refrain

Хосок и не представлял, что возможно начать ненавидеть утро четырнадцатого октября ещё сильнее, чем он ненавидел его до этого самого пробуждения. В голове сумрак и мрак. Даже раздражающие обычно солнечные лучи больше не раздражают. Всё это так тупо. Надеяться, что после этой ночи Хосок прервёт петлю времени и проснётся рядом с Чонгуком в Пусане — тупо. Пыль, плафоны, засосы, похмелье. Горячие руки Чонгука, на костяшках которых хочется оставлять поцелуи. Мечта набивать татуировки и надежда уйти из мира до того, как в сердце расцветёт надежда. — Идиот, — шепчет Хосок и торопится встать, не разбудив при этом Чонгука. Выключить телефон, собрать вещи, сбежать из квартиры до прибытия Сокджина. Всё это так привычно и обыденно, что Хосок делает это машинально, даже не задумываясь. Прохладный ветер обдувает лицо, Хосок пропускает автобус и бредёт пешком. Дома и деревья, и небо: всё смазывается в аляпистую картину. И мир вокруг, словно вышедший из-под кисти авангардиста, кажется непривычным, чужим и давящим. Губы, песок, море. Хосоку нечем дышать, он задыхается от переизбытка эмоций. Кажется, по его щекам текут слёзы, но он ничего не понимает. Лишь садится на корточки и сжимается, обхватывая себя руками. Сжимается, пока не становится достаточно маленьким. Ему жаль, что так он не сможет исчезнуть насовсем. Слёзы солёные, совсем как морская вода. Хосок вспоминает о поцелуях, и первые всхлипы всё же прорываются наружу. Бессмысленно и безнадёжно. Всё это неожиданное осознание собственной влюблённости крошит и выворачивает. Кто-то касается Хосоковского плеча, но это лишь бесит и злит. Этот день лишь очередной черновик, который завтра будет стёрт ластиком. Но Хосок никогда не сможет забыть прошлую ночь. А вот Чонгук никогда её не вспомнит.