История демонолога.

Лено. Красивое это место, север Хессы. Хесса – небольшое, но сильное государство, во главе которого стоит ковен магов состоящий из партий, которые называют ложами. Их всего три. Чёрная, Белая и Серая. Поэтому нападать на эту маленькую, совершенно не военную страну никто не спешит вот уже в течение ста двадцати лет. В Хессе нет даже постоянной армии, не говоря уже о флоте. Всю эту, в общем- то не нужную кучу смертников заменяет отряд из ста магов, сильнейших магов трёх сил. А в это время главы лож всё так же восседают на своих тронах в Триблте. Возглавить ложу может только высокий лорд выдающихся, магических способностей. На данный момент это: светлый Айро, тёмный Надари и серый Келл. Ну, уж если вам не понятно, то скажу вот что: Хесса — страна магов. Сильнейших магов. Их имена знает каждый добропорядочный житель Хессы и четырёх её провинций. Пятой является огромная, великолепнейшая столица, город мечты любого мага Дионии, трехликой богини покровительницы. Кстати, зовётся столица Дион именно в честь этого божества. Красотой архитектуры город может уступить разве что только эльфийскому Эрвэнэ, но ведь эльфийское королевство это и есть один – единственный город, других у них просто нет. Именно в Дионе прошла моя бурная юность, да… Но начал я говорить про север. Северная провинция делилась на три территории, принадлежащие Старшему Северному Лорду Трани, барону Гельф и родовой фамилии Трилл. Вот там–то я и родился, в семье ничтожного владетеля, но сильнейшего мага современности. Первого после главы Белой Ложи человека. Маменьку я совсем не помнил. А вот отца знал хорошо. Всегда, сколько себя сознавал, поражался, как плавится хмарь его глаз, когда он злится. А злился он в основном на меня. Ну ещё бы. Из–за какого-то древнего проклятия (проклятье было насплошь чёрным, а снимать его белым было не кашерно), все сыновья его законной супруги, то бишь моей разлюбимой мачехи, рождались без дара. Каково ж было его изумление, когда я, сын ничтожной наложницы, почти селянки (как мне потом рассказал один человек, леди Фаэрнэль была на четверть эльфийкой, причём тёмной, что оставляло бурный простор воображению) родился с уже проснувшимся даром. Я не знал, куда ушла мама, и ушла ли вообще, а может,она вообще умерла. Отец никогда не рассказывал об этом. Но тот факт, что мачеха меня невзлюбила, был налицо. Я как назло, рос таким одичало–запуганным, будто боялся людей. А миледи и её крысиный помёт тихо призирал, за то, что они позорят клан. Тот факт, что я из древнего, пусть и бедного рода, заставлял меня серьёзно относиться к учению и всякому его проявлению. Однако эта рано проснувшаяся во мне робость и слабость моего здоровья окончательно создали идеальную атмосферу для понукания меня и всяческих унижений со стороны родственничков. Отец никогда меня не защищал. Он просто растил существо, возлагая на ещё совсем маленького мальчика далеко идущие планы. Я это знал, но ничего поделать не мог. Родителя, как бы он не был жесток, я почитал за силу и знания, объять которые так сильно мечтал. Когда мне исполнилось десять, разница между мною и тремя старшими братьями стала такой резкой и почти неприличной, что меня перестали выпускать за пределы нашего имения. Ронд, Даимор и Нестер были похожи на своих родителей. От отца у них были серые глаза, а от матери тёмно каштановые волосы. И лишь у Даимора они были с проблеском золота. Мои же были белые, совсем белые, как иней. Они пышной, густо вьющейся гривой кутали мои плечи. Подстригаться я не любил. Глазами я пошёл не в отца. В мать. Зелёные, но не тот цвет изумрудной травы с золотыми прожилками, нет. Это были тёмные, насыщенные и глубокие глаза мага. Я ими очень гордился, к тому же они так выделялись на моём белом, точёном по-эльфийски лице. Я всегда знал, что не урод. Взгляды служанок, которые я ловил, да и что греха таить, высоких гостей (на балах домашний арест не сказывался, к великому моему сожалению). Как белый тщерг среди своих чёрных собратьев, как бельмо на глазу, или как пятно на балахоне Главы Светлой Ложи, примерно таковым было моё положение в семье. Думаю, отец придушил бы меня в колыбели, если бы я не был одарён. А я был одарён. И пусть моё тело было тщедушным и хрупким, пусть я в свои тринадцать выглядел на девять с натяжкой… Пусть. Зачем мне эта тупая физическая сила и рост великана, коими достоинствами обладали мои сводные братья? Смысл? Если во мне кипит и бушует сила куда более великая и могучая, чем их кулаки и мечи. Уже в пятнадцать я мог убить их, даже не прилагая к этому особых усилий. Я не любил Ронда, тихо игнорировал Нестера, но вот к Даимору я был искреннее привязан. Почему? Средний сын, со светло каштановыми, будто созданными из янтаря волосами, если его нагреть в камине и растянуть на тонкие, невесомые нити, с глазами полными воинского достоинства и спокойствия, этот образчик юношеской красоты всегда относился ко мне спокойнее братьев, и даже немного любил. Об этих его чувствах, я узнал одной паскудной, мерзкой ночью. Дело было так... По отвратительной слабости здоровья, я в своё тринадцатое лето очень сильно простыл, купаясь без спросу в холодном озере Ледролл. Горячка, смятые простыни и спонтанные выплески дара сделали меня опасным для социума. Ещё бы, вы представляете мага- недоучку, не имеющего возможности контролировать свои силы? Тем более если силы эти весьма велики… Отец был в бешенстве, и наказания я избежал только потому, что потерял сознание уже на второй минуте его чувственной, наполненной проклятиями и сравнениями нотации. За мной хорошо ухаживали. Но отнюдь не отличный уход нужен был мне в этот момент. Никто и никогда не скрасил бы моё одиночество. Поймите меня правильно. Я был мальчиком, прежде всего ребёнком, которому едва исполнилось тринадцать лет. И постоянное отлучение от братьев (да и от людей, в общем–то), пыльные книги и нравоучения отца… Единственной отдушиной были мои короткие минуты счастья, когда я удирал в ближайший лес, где мог часами болтать с тамошними волшебными обитателями. И практиковаться. А теперь, я был лишён и этого удовольствия в разгар дождливого, серого лета, а слуги, едва сделав всё необходимое, поспешно удалялись, страшась не столько юного, необученного мальца с даром, сколько леди Мариэллы, моей злобной мачехи. Я не очерняю её, сейчас, смотря на все эти детские переживания с высоты прожитых лет, я её даже немножко понимаю и чуточку жалею. Гордое женское сердце родовитой дворянки не переносило того факта, что ничтожная женщина смогла подарить её возлюбленному такого сына, которым бы он смог в будущем гордиться, а она – нет. Это больно и горько, а женщины никогда не отличались сдержанностью эмоций и характера, тем более властные дамочки из высшего света. Так, оставаясь в одиночестве после всех лечебных процедур, и ждал чего – то, чего и сам понять не мог. И вот, в один из таких вечеров, когда холодный, осенний дождь бился в крепкое стекло моего окна, а за ним сгущались густые, ночные тени, я лежал в полуосвещённой комнате (только жарко пылад камин) под тяжёлым одеялом, болезненно вдыхая пропахший горной смолой (лекарственный ингредиент) воздух комнаты, и страдал неизмеримым одиночеством, именно тогда я услышал скрип двери. На мгновение мне показалось, что это треснула ветка в камине, ну не мог я поверить, что кто–то пришёл меня навестить. Однако чёрная тень загородила отблески пламени. Я не боялся. Я знал, что успею применить заклятие раньше, чем человек поднимет свой кинжал. Но я его сразу узнал. Горло болело очень сильно, поэтому я только прохрипел что–то нечленораздельное, когда Даимор, присел на край кровати. Его пытливые, чуточку раскосые глаза смотрели изучающее и без злобы. Золотые, немного волнистые волосы мягко струились вокруг лица. Золотистая кожа, твердые, изысканные черты лица и по-девичьи пухлые губы. В будущем он обещал стать очень красивым мужчиной. Но, пока это был семнадцатилетней парень, на четыре года старше меня. Я лежал, ни жив ни мёртв. Лихорадочно пытаясь собрать мысли в кучку, что было трудно сделать в объятом сонной истомой и сражённом болезнью сознании, я понимал достаточно твёрдо только одно: его убить я не могу. Не могу и всё. Лежа, я смотрел на брата и не шевелился. И вдруг он сделал нечто, выходящее за рамки. Мои рамки. Мой мир рушился с каждым мгновением прикосновения его тёплой руки к моему вспотевшему лбу и всклокоченным, влажным волосам. Я напрягся, но он продолжал гладить меня, будто не замечая этого. И вскоре я успокоился. От него шла уверенная, спокойная сила. Он аккуратно помог мне сесть и так же молча протянул какой–то сосуд. Я взял его обеими руками и принюхался к его содержимому. Пахло мёдом. Я глотнул, и тут же в блаженстве прикрыл глаза. Саднящее горло успокаивалось. Выпив всё, я почувствовал, как глаза мои налились свинцом. Он аккуратно укрыл меня и подоткнул одеяло. А затем неслышно ушёл, и только дверь скрипнула также, как и когда он входил. Я остался один, ловя за хвост уже почти потерявшуюся в дурмане тепла и спокойствия мысль о том, что может быть, мне всё это только приснилось? Так у меня появился друг, человек которого я не забывал никогда. И он обо мне тоже. На людях всё было по-старому. Но я ждал каждый день, ждал полночи. Когда мой старший брат придёт ко мне в комнату и сядет у моей кровати. Расскажет, что-нибудь интересное и захватывающие, и возможно, потреплет меня по волосам. Диамор никогда не завидовал моему дару. Он пожимал плечами и говорил, что всем в своей жизни доволен. И мною тоже, и что искренне не понимает, причём тут различия крови и ауры. Он был тем, кто заступился за меня после одного случая… Возможно только благодаря ему я вылез из этого дела относительно «сухим». Грандиозный бал – приём в честь тридцатилетия братца Ронда. Я был одет в струящийся камзол, высокие сапожки поверх кожаных чёрных штанов. Волосы я откинул назад. Вполне стандартный набор юноши из богатого дома. Стоял себе, никого не трогал, так сказать «маскировался под толпу» как вдруг ощутил вальяжное прикосновение к собственной кхм… Попе, да. Я аккуратно повернул голову и встретился с пьяным взглядом, какого–то вельможи. — Ты такой сладкий мальчик, – шептал мне пьяный изувер, продолжая гладить и лапать причинное место. – Пойдём со мной…. Малыш… — когда скользкий, холодный язык обслюнявил мне ухо, я едва сдержался. Но сдержался же! — Дяденька, – прошипел–прорычал я. – Я не шлюха! Я сын господина… — Поговори мне ещё... – его лицо стало жёстким. Оно и в «нормальном» состоянии не блистало красотой, а тут ещё и стало похожим на звериное рыло. Отвратительно! — Отвалите! – сошёл на грозный рык я, стараясь при этом, опять же, не выходить за рамки приличий. Но он схватил меня за руку и быстро уволок. Кричать я не смел. Если сорву церемонию, отец меня прибьёт. Я с этим гадом там, в коридоре разделаюсь… Пока я представлял, как я буду убивать это отродье, он притащил меня, в свою комнату судя по всему. Завалил на кровать и принялся целовать моё лицо, а потом и вовсе, полез в губы. Языком, ага. Ну, я и укусил его. Как следует, до крови. Он взвыл и замахнувшись ударил меня по лицу. Удар пришёлся на губу, и я почувствовал, как она треснула. Трехт! — Ну, сученыш, — рычал этот гад, рвя на мне мой камзол. Я, от ярости и боли обезумел, и почти закончил читать заклинание, когда дверь распахнулась. Сильная рука оттащила от меня человека. Я взглянул почти невидящими за пеленой ярости глазами в сторону истово бьющего моего обидчика… Брата. Роскошный сапог Даимора впечатывался в лицо дворянина. Вскоре оно стало похоже на окровавленное месиво. Запах крови стал невыносимым и гул в ушах медленно унёс меня на своём гребне куда – то в даль. Папенька был в ярости. Ещё бы, избитый братом и почти приконченный посланной волной (заклинание я хоть и не закончил, но значительная часть всё же была направлена в обидчика) дворянин оказался важной шишкой при дворе Серой Ложи. И, к моему немалому изумлению, Даимор принял почти всю вину на себя. Отец приказал ему убираться вон, а я получил строгий выговор. Наверное, тогда, у отца впервые зародилась дума отправить меня учиться в Дион. Я тогда и помыслить не мог о том, чтобы учиться в ВМА (Высшей Магической Академии). Но моё расписание с того дня стало ещё заполненней. Я стал изучать теорию и основы сложнейшей белой магии. Но меня каким–то образом тянуло к чёрной. Я любил хаос с его необузданной властью над стихиями, эрологию (наука о всевозможных видах порока и контроля над сознанием обитателей Шиэна) и да, некромантию с демонологией в том числе. Что мне это давало? Урождённый я был светлый маг. Светлый во всех смыслах этого слова. Тёмным я стал много позже, но не об этом сейчас. Пока я только тайком, от отца в первую очередь, таскал запретные «чёрные» книги и ночами жадно вчитывался в каждую строчку. Что делали эти самые книги в библиотеке светлого мага до сих пор остаётся для меня покрытой мраком загадкой. Ну и пусть её. Зато, я будто знал, что нужна мне будет эта «непристойная» магия, нужна, хотя пока использовать её я не мог. Став ещё на год старше (дело шло к пятнадцати годам) я начал постигать сложнейшую науку – зельеварение. Теперь с ночи до утра я бродил по окрестностям обширного имения, и собирал редкие травы и корешки. Ещё один плюс, огромный плюс. Отец такие мои стремления поощрял в меру своей суровости, ругал реже, да и вообще, старался не замечать, что с каждым днём я становлюсь всё больше похожим на НЕЁ. А брат… Брат, спустя ещё один год уехал в ВВА (Высшая Военная Академия). Я остался один. Писал ему длинные, полные тоски письма. Получал короткие, но тёплые ответы. А потом он неожиданно написал мне письмо, в котором разъяснял значимость образования и поручал донести эту самую значимость до отца. ВМА, вот про что он мне написал. И следующим утром, проникшись его словами об учёбе, я направился к отцу в кабинет. Отец принял меня как обычно – с прохладой. Я тут же выложил ему всё что думаю. Он долго и пристально смотрел мне в глаза, а потом откинулся в кресле и сказал «Я подумаю. Ступай». Я ничем не выдал в тот момент своего торжества. Учтиво поклонился и вышел с каменным лицом. Лишь оказавшись у себя в комнате бросился к столу- бюро, писать ответ Даимору. Стоит ли говорить, что мне был известен ответ этого « я подумаю»? Так я и «ступил» в стены Академии. Ох, и хлебнул же я там соли!