тоской подумал о том, что сделать подобное с Видой ему не позволил внутренний червячок то ли обиды, то ли опасения, то ли еще чего. Неопределенный такой чертов червячок. Хоть очень и хотелось. Прижать к себе блондинчика и защитить от всех шакалов, что на него взъелись. — Честно говоря, уж лучше было бы твое фото в лифчике на весь интернет, чем-то, что вы устроили, — добродушно подколол он, отпустил парня и кивнул на стопки с коньячком. — Вот с кем я выпью Курвуазье. А ты, Дом, в пролете, у тебя матч. — Да уж, — без улыбки сказал Вукоевич, — я попрощаться пришел. Самолет в полночь. — Какой такой самолет? — вскочил Вида, — у нас еще два матча, приятель. — Мне лучше не светиться после всего. Мы тут подумали и решили… — Огнен оборвал себя, — короче, я больше не в сборной. — Эй, какого черта? Из-за видоса, что ли? Так там я орал, ты вообще рядом сидел, значит, меня гнать надо, — всполошился Вида, — ты тут ни при чем. Я сейчас же поеду к Даличу и к этим, из ФИФА. Получать, так вместе. — Макс, скажи ему, что он самовлюбленный мудак, — Огнен опрокинул рюмку коньяка. — Так, — Максим положил руку на плечо Виды. — Спокойнее. Кто подумал и кто решил? — посмотрел он серьезно на Вукоевича. — И что значит светиться не светиться, если вся почти ваша страна здесь сидит? Вы двое в весьма пьяном виде передали привет своим друзьям из украинского клуба. Вы это хотели сделать? Да. Так какого черта сейчас ходите как побитые собаки? Ну, блин, сложились так звезды, что это видео получилось как кость в горле. Теперь вам или публично извиняться пред Россией, русскими и всем миром, что вы не подумали, что затрагиваете политику, и все в таком роде, но я тогда первый нассу на ваши могилки, когда вы умрете, если переживу вас. Потому что это ничего не решит, а вы склоните головы и докажете, что видео именно затрагивает политику. Выше нос, — он дал легкий подзатыльник Виде и тут же прижал его к себе, приглаживая волосы. Не нужно было вообще касаться парня, но что уж тут. — Сделали — ответили. Вукоевича наказали. Так он молча фак в кармане покажет и пойдет себе дальше. И пусть плюнет в лицо тем, кто использует этот инцидент, чтоб карьеру его дальнейшую испортить. Потому как тогда те самые докажут, что все заявления ФИФА о нет расизм… — тут он прикусил язык. Кажется, он и без выпивки много треплется по неправильным поводам. — Угадайте, кто тоже понижал рейтинг ФИФА в фейсбуке, — хмыкнул он внезапно озорно. — Короче, вы меня поняли, братцы-хорваты? Выше нос, тверже член и вперед. — А ты, оказывается, тоже самовлюбленный мудак, — ответил Огнен с обидой.- Чуваки, я не в сборной, а в тренерском штабе. От меня исход матча не зависит. Но я хочу золотую медальку чемпионата. Можно сколько угодно говорить, что победу Хорватии приносят Перишич или Модрич, но Домагой носится, закинув язык на плечо в течение всех матчей. Сто двадцать минут плюс серия пенальти. Разумеется, тебя хотят убрать, Дом. Возможно, даже не русские стоят за этим хайпом. Я не знаю. Русским уже плевать, я бы на их месте как раз топил бы за Хорватию, потому что проиграть чемпионам почетно. Кому-то позарез нужен вылет Виды, так что лучшим выходом будет вцепиться в сборную руками и ногами и выгрызть назло всем чертов кубок, а для этого можно засунуть язык в жопу и покаяться прилюдно, сказать, что мы очень сожалеем, что вы, мудачье тупое, приколов не понимаете, — он опрокинул стопку и продолжил: — конец фразы озвучивать не нужно, разумеется. Что касается меня, они никуда не денутся. Выдадут и медальку, и обратно примут, как все уляжется. И Виду бы приняли, но Домагою и сборной нельзя упускать время, понимаете? Так что жрать они будут меня, как организатора и зачинщика. — Это была моя идея, — запротестовал Домагой. — Плевать уже, чья это была идея. Как имидж-мейкеры скажут, так и было. — Извиняться я не буду, — вспылил Домагой, — плевать мне на мнение чужих болельщиков. А хорваты и мои друзья меня поддержат. Вукоевич укоризненно глянул на француза, мол, смотри, что ты наделал. Максим молчал. Думал. Представлял себя на месте ребят. С трудом представлял, потому что ненавидел сниматься на видео и выставлять себя. На своей страничке в фейсбуке размещал что-либо редко, больше когда просили репостнуть. Интервью давал тоже редко, не любил камеры и вообще. Он бы не попал в такую ситуацию, хотел бы — не попал. Не смог вести себя бесшабашенно и не заморачиваться. Тогда даже завидовал иногда Виде, у которого не было всего этого дерьма в голове, которое было у него. Сомнения, страхи, опасения, подстраховки… Он даже чуть не сдох от ужаса, когда Огнен их застукал. Вида все разрулил просто и без напряга. А вот сейчас загоняется именно так, как загонялся Максим всю жизнь. — Дом, тебя хорваты и друзья поддержат в любом случае, — мягко заметил Макс. — А вот скажи, что ты делал после каждого своего залета? Извинялся и обещал больше так не делать. И продолжал дальше жить. Ты не можешь подвести страну и команду сейчас. Я работаю ногами, а не мозгами, поэтому херню наговорил, не глядя на перспективу. А вот наш Огонь дело говорит. Разве нет? — Я не буду извиняться. Раз они вышвыривают Огнена… — С моего согласия и согласия Далича! ФИФА не может никого не наказать, вони будет больше, чем сейчас, — повысил голос Вукоевич. — Плевать. Русские сами орали, что футбол и спорт нельзя примешивать к политике, когда у них предлагали забрать мундиаль. А что сейчас творят? — Я тебе говорю, неизвестно, кто все это организовал. Может, русские, может, британцы, может вообще какой-нибудь козлина, который состояние на англичан поставил и хочет нас слить. Сейчас не время трясти яйцами, придурок. — Нихера они не получат, — буркнул Домагой. — Не за что мне извиняться. Проехали. Разливай свой коньячок, Макс. — Революционерам и бунтовщикам не наливаю, — фыркнул Максим. Он понимал, что надо давить на Виду, чтоб тот сделал все, чтоб остаться в сборной, даже если нужно будет посветить виноватой рожей, но в душе восхищался им. Вздохнул, так и не приняв окончательного решения, что ему-то делать, и кивнул Огнену. — Налей ему три капли для настроения, и хватит. И мне полстопки, не больше. Я сразу после тренировки в самолет заскочил, боюсь вырубиться, а то не успею насмотреться на своего блондинчика. Завтра обратно в Рим. Вида поднял больной взгляд и внезапно вцепился в запястье Макса. Губы защитника хорватской сборной дрожали, будто он сейчас забьется в истерике. За все время их знакомства Макс ни разу не видел у него такого выражения лица. — Останься, — хрипло и отчаянно выдохнул он и снова повторил безнадежно. — Останься до конца. Пожалуйста. Пожалуйста. Прежний Вида наверно сказал бы это кривляясь, на французском, хорватском, украинском, русском, может, еще бы и итальянский вспомнил. Сейчас Домагой не придуривался в своей обычной манере. Он и правда выглядел больной собакой. Огнен отвел взгляд, налил еще стопку и выпил залпом. Максим выругался. Вслух. И про себя. Перехватил руку Домагоя и потянул его на себя, чтоб крепко обнять. Так, как хотел и о чем думал все это время.  — Ты чего себя накрутил так, Блондинчик? — прошептал, даже не столько стеснялся Огнена, сколько хотел, чтоб воспринял это Вида интимно, только между ними. — Я останусь, хоть честно говоря — отпрашиваться у Эусебио Ди Франческо очень стремно. Останусь, слышишь? У меня есть время. Я останусь. За дверью послышался детский плач, и Домагой встрепенулся, отпрянув от француза. — Че, малой твой коленку разбил? Дверь открылась, и в номер вошла бывшая мисс Хорватии, черноволосая, грудастая, с тонкой талией и идеальным контуром пухлых губ. В ее бедро утыкался белобрысый худощавый мальчишка. Отворачивался, прятал лицо, стыдясь рева. — Привет, милый. Не знала, что у нас гости, — Ивана обвела взглядом Огнена и Максима. Потрепала мигом притихшего Давида по голове. — Это Макс, бывший лионец, нынче в Роме играет, старый близкий друг, — представил француза Домагой, — прилетел, когда узнал… Ивана, моя жена. Давид, сын. — Здрасьте, — пискнул пацан, утирая лицо грязной ладошкой. Вукоевич поспешно спрятал выпивку. — Иди, вымой руки, — велела Ивана сыну и виновато улыбнулась гостям. — Очень приятно познакомиться, — сверкнул безупречной улыбкой и легким поклоном Максим, который враз пожалел, что согласился остаться. Нет, Ивана была приятной, и пацан тоже ничего, но ведь он поэтому и отпрашивался лишь на сутки. Не хотел видеть счастливое семейство вместе. Хоть, впрочем, и оставить Домагоя в таком состоянии он просто не мог. Физически все внутри сопротивлялось. — Простите, что не предупредил и нагрянул вот так, — продолжил он с чисто французским шармом, — но, надеюсь, то, что я не с пустыми руками, меня немного извинит, — из брошенной им сумки на пол на свет показалась бутылочка французского красного легкого вина и большая шоколадная Эйфелева башня. И то и другое перекочевало в руки Иваны. — Малому выдать в качестве утешительного приза. — сказал Вида, — что случилось? Физических повреждений я не вижу. — Ничего — она как-то быстро отвела взгляд, — ерунда. Дети, они такие… бывает. — Подрался, что ли? Ивана дернула губой. — Выгнали его. С футбольного поля. Ничего страшного. — Кто? — обмер Домагой. — Придурок какой-то. Все нормально было, они мяч с пацанятами гоняли, а потом пришел батя одного из них и попер на него. Я толком не поняла, но видимо из-за формы… К разговору подключился и Максим, который уже тоже врубился в сложность ситуации. — Что, футболка была с 21 номером хорватской сборной? — уточнил он, глядя на нее. — Дожились, взрослые мужики с малышней отношения выясняют, — покачал он головой, вспомнил, вытащил из сумки футболку и кинул в Виду. — держи, Дом. Выклянчил у де Росси автограф. — Ага, я… — Домагой сел с абсолютно убитым видом на кровать, — о, круто. Добавим в коллекцию. А что я могу поделать, если Дейви любит, чтоб как у папы было? — Я помыл руки, — уже успокоившийся пацан залез на кровать и цапнул футболку, оставив на ней грязные отпечатки ладошек. — Вижу, как ты помыл, — вскинулась Ивана, — так, пошли в кафе-мороженое, куплю тебе с шоколадной крошкой. Не будем вам мешать, мальчики. — Можно планшет возьму? — заныл Давид. — Можно, — разрешила Ивана. — А может, мы с дядей Огненом поиграем? Раз Сереже не разрешают со мной играть? — Дядя Огнен занят. А папа отдыхает, — терпеливо сказала хорватка, пытаясь утащить ребенка из комнаты. — Слушай, Давид, — вкрадчиво проговорил Максим. — Я тут в Москве буду болтаться какое-то время без дела. И мне нужен надежный и проверенный человечек, чтоб показал все самые вкусные места и интересные всякие штуки. Пока твой папа будет усиленно тренироваться, чтоб порв… победить англичан. Ты случайно не такой человек, которого я ищу, а? Давид притих и покосился на мать. — А я сам тут ничего не знаю, — застенчиво сказал он, — могу белого медведя в зоопарке показать. И мертвого дядю. Домагой заржал. — Он про мавзолей. — Слишком намудрил, — кивнул сам себе Максим. И продолжил. — Мертвого дядю это круто. Я бы посмотрел. И медведя. И вкусное самое мороженое. Только и посмотрел, и поел бы. Тогда завтра, в одиннадцать, в холле этого отеля. Ты и я, идет? — подмигнул он мальчишке. — Ну и маму возьмем, но только если она будет очень хорошо себя вести. — Идет, — кивнула Ивана. — Я потом к вам подвалю, — подмигнул Домагой, — когда освобожусь. — Пошли, малыш, — мадам Вида утащила сына в кафе, и Огнен покачал головой. Вида скрестил руки на груди. — Бляди неадекватные. — Одолжишь мне одну из своих футболок, Дом? — Макс улыбался. Вытащил бутылку коньяка из-под стола, куда ее запихнул Огонь, и налил себе целую стопку. — С твоим номером. По Москве гулять. — Он залпом выпил коньяк и налил еще. — Хочешь нарваться и больничный получить? — хмыкнул Вукоевич. — Это будет крутой международный скандал, — хмыкнул Максим, — Огонь, ты что, не в курсе, что если я попадаю в зону действия дурости Дома, то и сам начинаю дуреть. А теперь тем более, — он посмотрел на Виду со странной улыбкой. — Соскучился, — и вздохнул не вовремя. Получилось очень уж откровенно. На душе экскаваторы зарыли интенсивнее, словно до обеденного перерыва пять минут, — завтра, с детишками на поле, я сделаю тебя, Дом, всухую, — засмеялся он. — Сфоткаю твою расстроенную мордочку и отправлю Огню, чтоб он заценил. Домагой захохотал и показал фигу. Огнен хлопнул обоих по плечам. — Мне собираться надо. Так что увидимся, а вот на финал нагряну. Лично прослежу, чтоб мне медальку вы отвоевали. И выскочил за дверь, пока его не успели тормознуть. Домагой поспешно закрыл дверь на ключ и жадно впился поцелуем в губы Макса, нагло и чувственно лаская язык языком. Максим, хоть и собирался вести себя максимально корректно, тем более в свете знакомства с женой и сыном своего «бывшего», впился в его плечи пальцами, прижимая к себе, вжимая в себя, отвечая на поцелуй страстно и лихорадочно. Когда пришлось прерваться, он, так же продолжая держать за плечи Домагоя, медленно отстранил его на расстояние своих вытянутых рук, но плечи не отпускал. — Не делай так, Блондинчик, если не хочешь оказаться в постели и изменить жене, — честно сказал Максим, глядя в глаза хорвату. — Потому что не смотря на прошедшие года я все так же пиздец как хочу тебя. — Я хочу оказаться в постели и изменить жене, — тихо ответил Домагой, — о чем я тебе и намекаю. И снова принялся целовать — в этот раз быстро, взахлеб, коротко, по-птичьи. — Дом, Дом, — Максим прижал его к себе, крепко, успокаивающе и ласково гладя по спине. — Не нужно сейчас. Пожалуйста. Я завтра не смогу смотреть в глаза Иване и сыну твоему. Да и тебе не нужно это. Ты просто устал. Тебя заклевали. Ты должен держаться, а я буду рядом с тобой. Присматривать за сыном, чтоб его не выгоняли с площадок, за женой, чтоб не косились ей вслед. За тобой, чтоб ты, черт возьми, стал собой обратно. Только не надо сейчас, ладно? Пожалуйста. Ради меня. Домагой судорожно вздохнул, отстранился. Отхлебнул коньяка прямо из горла бутылки и кивнул. — Команда молчит. Далич — золотой человек, терпит все мои выкрутасы, прежний бы давно к позорному столбу бы пристегнул. А я ведь и правда не хотел, понимаешь? Это кураж, алкоголь, радость от забитых мячей. От того, что не выгоняли с поля. Дали отыграть на все сто. — Ну так и ты держись, — Максим отобрал бутылку и хлебнул сам. Уж лучше он напьется, чем испортит Домагою завтрашнюю тренировку. — Хорватия за тебя. Украина за тебя. И победителей не судят, как говорят. Нельзя раскисать. Ты вон даже похудел вроде. И задница уже не такая классная, как была, — поддел хорвата он. — Пойдем, покажешь здешний ресторан, и номер мне снимем, а то я даже не озаботился. Впрочем, меня могут поселить к французам, но я хочу рядом с тобой в этом отеле. — Сволочь, — беззлобно сказал Домагой, — настолько не классная, что ты даже трахаться не хочешь? Вот поддержал, так поддержал. Пошли, договорюсь. Без проблем. Сегодня вроде моя знакомая администраторша дежурит, — он бросил взгляд на календарь, — из волонтеров ФИФА. Я из Модрича вытряс кучу карточек с автографами. Лука особо не любит их раздавать, его не заставишь. Вот поэтому пользуюсь моментом и доступом к телу, так сказать. Для особо важных случаев есть мячи с автографами всей сборной. — Запасливый сукин сын, — засмеялся Максим, успокаиваясь и успокаивая себя внутренне. — Футболку-то мне давай сейчас. А то забудешь. Я же и впрямь хочу проверить силу влияния твоей футболки. А про секс мы потом поговорим, когда станешь вновь веселым. Я тебя за что полюбил-то? За нрав твой легкий, дубина. И за способность не заморачиваться. И пошутил я про задницу. Она у тебя все такая же. Секси-аппетитная. Вида сунулся в шкаф, швырнул неношеную футболку Максиму. — Получите-распишитесь, сдать все по описи по выезду из отеля, — рассмеялся он. Сгреб карточки и пошел вниз. — Доброго дня и здравия вам, моя прелестная леди, — воскликнул он уже от лифта. При появлении хорвата волонтеры, дежурившие в холле, как-то рассосались, постарались стать незаметнее, но Вида не обратил внимания. — И вам не хворать, — улыбнулась девушка за стойкой, — все в порядке? — В абсолютном. Бодр, здоров, весел, готов дальше носиться по полю, — Вида облокотился о стойку, — и имею маленькую просьбу. После коротких дипломатических переговоров Максим получил номер в двух номерах от номера семьи Вида. Домагой подмигнул и вручил торжественно электронный ключ французу. Вниз спустился Огнен. — Пошлите ужинать, что ли. Я угощаю. — Да ладно, ты у нас тут что, царь Мидас? — хмыкнул Вида, — или снять пытаешься? Так мы не работаем. Огнен лишь вежливо улыбнулся. Они поднялись в ресторан с видом на город, вышколенные официанты принесли меню. Огнен и Домагой перешучивались, вспоминали моменты с чемпионата мира. — Член тренерского штаба сборной Хорватии по решению ФИФА Огнен Вукоевич будет оштрафован после скандального видео на пятнадцать тысяч евро и исключен из сборной, — сообщил диктор в новостях. Максим лишь покачал головой. Пихнул добродушно в бок Огнена. — Так что угощаю все же я, — легко сказал, чтоб отвлечь обоих. — У меня есть кое-какие сбережения, могу поделиться, Огонь. В обмен на фото в лифчике. Выставлю на сайте знакомств — отбоя не будет.

***

На утро, ровно в одиннадцать, Максим стоял в холле в футболке Виды. Доброжелательно улыбнулся подошедшей Иване и мальчику. Оказалось, что француз был в Москве, но с интересом рассматривал ее снова. Был вежливым и предупредительным. На них косились, но никто не пробовал подойти или что-то сказать. Максим неплохо уже знал хорватский и затеял игру с Давидом в слова, боролся с ним на руках и баловался. Он проводил время со своим сыном, поэтому знал как надо вести себя с маленькими мальчиками. А когда их разыскал Вида, Максим конечно же предложил зарулить в любой двор и сыграть в футбол. — Издеваешься, да? — простонал Домагой, — я только что четыре часа гонял мяч, прихожу отдохнуть, и что мне предлагают? Правильно, гонять мяч! — Ну пааап, — заныл Давид. — Да ладно, шучу я. Идем, найдем мяч и ворота. Вскоре четверка — удивительно, Ивана тоже присоединилась в роли вратаря — играла против дворовой команды пацанят от десяти до пятнадцати лет. Потом один из них застенчиво спросил, не настоящий ли футболист Домагой. — Вы очень на защитника хорватской сборной похожи, — смутился мальчишка. — Потому что я он и есть, — сверкнул зубами в улыбке Домагой. Тут мальчишки потребовали подписать мяч, сфоткаться и расписаться на всем, что было под рукой. В итоге хорват стащил с себя футболку, вручил одному из пацанов, растрогался, раздал остальной компании фотографии Модрича, согласился на групповое фото, представил своего друга, и малышня напала и на Максима. Расстались они с мальчишками под вечер. Вида шел с голым торсом, несмотря на прохладный вечер. Они встретили полицейских, но те ничего не сказали, поняв, что компания — гости столицы. — Видишь, как только я приехал, все стало на свои места, — засмеялся довольно Максим уже под отелем, пихая Домагоя в бок локтем. Странное дело, при всем этом на душе и у самого Гоналона было хорошо и спокойно. Даже не считая сложного разговора с тренером, который не мог понять, какие такие неотложные дела могут быть у игрока. Он чувствовал себя в чужой стране рядом с женой и ребенком дорогого ему человека счастливым, словно и не было всей этой мути, что копилась в нем со времен расставания с Видой. — Ага, — кивнул Домагой, открыл свой аккаунт и тут же помрачнел. — Откуда вообще все эти люди лезут? Вот эти мальчишки, люди на улицах, которые улыбаются и просят автографы — и эти злобные шавки в интернете? Это точно одна и та же нация? — Это одна нация, но разные люди, — пожал плечами Максим. — В сети вылезает из людей все самое дерьмовое, ой, прости, Ивана, — он прикрыл себе рот рукой, глядя на Давида. — Ты ничего не слышал, понял? — подмигнул он мальчишке. — Теперь быстро в постель и спать. Тогда и завтра придумаем что-то забавное. Домагой чмокнул сына в белобрысую макушку, сообщил, что сегодня угощает он. Они посидели в ресторанчике и разошлись по номерам. Все остальное время до финала они развлекались, мотаясь по Москве, пока не нарвались на группу неадекватных фанатов, которые жаждали крови хорвата. Домагой хотел было драться, но Ивана вцепилась в мужа. — Не перед полуфиналом, Дом. Не при ребенке! Максим поддержал ее, тоже придержав его. Хотя, если бы не матч, и не Ивана с ребенком, они бы устроили им знатную потасовку. О чем француз потом и шепнул Домагою перед тем, как чинно похлопать его по плечу и отправиться спать. Спал он, конечно, плоховато, терзаемый то чувством вины перед итальянской командой и тренером, что занимается праздношатанием, то чувством глупой ревности, представляя своего Дома с Иваной в постели, то просто общей нервной тревогой и напряжением. Но на утро всякий раз был вежлив, общителен и весел, заражая позитивным настроением и Домагоя. Для Макса Домагой очень хотел добыть билеты. Попытался подключить Модрича или Далича, капитан и тренер обещали, но планам не суждено было сбыться. — Ничего страшного, буду смотреть по телику, — попытался успокоить расстроенного Домагоя Максим. — Наоборот, буду любоваться тобой на весь экран, а не высматривать на поле малюсенькую фигурку. Да и не люблю я толпу. Серьезно, Дом, не переживай. Лучше разделаешь англичан под орех и ко мне пересматривать матч и комментировать под Курвуазье, а? — Конечно. К ним заглянул напряженный Модрич. — Прости, Домагой. Доброго дня, месье Гоналон. Вообще никак. Билеты скуплены подчистую. Златко думал, что русские сдадут билеты на полуфинал, раз их команда вылетела, но… Вида кивнул и вымученно улыбнулся.  — И их можно понять. Не каждый год в твоей стране проходит Мундиаль. Я бы тоже не сдал. Пожелай мне удачи, Макс. Максим смерил его взглядом, в котором можно при желании прочесть целый томик пожеланий в стихах и прозе, но при Модриче он всегда был безупречно молчаливым и собранным, поэтому просто подмигнул Домагою. — Эй, боец, где твой боевой настрой? — свел деланно брови в гневе и хлопнул Виду по плечу. — Порвите англичан, парни. Хорватия, вперед! — гаркнул он на хорватском. Кошмар начался с представления игроков. При имени Вида раздались жидкие хлопки и выкрики с небольшой трибуны хорватов, сумевших пробиться на матч. Остальной стадион занимали русские и англичане. И они молчали при представлении Домагоя. Это особенно бросалось в глаза в свете того, что остальных хорватов встречали бурными аплодисментами и криками. На взятом крупным планом лице Виды мелькнула неподдельная растерянность, но он сумел удержать себя в руках. Максим мгновенно сел из развалившегося состояния в напряженное, нервно поглаживая щетину на подбородке. Кажется, этот матч будет самым сложным в жизни Виды. И в жизни самого Гоналона, который теперь снова распереживался за Домагоя. — Держись, Блондинчик, вот черт, — прошептал он сквозь стиснутые зубы. — держись, белобрысый. Кошмар продолжился со свистком арбитра. Вида вскоре после начала матча перехватил мяч, и грянул свист трибун. Домагой сбился с темпа, мяч перехватили, пасанули на другой конец поля. Вида встрепенулся, метнулся обратно к защите. Кто-то из своих перекинул ему мяч, и снова трибуны загудели уничижительно. Хорват сумел передать мяч своим. Домагоя травили в жутком едином порыве, как свора псов травит зайца. Хорват психовал, и вскоре ему перестали передавать мяч свои же. Вся его энергия, все старания были впустую. Зрители бесновались на трибунах, стоило только ему оказаться вблизи мяча. Во время перерыва Домагоя отозвал Далич и предложил сесть на скамейку запасных. С Видой случилась самая настоящая истерика. — Я плохо играю? Они что, пробили защиту на моем фланге? Нихрена я не уйду с поля, — орал сорвавшийся футболист. Далич понимал, что Домагоя надо менять, но также он понимал и то, что вряд ли кто-то справится лучше него. И все же в середине второго тайма его пришлось посадить. От него инстинктивно шарахались свои же, как от прокаженного. Когда Вида таки прорвался под рокот трибун к мячу и не обнаружил поблизости никого из своих, он сломался. На замену отреагировал почти безразлично. Ушел на скамейку и сел в стороне, закрыв голову руками. Добавили дополнительное время. Вида так и не поднимал головы. — Пенальти я б пробил, — тихо сказал он тренерам. — Вряд ли. Ты слишком эмоционален. Ты не выдержал бы такого давления, — ответил услышавший горькую жалобу Виды Дадич. К счастью, Манджукич поставил точку в этом противостоянии, и хорватская сборная ринулась на поле праздновать победу. — Суки, суки, суки, — француз сгрыз все свои аккуратно подстриженные ногти до мяса, растрепал волосы, даже немного повырывал, нервничая, матерясь, дергаясь. Вскакивал, ходил взад-вперед, не в состоянии успокоиться сидя, снова садился и снова вскакивал. Никому в мире нельзя было пожелать такого. Быть на поле под освистывание трибун. Он не помнил из истории футболов разных стран подобного вообще. И травили не просто чужого ему человека, обижали того, кто стал ему ближе всех других. Телевизор спасало лишь мысль, что другого нет, но разбить хотелось и телик, и разгромить чертов номер в чертовом отеле в этот чертовом городе и чертовой стране. Он не мог себе представить вообще, как могут так действовать фанаты. Ему рассказывали о новых фанатах «Ромы», ультрасах, что спецом стреляли из ракетниц по фанатам противостоящей «Роме» команде таких же итальянцев как и сами. Но все равно за кого бы не болели болельщики, любой футболист, хороший футболист был в почете. А сейчас, из-за какого-то видео такое творить… Тем более что хорваты играли сосредоточенно и четко. Англия на их фоне была бледновата. Хорватия выиграла. Как насмешка. Опустошенный переживаниями Максим посмотрел на безумие, творящееся на поле, и сел обратно в кресло, обхватив голову. Тихо надеялся, что ребята захватят Домагоя на гулянку, и в пылу празднования тот забудет то, что происходило на поле. Очень надеялся, несмотря на внутреннюю горечь и отчаяние. Может, надо было надавить на своих, вытребовать найти ему билет, и на трибунах верещать громче всех «Ви-да! Ви-да!» Это, правда, были мечты, но все же. Домагой бы услышал и… Максим вздохнул, тронул бутылку коньяка, но наливать не стал. Уж он точно в одиночку пить не станет. Пойти, поспрашивать, где празднуют хорваты победу? Глупо будет прибиваться к ним, все же, теперь им играть против Франции. Еще журналисты затеют новый скандал, о договорных матчах. Черт. Оставалось лишь ждать утра. Или когда там Домагоя, пьяного в хлам, притащат домой. В дверь постучали далеко после полуночи. — Месье Гоналон, вы не спите? — голос Иваны был ему хорошо знаком. Максим подскочил на кресле, где и вправду задремал, и ринулся к двери, по пути едва не опрокинув столик, рванул дверь. — Что, Домагоя до сих пор нет? — улыбнулся он. — Ничего, приведут, пьяного. Не бросят же в баре. — Есть. Он не пошел праздновать. Выпросил ключи от отдельного номера и… я волнуюсь. Он не отвечает. Я конечно уверена, что он… — Ивана заплакала тихо и безнадежно. — Он слишком любит жизнь, это все мои дурные фантазии. Но я так волнуюсь… я хотела просить вскрыть дверь, но боюсь очередного скандала. Макс открыл было рот, но тут же его закрыл. Все ругательства он придержал внутри. — Черт, я был уверен, что ребята утащат его праздновать, — пробормотал он обеспокоенно. — Так, Ивана, — он обнял осторожно ее, погладил по волосам. — иди к сыну, выпей успокаивающего и не волнуйся. Я пойду к нему и поговорю с ним. Если он не пустит меня, или валяется там пьяный, я попрошу запасной ключ. И сделаю все как надо. Идем, я отведу тебя в ваш номер. Ты только не переживай, я все сделаю. Хорошо? Посмотри на меня. Ты в порядке? Справишься? Она подняла взгляд, такой же беспомощно-затравленный, как и у мужа. — Я тоже думала, но они видимо решили его не трогать. У них и в команде… Нет, его все так же любят, но немного злятся. Что он вообще это все затеял. Скорее всего, они не понимают всего, — она усмехнулась горько. — А ты… Он мне все рассказал. Про ваши странные отношения, про свою бисексуальность. Он обещал, что больше никогда этого не повторится, но если ему это поможет… Она снова печально улыбнулась. — Я не хочу и не могу считать это изменой потому что это… иное. Ты ведь тоже женат, да? Как бы я ни любила его, я не смогу дать ему то же, что ты. Впрочем, как и ты того же, что могу дать я. Я не про секс, скорее… про духовное родство, понимаешь? Он порой болтает со мной как с другом и коллегой, и я делаю вид, что все понимаю, но я чувствую, что он в это время представляет тебя на моем месте. Он скучает, Макс, — она грустно улыбнулась, — а теперь ты особенно ему нужен. «Чертов Домагой». Это возникло ярко в мозгу Максима, который сперва мягко и понимающе смотрел на девушку, потом с трудом удержался, чтоб не отшатнуться. Нет, он все понимал, Вида он такой, открытый и… Рассказал о них двоих своей жене? Серьезно, Блондинчик? Впрочем… чего уж удивляться и сердиться сейчас, когда на кону стоит он. Дурацкая ситуация. Какая же дурацкая ситуация. И все это время, что Максим лыбился как идиот Давиду, боясь посмотреть на Домагоя, чтоб Ивана не заметила в его взгляде нечто большее чем дружбу, она знала. Черт. черт. черт. Он взял себя в руки, пытаясь продолжать быть мягким и заботливым, хотя хотелось то ли пришибить Домагоя, то ли затрахать его до смерти. Причем первое представлялось более приятным процессом. — Я не знаю, кто это организовал, — говорила Ивана по дороге к номеру, — но кто-то организовал, через соцсети или еще как. Не могут люди просто так в едином порыве ополчиться на футболиста. Домагой говорил, что ему плевать, но… я видела его глаза, Макс. — Мы разберемся с этим, — он остановился у дверей их номера, погладил ее по плечу. Чуть встряхнул. Кто это «мы», он и сам не знал. — Сейчас я пойду к нему и сделаю все возможное, чтоб вытащить его из этого всего. А ты держись, хорошо? Я позабочусь о нем. Запиликал телефон Иваны. Она выхватила трубку из сумочки. Но вместо имени мужа там высветилось «Огнен». Она поспешно взяла трубку. — Да? — Домагой рядом? — поинтересовался бывший скаут. — Нет, мы с Максимом, — напряженно ответила она. — Отлично. Дай Максу трубку, — Вукоевич не стал интересоваться, как так получилось. Она медленно как во сне протянула Гоналону телефон. — Говори, Огонь, — кивнул Максим в трубку, ободряюще улыбнулся ей. — Макс, скажи ему, чтобы завтра созвал пресс-конференцию и извинился. Ты придурок, понял? — выкрикнул в трубку хорват, — если б не ты, я бы убедил его устроить покаяние еще до полуфинала, и ничего б не было. Его бы оставили в покое. Делай что хочешь, но чтобы он извинился и сказал, что не имел в виду ничего такого. Так играть он не сможет. Не играть он не сможет тоже. Максим снова мило улыбнулся Иване и заговорил по французски мягко и легко, чтоб девушка по тону не догадалась о чем он говорит:  — Мне, блядь, плевать поймешь ты меня или нет. Если тебя интересуют лишь пресс-конференции то, блядь, ты мне не друг, понял? Может я его не вытащу вовсе, после того, что устроили на поле ваши гребаные русские фанаты. И ты звонишь, чтоб ему это сказать сейчас? Серьезно?! Ты думаешь, он сейчас сидит в баре и бухает? Да пошел ты. Утром позвонишь мне и спросишь, в порядке ли он. Понял? —  сбросил вызов и протянул Иване телефон, с трудом удержавшись, чтоб не кинуть его в стену. — Выключи телефон полностью, — посоветовал мягко. — Иди, выпей валерьянки или что там вы пьете, ляг с сыном и поспи. Утром все будет хорошо. «Надеюсь», — проскрежетало в голове, но он снова улыбнулся ей уверенной мягкой улыбкой. Она кивнула послушно, понимая, что спорами и нервами делу не поможешь, и скрылась за дверью. Пока Максим дошел до номера, где закрылся Домагой, разозлился еще больше. Наверное, потому что была истина в словах Огнена. И дернуло, блин, Максима заговорить тогда так. Он пнул дверь ногой сильно и зло. — Открывай, зараза, — рявкнул. — Я жду тебя, чертяку, а ты здесь закрываешься от всех? Дверь не открыли, зато Максим услышал шум душа. Это обнадеживало — Вида скорее всего был жив. Покойники не моются сами. Конечно, если он не включил душ до этого. Он подождал две минуты, вода не прекратила литься. Ударил плечом о дверь, но увы, как в американских боевиках выбить дверь не получилось. Потирая плечо, помчался вниз к администраторше. По пути прихватил из номера бутылку коньяка. За стойкой был парень, который с удовольствием обменял запасной ключ от номера на бутылку дорогущего пойла. Вернулся к двери и пнул еще раз. Уже с досады. — Нога из-за тебя болит. И я, блядь, Курвуазье отдал. Так что пиздец тебе сейчас будет. Он открыл дверь ключом и зашел, тут же закрывая ее на все замки. Не надо, чтоб весь отель слышал, как он убивает хорватского защитника. Вида сидел прямо в одежде в душе на поддоне, уткнувшись лицом в колени. Ледяная вода уже давно залила пол, а сам Вида продрог до костей, но не шевелился. Мокрый хвостик жалко обвис, прилип к затылку. — Ладно, убью тебя позднее, — пробурчал Максим, на цыпочках пробрался в ванную, дотянулся и выключил душ. Подхватил под мышки парня и поволок в комнату. Бросил на ковер. Там бесцеремонно принялся раздевать. И бурчать параллельно. — Я сижу, все ногти сгрыз от волнения, можешь себе представить сколько стоит маникюр для мужчин в гребаном Риме, а ты здесь купаешься? Ивана там сама на себя не похожа, бледная и испуганная, решила, что ты тут убиваешься, придурок этот звонит, тебя ищет. А ты здесь сидишь, зараза. Тебе что трудно было постучать в мой номер, когда вернулся? Я же думал, тебя праздновать утащили. Сижу, как примерная жена, жду мужа после пьянки. А оно вот оно что. Ты слышишь меня? — он похлопал его по щекам. Вида поднял глаза. — Прости, — пробормотал он, — прости, я… не подумал. Иване я сказал, что мне просто надо побыть одному. Он дрожал как в лихорадке то ли от холода, то ли от нервов, обхватив себя за плечи. — Меня словно грязью с ног до головы облили. И не отмыться. Он уткнулся мокрым лбом в плечо Максима, крупно вздрагивая. — что за бред, — покачал головой Максим, — ничем тебя не обливали. Сами придумали, суки, так тебя поддеть. Бойкот тебе такой устроить. Но это означает лишь что они сволочи, идиоты, подонки проклятые. Ты же замёрз весь, чёрт. Я и полотенце не захватил. Он подхватил парня на руки, отнес в постель, лихорадочно накрывая всеми одеялами, скинул туфли и забираясь к Виде под одеяла. Крепко прижал Домагоя к себе, руками обхватил, натянул одеяла посильнее, образовывая вокруг себя и Виды уютный кокон. — Плевать на них всех, плевать, — прошептал тихо, баюкая Дома в своих объятьях. —  главное, с тобой я и твоя семья. Огнен звонил. У него есть выход. — Дурак я, какой же я дурак, — зубы Виды выстукивали барабанную дробь, — знал же, что накосячил, заупрямился, рогом уперся. Я всегда вот так, ошибки вовремя не признаю и огребаю… Мне Златко говорил, что надо было сказать, что еле ФИФА уговорили меня не трогать, а все напрасно. Не смог отыграть, как надо… Он вцепился в Макса до синяков на плечах и все же разрыдался, будто избавляясь от комка, мешавшего дышать и жить. Стыдился слез, закрывал лицо, зарывался в подушку и в плечо любовника и бормотал обрывки хорватских ругательств. Максим шептал слова утешения на всех языках подряд, не следил за языком, просто успокаивал Домагоя голосом, обнимал и гладил по вздрагивающей спине и мокрым волосам. — Ничего страшного, Блондинчик, все можно изменить и разрулить. Огнен знает как, он подскажет, только успокойся. Успокойся, Дом. Я тут, я рядом, все хорошо. Вида наконец притих, пригрелся, свернулся клубком под грудой одеял. — Я сам виноват. Живу в выдуманном мирке, играю в Дон Кихота. А здесь всегда будут политика и национальный вопрос. И к майдану как к игре относился, и к вот этому. Взрослеть пора, в тридцать лет-то. В этом мире уже пятилетки по политическим предпочтениям живут, а я все еще верю в сказки про спорт без политики. Он поднял лицо и виновато улыбнулся. — Завтра я извинюсь, и все будет хорошо, да? Как всегда. — Да, Блондинчик, — улыбнулся Максим, все ещё поглаживая по мокрым волосам, — все будет хорошо, — и поцеловал мокрые губы Домагоя, мягко и ласково. Теперь у него уже слова закончились, но ему нужно было выразить свою поддержку. Домагой уютно положил голову Максиму на плечо и задремал, как раньше, до Иваны. Дрожь его уже не била, но лицо было измученное. Утром их разбудил шум во дворе гостиницы. Команда, Огнен и куча болельщиков растянули баннер «№21, мы с тобой» на хорватском языке. Руководил процессом Вукоевич на пару с Манджукичем. Максим подскочил первым, глянул аккуратно сбоку окна, немного отодвигая занавеску, потом улыбнулся. — Давай, вставай, Дом. Посмотри, все не так уж и плохо. Огонь молодец. Домагой натянул еще мокрые шорты, выглянул осторожно следом, закрыл лицо руками, постоял так несколько секунд, потом распахнул окно и вскочил на подоконник. — Вперед, Хорватия! Мы это сделали! Е-е-е-е! Толпа внизу радостно взревела. Вида чуть не навернулся с подоконника вниз. Максим, стараясь не попасть в обзор, вцепился в шорты, удерживая придурка. Но стягивать назад не спешил, улыбался. Домагою это было нужно именно сейчас. — Папа, — взвизгнул радостно Давид. Огнен подсадил пацана себе на шею. Ивана улыбалась. — Я скоро спущусь, — заявил Вида и спрыгнул с подоконника в комнату. Глянул на Максима. — А все же англичан мы натянули. Хоть я и не делал нихрена, а? — А кто полматча мотался как бешеный по полю? — прищурился Макс. — Ты внес свою лепту. Если бы не дерьмовая ситуация, что сложилась, вы бы вообще их заставили реветь. А теперь иди, переоденься в сухое, умойся и иди вниз. Надо поблагодарить ребят. Поцеловать Ивану и сына. Ничего смертельного не случилось. Все переживем. Потом Домагой публично принес извинения перед публикой на пресс-конференции. — Мне жаль, что так получилось. Не подумал — впрочем, мне часто говорили, что я играю в футбол лучше, чем думаю, — развел он руками, улыбаясь своей обычной искренней улыбкой. — Ничего не имею против россиян, совершенно не хотел плести политические интриги. Я очень привязан к своему бывшему клубу и друзьям с Украины — в конце концов, пять лет жизни, да еще в такой бурный период. В России тоже крутые люди, особенно пацаны, играющие в футбол во дворах. Между прочим, они нас почти сделали пару дней назад, — он делано вскинул руки в сдающемся жесте. — Мальчик Сережа с Тверской, ты играешь лучше англичан, — под хохот аудитории помахал он ладонью в камеру. — Я опять что-то не то несу, да? — кротко глянул на журналистов и снова рассмеялся, — это была шутка, англичане просто нас недооценили. Никто не должен недооценивать маленький, но гордый народ. — А что вы думаете про политику усташей и Бандеры? — выкрикнул кто-то из журналистов. — Что я думаю? — нахмурился Домагой, — ребят, я футболист, а не историк. Мы в наше время разобраться не можем, кто прав, а кто виноват, а сами лезем в жизнь людей, о которых вообще ничего не знаем. А еще я думаю, что бедняги могут стать турбинами в вечном двигателе, если к ним провода подключить. Кажется, так это работает? Серьезно, они уже в гробах дырки протерли. Оставьте мертвецов в покое, дайте им спокойно отдыхать под землей, а нам играть в футбол, ладно? Максим смотрел это по телику и качал головой. Смесь восхищения, уважения и просто добродушного смеха. Домагой все делал по-своему, со своим шармом и креативностью. И это, блядь, так подкупало и так притягивало, что даже тяжелый разговор с Кларой не испортил ему настроения. Жена требовала, чтоб он ехал в Париж, он же настаивал остаться в Москве и посмотреть матч вживую. Ребята смогли ему достать билет в секторе французских болельщиков, хоть Максим бы предпочел сидеть где-то не там. Впрочем, он болел за обе команды. Но душой и сердцем — за один белобрысый хвостик в хорватской сборной. Домагой предложил журналистам сыграть в футбол: «А че, на вашей территории мы играли, пошли на нашу, а то нечестно», передал привет российской сборной: «Ребят, вы были крутые, но вы весь запас удачи потратили на испанцев. И я вам весьма благодарен, потому что с вами было играть веселее». В конце интервью наклонился к камере и сказал: — Ребят, мы играем не только за страну, но и для вас, для тех, кто приходит на стадионы. И мы пытаемся сделать футбол зрелищным и красивым. Это, на мой взгляд, сродни искусству. То, что было вчера на стадионе… мне было очень трудно и больно. Я старался. Мы все старались. И я вас очень прошу: не делайте больше так, ладно? — он виновато и обаятельно улыбнулся и добавил. — Пожалуйста. Послал воздушный поцелуй в камеру: — Я вас люблю! И пошел выходу под аплодисменты публики. Уже за территорией конференц-зала на него напали имидж-мейкеры за разговор не по протоколу. Домагой отмахнулся и поехал в гостиницу. — Ты был самим собой даже перед камерами, — встретил его в холле улыбкой Максим. — Мне нашли билет во французский сектор болельщиков, поэтому я не смогу развернуть огромный баннер «Вида, забивай!», увы. А то не доживу до конца финала. — Это неправильный баннер, потому что обычно я забиваю не в ворота, а на тренировки, — засмеялся Вида, крепко обняв приятеля, — так что все супер, чел. Вроде нормально прошло, да? Я ведь никого в этот раз не провоцировал? — А кто знает. Может, мертвые восстанут и придут к тебе ночью, — хмыкнул Максим и похлопал его по спине. — Что у нас за программа развлечений? Коньяк я отдал еще вчера за ключ от твоей берлоги. — Я дал обет не пить до финала, — серьезно сказал Вида, — если от меня отстанут. Вроде отстали, так что придется выполнять свою часть. Знаешь, я просто хочу погулять. Убедиться, что здесь хорошие люди, а этот кошмар на трибунах — это бред, страшный сон, забава жестоких идиотов… — Только натягивай на себя штук десять футболок, потому что гулять с тобой обнаженным — огромное испытание для моего французского бурного секс-темперамента, — флиртанул Максим, стрельнув глазами. Он был тоже рад, что вся эта хрень закончилась. Вида расхохотался, подхватил сумку. — Все здесь. Я наверно выгляжу неадекватом — такая самовлюбленность, таскать сувениры с собой любимым. А, плевать уже. Он поймал в холле завизжавшего от восторга сына, усадил на плечи и направился к выходу. Ивана отпросилась в салон, сдав Давида мужу. Неожиданно они оказались на вокзале. Там Виду узнал здоровый русский в шашечной футболке и вдруг вся компания укатила на электричке в Ярославль. Там, стоя на берегу Волги, русский рассказывал, как тысячелетний город почти вошел в заявку, но не фартануло. — Красиво, только улицы как были в Средневековье, так и остались, — сообщил Домагой, — какой тут чемпионат, когда полгорода на одностороннем движении. И сносить ничего нельзя. Куда ни плюнь, памятник. О, а это че за чуваки? Неужели из этой… как ее, комедии вашей про побег из тюрьмы? — Знаете русский кинематограф? — поразился фанат, представившийся Лехой. — На Украине всю советскую классику пересмотрел, — рассмеялся футболист. — Вы не думайте, я не чудовище, как про меня журналисты пишут. Ну да, бывает, болтаю глупости по пьяни, но зла вроде пока никому не желал. Он вручил сыну купленного в ларьке сахарного петушка и направился к спуску к воде. Волга величественно несла свои воды в Каспий, было прохладно и хорошо. — Ее правда чистить хотят？ Прямо всю? — спросил Домагой, сел на скамейку и поджал ноги по-турецки. — Говорят что-то такое, но пока дойдут руки, — усмехнулся Леха. — И деньги, — подмигнул футболист, — хорошо тут у вас. Спокойно. — Ага, — согласился фанат. Он замялся, точно хотел что-то сказать, но стеснялся. Вида поднял светлые брови. — Опять насчет видео хочешь поговорить? — Нет, что вы. Просто мне за женой в кардиодиспансер пора, смена у нее заканчивается. — Конечно, езжай. Не заблудимся, чай, где вокзал знаем, а если не знаем, так вроде гугл у вас не отключили. Бывай, приходи на финал, приятель. И оставшись уже наедине с сыном и Гоналоном, Вида обзавелся тремя литрами русского кваса и шашлыками из местной кафешки, после чего они втроем расселись на набережной и просто болтали, смотря на заходящее солнце. — Какой-то бесконечный день, — сказал Домагой. — Но хороший. — Спокойно тут, мне нравится, — проговорил лениво Максим. Положил руку на плечо Домагоя, благо Давид сидел с другой стороны отца и ел очередное какое-то лакомство. — Я рад, что ты попросил остаться. Слегка… закрутился, и не было времени выдохнуть. Эти… в «Роме»… они живут тренировками, и больше их ничего не интересует. — А я хотел попросить замолвить за меня словечко, — Вида поднял взгляд и рассмеялся, -не, мой уровень это Бешикташ или киевское Динамо, ага. Там хоть жить можно. А то тридцатник уже, так жизнь мимо и пролетит… за тренировками. Я вообще считаю, что тренировки — это хорошо, но только на них далеко не уедешь. А почему ты не в сборной сейчас? — Если бы был в сборной — тогда мы бы не смогли сидеть тут вдвоем… втроем, — исправился Максим кинув взгляд на мальчишку, — а я бы лишь где встретил тебя, драл бы тебя за хвост. — И рассмеялся. Взгляд, теперь уже брошенный на Домагоя, был озорным. Максим представил уже в порнографической картинке, как будет «драть» Виду, и держать его за хвостик. — Я уже немного жалею, что согласился на трансфер, — признался он, отводя взгляд и становясь серьезным. — Подписал меня тренер на кубок. Первый матч двадцать шестого, поэтому и не стали трогать. А может, в отместку, что кинул Лион, — он хмыкнул, но продолжал смотреть на речку, словно избегал посмотреть в глаза. — Или за последний год паршиво себя показывал. Еще немного, и я тоже буду где-нибудь… В Динамо пойду, вот. Я уже украинский немного знаю, — он засмеялся. — А я считаю, что это потому, что против нас сборная Африки играет, — засмеялся Вида, — совсем долбанулись со своей политкорректностью. Я русских в этом плане больше уважаю, у них один Фернандес. А у вас что? Камерун, Зимбабве, Нигерия? Где французы-то? — Ой… не говори, — простонал Максим, — ты думаешь, чего я тут сижу, вместо Парижа? Да я бы уже стер этот город с лица земли. Прости, ФИФА, за расизм, но там одни черные. Бомжи, официанты, водители, менеджеры… Заебись, романтический город. Одни черные и блядские туристы, что жлобятся за туалет заплатить и… Ой… Ты, Давид не слушай меня, я плохих слов много знаю. Но если захочешь увидеть Францию, надо ехать не в Париж. — Конечно, не в Париж. В Ниццу, там казино рядом. Ты забыл про чуваков, которые брелочки с Эйфелевой башней на каждом углу впаривают, — подмигнул Домагой. — А в Москве я специально бомжей искал и выяснил, что я тут походу единственный бомж. — Они все в этом… Санкт-Петербурге, у бельгийцев на водочку просят, — заржал Максим, — бельгийцы добрые. И я не знаю, какой придурок в Париже будет брелочек покупать с башенкой. Эти брелочки контейнерами из Китая везут во все страны мира. А вот шоколадку, что я малому привез, я в Риме нашел. Что, Давид, вкусная была башня? Слопал уже? — Не-а. Мама не разрешает есть целиком, — высунулся из-под руки отца Давид. — Мама строгая. Сейчас бы с меня шкуру сняла за вот это попустительство, — хохотнул хорват. — А у тебя с Кларой как дела вообще？ — Про дам будем болтать? — Максим криво улыбнулся. — Все норм. Только ей Рим не нравится. Причем это я узнал лишь из ее инстаграмма. Неважно, в общем. Все норм. — Черт, я тоже кучу всего о своей крале узнаю из инстаграмма. Даже то, что она сама о себе не знает, — заржал Вида. — Соцсети — зло, — хмыкнул Максим. — Она сейчас в Париже, ждет победы нашей сборной, чтоб отпраздновать в едином порыве с другими соотечественниками. Меня зовет и называет предателем, — он передернул плечом. — нахер ты эту тему поднял? — Да так, просто, — Домагой подставил лицо ветру с реки, — извини, не знал, что для тебя она больная. Какой ты предатель? Ты на линии фронта, поддерживаешь команду прямо на стадионе. — Херня все это… — отмахнулся Максим, голос понизил до максимума. — Софистика. Знаешь такое слово? Я здесь ради тебя. Но ты и сам это знаешь. А она не знает. Может, чувствует, у них развита чуйка на такое, но… забей. — Да? А я думал, ты ко мне в номер приперся команду поддержать. Не, а вдруг повезет, и ты встретишь их именно там? — Пошли, ноги затекли, — подскочил Максим. — пройдемся еще. Наверное, тренер вспоминает обо мне, — засмеялся он. — А я вот начинаю за тебя волноваться, — сказал Вида уже в полупустой электричке, когда вымотанный Давид уже дрых на коленях у отца, — не особо у тебя карьера складывается. Я до последнего ждал тебя в составе сборной французов — Устал я, — пожал плечами Максим, глядя в окно на мелькавший пейзаж. — Надо собраться и показать себя в «Роме». Итальянский нормально выучить… Рим полюбить, наверное. Тренер считает, что мой звездный час будет вот сейчас, в кубке… а я не чувствую ничего. — Встрепенулся. — Ой, да не слушай ты нытье мое, Дом. Все в порядке. Как раз и отдыхаю вот. Тут. С тобой. А потом буду в твою честь играть славно, победы клубу добывать. — Ваш Дидье, я про сборную, сильный тренер и наверно он по-своему прав, но… — Домагой закусил губу. — Он отобрал суперсильную команду. Ставит исключительно на игровые характеристики, не давая остальным и шанса раскрыться. Если б Далич действовал подобным образом, меня бы на поле не было. — Каждый тренер сам себе представляет игру своей команды. у Дидье был огромный выбор, он и взял лучших из лучших. Он хочет победу, результаты, а не раскрытия там кого-либо. И тренировок достаточно было, чтоб эти лучшие сыгрались. Команда лучших, — Максим улыбнулся. — Но при этом всем, я бы именно Даличу вашему отдал звание тренера года, — он рассмеялся, — раз он терпит тебя. — Терпит. А я играю на пределе все матчи. Далич сказал, что если бы не мой характер, мне бы золотой мяч дали, но теперь уж точно ничего не светит. А я на самом деле рад — нахрена все эти награды? Нам кубок подавай. Чудо для всей Хорватии, — глаза Виды заблестели от восторга. Потом он сник и признался. — Если русские опять так же… я, наверно, набью морду Мбаппе или Гризману, чтоб нейтрализовать, и уйду с поля с красной карточкой. Хотя пацанам тогда вдесятером стоять придется… — Да все, не будет уже такого, — Максим приобнял за плечи Домагоя. — А если будет, лучше я выбегу на поле и завалю арбитра, — он засмеялся. — Но ты уж постарайся. Я буду следить за тобой. — В каком смысле завалишь？ — Вида состроил гримасу «ревнивая жена» и сам заржал так, что Давид заерзал сонно на коленях отца. — Тише ты, ребенка разбудишь, — шикнул Максим, и сдавленно засмеялся и сам. — Ох, Блондинчик. Я заваливаю в том самом смысле только тебя с далекого 2011. И ты бы знал, сколько я заваливал тебя с нашего официального расставания мысленно, — заметил он, пошло подмигнув Домагою. — но мы что-то залезли в щекотливую тему. И если будешь продолжать, поцелую тебя прямо перед этими симпатичными девушками, — он подмигнул двум бабкам, которые следили за ними. Те захихикали. — Ты хочешь, чтоб эти бабки освистывали меня на финале? — округлил глаза Домагой, — эй, мне вот только этого для репутации не хватает. Русские придут в восторг от сплетни про однополые отношения… как там они меня зовут… На вокзале Домагою приспичило, он заявил, что до туалета он нихера не добежит. И сунулся в кусты, как тот самый блядский турист, изнасиловавший Париж. Максим, держащий спящего мальчишку на руках, стоял на шухере и думал о странных русских бабках, которые любят футбол и даже умеют свистеть. Впрочем, наверное, Дом пошутил, он еще тот шутник. К финалу Домагой был бодр и весел. Стадион был переполнен, при объявлении имени Виды кто-то попытался его освистать, но неожиданно те же русские — злые, но отходчивые — заткнули свистунов, мол, харе негатив разводить и устроили овации, поддерживая хорватов. Максиму было несладко. Он неожиданно словно включил режим Домагоя, свистел, кричал и скакал на трибуне вместе со всеми, приветствуя и французов, и хорватов, причём последних  под косые взгляды соседей по трибуне. Ивана нарисовала ему на правой щеке флаг Франции, а на левой, «ближе к сердцу», — подмигнул он Давиду, флаг Хорватии. И собирался бушевать. Домагой промчался мимо трибуны, заметив Максима, покрутил пальцем у виска, потом показал большой палец, вызвав кучу шепотков — хорват и его репутация были самой обсуждаемой в футболе темой после "Получит ли Мбаппе титул самого перспективного юного игрока чемпионата" — и унесся на свою позицию. — Вида! Вида! — завопил ему вслед Максим и засвистел одобрительно и поддерживающе. Он вдруг ощутил себя словно пьяным, но в лучшем значении этого слова — безудержным, веселым, плюющим на все дурацкие ограничения и правила. То есть Вида Домагой стиль. Сопровождал удачные пасы и французов и хорватов одинаковым рёвом и свистом, показывая, что, независимо от цвета трусов и гетр, он обожает футбол. Хороший футбол. Хорватам не свезло — игра началась с автогола несчастного Манчжукича, того самого, который затащил полуфинал, забив решающий гол. Во время заминки Домагой что-то яростно говорил ему, встряхивая его за плечи. Потом игра пошла дальше. Французам заколотили, и те взбеленились. Если в начале второго тайма хорваты еще держали оборону, то когда им забили сразу три, у них опустились руки. Даже Вида и Модрич играли словно на автомате. Было ясно, что такой разрыв не уменьшить. Французские болельщики бушевали и бесновались на трибунах. Где-то в Европе ревели взбудораженный Париж и ошеломленный разгромом Загреб. Максим задумчиво сидел единственный на своем месте и потирал подбородок, следя молча за игрой. Когда Модрич пробегал мимо, и болельщики обидно заулюлюкали капитану сборной, Гоналон заорал: «Вперед, Хорватия!» — причем на правильном хорватском. Уж эти два слова выучил он давно. Его крик конечно особо не был слышен. Хорватия проиграла Франции. Вида сидел на поле, с головой накрывшись флагом Хорватии и съежившись под ним. Хорваты потерянно кучковались на своей стороне поля, стараясь не смотреть друг на друга. Манчжукич, забивший автогол, забил гол престижа, выровняв счет на 4/2, но это ничего не меняло. У Модрича дергалась щека. Максим сочувственно смотрел на Домагоя, но прямо сейчас ничем помочь не мог. Был, конечно, вариант выбежать на поле и добиться для французской сборной штрафных очков, но тогда его бы свои не поняли. И Дому он бы не помог. Видел, как плелся Дом на награждение так, словно ему голову отрубят, а не вручат серебряную медаль, и тогда уже смог ужом проскользнуть мимо всех, поздравить своих мельком, они увидели его, и это главное, все равно им точно не до Максима. Тем более большинство игроков он знал только «шляпочно». И встретил хорватов раньше толпы журналистов. — Ну, чего такие кислые, — улыбнулся он всем, заключая Виду в объятья и ободряюще пихая заодно в плечо вяло плетущегося рядом с Домагоем Модрича. — Ну проиграли, но черт возьми, вы проиграли в финале чемпионата мира, а не какой-нибудь Буркина-Фасо в группе ЖЭ. Вы такую колоссальную работу проделали! Знаю, кубок — это круто и все такое… Но вы все равно сила и единство. И показали это, и доказали всем назло. — Колинда так и сказала, — Модрич держал золотой мяч, — что это достижение и что вся Хорватия все равно гордится, — он слабо улыбнулся. — Можно тебя на минутку? И оттащив Гоналона в сторону — Вида даже не заметил — зашептал: - Я знаю, что вы с Домой очень близкие друзья, а может, и больше… Окажи услугу, выбей из этой белобрысой башки дурные мысли вроде: я виноват в поражении. Потому что парень отпахал все матчи как проклятый. И он заслужил эту победу. Я даже думаю, что этот мячик он заслужил больше меня. А те слухи, которые распускают в интернете про видео с требованием поджечь Белград или то самое несчастное скандальное видео с посвящением победы одноклубникам — не сыграли никакой роли. Нас поддерживали, как и французов. И мы играли на пределе. Это спорт, у Франции самая сильная команда в мире, и все честно. Эта депрессия пройдет, завтра мы осознаем, чего мы достигли, что это историческая победа. А сегодня бери Виду за шкирку и не дай ему сожрать себя с потрохами, договорились? Лука был мокрым насквозь, как и все хорваты. Дождь не унимался. — Будет исполнено, кэп, — весело салютнул Максим ему. — Поздравляю с мячиком, можно подержать? — озорно сверкнул улыбкой. — Раз мы так болтаем откровенно, признавайся, Лука, у вас с Ковачичем дружба или больше? Гоналона несло без коньяка. И это было наслаждением, вот так, отпустить все дерьмо и быть собой. — Дружба, — пожал плечами Лука, — с Ковачичем точно. И усмехнулся, протягивая мяч. — Не там ищешь. Перишич. — Курво, — сочно протянул Максим на чистом хорватском. С хорватским матом он был знаком еще с 2011. — Ты был крут, дружище. Но, кажется, в августе мы встречаемся на поле, а? Без обид, но «Рома» сделает «Реал», — он засмеялся, вернул мяч. И добавил весело. — А потом забухаем. И тогда пьяным ты мне расскажешь все подробности. — Мечтай, — ухмыльнулся Лука в ответ и скрылся там, где поджидали журналисты. — А если его напоить и сфоткать в лифчике, то совсем-совсем все расскажет, — раздался над ухом Максима голос Виды, — не парься. Моя расстроенная физиономия была хитрым планом, чтобы уткнуться в прекрасные сисечки нашей Колинды, — заржал он. — Лифчик уже было, — улыбнулся Максим, снова прихватывая Домагоя за плечи. — Придумай что-то новое, ходячий креатив. А может, и мне пойти поплакаться и проверить, правду ли ты говоришь о декольте вашей президенши? — Тебе сисечки не положены, ты не играл, — захохотал Вида, — слушай, заскочу к жене, потом гулять, а потом обязательно зайду к тебе, честное слово футболиста. — И почему даже честному слову от тебя я верю со скептицизмом, — засмеялся Максим, похлопал его по плечу. — Гуляй, Блондинчик. Ты заработал свое право праздновать. А если не придешь ко мне, видео выложу. С моим признанием любви к Модричу, понятно? — он показал язык и со смехом быстро смылся, пока хорватов не накрыло цунами из журналистов. Вида появился в его номере поздно, но, что ни удивительно, почти трезвый. Глаза Домагоя горели. — Классно мы посидели. И на поле сражались до последнего, верно? Максим потягивал понемножку коньячок. Позвонила Клара, спросила, где он в такое важное время для Франции. Он абсолютно пьяным голосом сообщил, что бухает с ребятами, и что Мбаппе так напился, что танцует на столе. Она сказала, что он молодец, и отключилась. На ее фоне слышались пьяные вопли. Он скромно надеялся, что ей хватит ума не лазить по улицам, полным пьяных в хлам фанатов. Тогда он пошел в магазин рядом с отелем и купил коньяк, выбрал просто по цене. Самой высокой цене. Коньяк оказался такой себе, но Максим старательно его потягивал. Столько же денег отвалил. — Ну конечно, Дом. Ты был шикарен, — улыбнулся Максим, закрывая за ним дверь. — будешь коньяк? Правда, он ужасный и, наверное, наутро я умру, но надо выпить за ваше второе крутое место. Мои итальяшки-то вообще не пробились. — Нахер коньяк, — серьезно сказал Домагой, — мы можем потрахаться на трезвую голову хоть раз в жизни? — Ты поэтому нормально и не пил с друзьями за вашу победу? — удивленно покачал головой Максим. — Ты меня пугаешь своим таким этим серьезным настроем. Ты уверен, что это нужно тебе, Блондинчик? — Да. Серьезный секс с серьезными мордами. Я даже добыл ради такого случая вот это, — и Вида достал из сумки настоящий костюм-тройку с белой рубашкой. А потом заржал так, что слышно наверно было аж на всех двенадцати этажах, — но, кажется, нихера у нас не получится. — Я не понял, ты собрался сексом заниматься или жениться на мне? — округлил глаза Максим. — Разве в вашей стране разрешается иметь жену и мужа одновременно? — он рассмеялся, потом свел брови. — А чего не получится-то? — Не встал, похихикали и баиньки, — давясь смехом, сказал Вида. А потом с таким жаром впился в губы Гоналона, что ситуацию «не встал» рассматривать уже не пришлось. — Домагой, — протянул почти со стоном Максим прямо в поцелуй, с жадностью и страстью отвечая. Руки уже терзали футболку, чтоб добраться до тела Виды. — С женщиной это совсем не то, — прошептал он между поцелуями, лихорадочно раздеваясь и раздевая блондинчика, не контролируя ни себя, ни свою речь. — Сколько раз я думал: к черту, поеду в какой-нибудь гей-клуб, найду себе парня и трахнусь втихаря… в Риме меня ведь никто не узнает и… Я не мог не то, что снять кого-нибудь, я не мог думать ни о ком другом, кроме тебя. Ты, зараза, с того чертового дня в Лондоне навсегда занял мое сердце… но веришь, я, блядь, ни разу не жалел об этом… О том, что ты стал не моим — жалел и до сих пор, кажется, не избавился от тоски. Где-то засела внутри и не дает мне жить. — Ну не, я ее люблю и изменять ей не намерен, — Домагой уже стянул с себя трусы, — ну в смысле духовно, что ли. Она охрененная баба, и мне плевать, с операциями, липосакциями или че там у них для обмана мужиков. Короче, я ее не брошу, что бы журналюги не трепали. А тебя я люблю по-другому. Это и правда не сравнить. Тут Домагой опустился на колени и показал, что именно он никогда не сможет сделать жене по причине отсутствия у нее этого органа. Максим сквозь стоны удовольствия, пытался невнятно выяснить, на ком Дом тренировался уже, курво, и что если он не скажет, с кем он изменял «им», имея в виду себя и Ивану, то Гоналон проведет расследование и убьет всех обнаруженных… На этом со стоном он кончил, едва успев отстранить Виду и закончить рукой. Домагой хмыкнул, облизнул губы. — Я герой, походу получилось. А теперь вставай раком, чудила, потому что я уже больше не могу терпеть. — Я уже говорил, что ты, Блондинчик, романтик? — засмеялся Максим, — но помилуй, так нельзя говорить французу. А так: месье, не соизволите ли выставить вашу пятую точечку, чтоб я мог показать, на что способен, — он все же встал в требуемую позу, внезапно гибко выгнулся, поглядывая на Домагоя через плечо возбужденным взглядом. — Ну давай, герой, буду расплачиваться за всю сборную Франции. Трахни меня хорошенько и сильно, как давал моим соотечественникам на поле просраться. И неважно, что речь Максима состояла из дичайшей смеси английских, хорватских, украинских и французских слов. — Вся сборная Франции — это уже садо-мазо будет, а я не по таким вещам, — хорват уже выдавливал смазку на пальцы, — впрочем, помнится, я говорил, что с мальчиками ни-ни. — Сколько мы с тобой еще не пробовали, — улыбнулся Максим, — давай, не тяни, у нас времени только до утра. И до самого утра они почти не спали, лишь пред рассветом, усталые, задремали в измятой постели посреди хаоса, воцарившегося в номере аккуратного и чистоплотного француза. А потом Максим полетел в Рим тренироваться перед матчами МКЧ, а хорваты — домой, праздновать.

***

Когда Макс в составе Ромы вышел на поле против Тотэнхема он заметил в переднем ряду знакомую белобрысую макушку. Хорват, с трудом продирающийся к своему месту, аккуратно оберегая загипсованную ногу, радостно замахал костылем и наверняка свалился бы под сиденья, если бы его не придержали сердобольные соседи. Максим споткнулся от неожиданности, ведь они ничего такого не обсуждали с Домагоем, оставив все на самотек. Но то, что Вида был здесь, на первом из важнейших матчей в обновленной жизни Гоналона — это было приятно и невероятно здорово. Он помахал Домагою рукой, уже предвкушая, что они будут делать в роскошной и пустой квартире Максима. — Твой друг? — подмигнул ему Лоренцо, пробегая мимо. — Моя любовь, — отозвался Максим по-хорватски. Лицо итальянца вытянулось, но Макс уже погнал в гущу событий. Домагой был здесь. У англичан не было шансов.