Это любовь

Я лишь пытался жить тем, что само рвалось из меня наружу. Почему же это было так сложно?

Юнги бесит. Бесит этот самодовольный пацан с ахуенно-пухлыми губами, шелковым голосом и глазами-щелками. — Блять, — шипит художник и тушит сигарету об пепельницу. «Ты слишком неправильный для художника: материшься на чем свет стоит, стиль слишком безвкусный, вечно проебаный вид. Но должен признаться, что талант определенно есть. Талант быть недовольным всей своей жизнью». С какого это хуя какой-то жалкий первокурсник юридического имеет право так говорить? Но, однако, сессия сама себя не сдаст, и Мину надо закончить работу — хочет он этого или нет. Да и если признаться, пусть этот парень и заноза в заднице, но эта заноса с неплохими бедрами, даже грех жаловаться. Настойчивые звонки в дверь говорят только об одном: Пак Чимин изволил появится, правда с опозданием, но изволил же? Уже хорошо. — Слушай сюда, недоразумение, — терпение конкретно заканчивается и Юн уже хочет избить этого мелкого затворника палитрой, а после еще и мольбертом. — Мы еще вчера обсудили что и как, всмысле ты не хочешь? — Я не хочу сидеть на холодном полу, полуобнаженным, да ещё и перед тобой! — Я просто прошу расстегнуть рубашку и немного спустить ее с плеч! — Не повышай на меня голос, я тут только потому что тебе что-то надо, а не мне! Ну и потому что Сокджин-хён попросил тебе помочь. Юн устало потер переносицу: — Просто сделай это и посиди пару часов спокойно, чтобы мне хотя бы начать, а завтра мы продолжим. Я о большем не прошу. — Ладно, — Пак обиженно надул губы и сел на пол, расстегивая пуговицы рубашки и чуть припуская ее. — Господи, ты устроил мне получасовую ругань из-за шрама на плече? — Да, из-за него! — Вспыхнул младший. — Я его стесняюсь и что с того?! Блондин подошел к парню и сел перед ним на корточки: — Этот шрам ничего не означает, ты и так красивый, с ним или без него, не важно. — Ой, захлопнись, — Пак фыркнул и отвернулся, покрываясь лёгким румянцем. — Иди уже, начинай, пока я не передумал. — Спасибо, — от художника не ускользнуло это трогательное чужое смущение и он довольно улыбнулся. — Спасибо на хлеб не намажешь, с тебя ужин. Ладно, возможно, этот ходячий кусок сексуальности и детского смущения не так уж сильно и бесит. В определенные моменты.

***

С каждым приходом этого капризного парня, на лице Мина расцветала мягкая улыбка и просыпалось вдохновение, вместе с неимоверным желанием продолжать творить. Да, без закидонов и сдвигов Чимина, естественно, не обходилось, но, Юнги, кажется, даже привык и максимально спокойно реагировал на них. Что поделать, если по-другому никак. С каждым уходом младшего из квартиры, у художника внутри теплой патокой внутри расплывалось осознание того, что он снова завтра придет; снова капризно надует губы; снова будет очень мило, в какой-то детской манере, качать права — и это радовало. До неприличного радовало. Ожидание следующей встречи не давало покоя, Юн пытался не обращать внимание на это чарующие волнение внизу живота того, что он снова увидит этого блядски красивого парня: его подкачанную грудь, пресс, не очень широкие, но сильные, заставляющие восхищаться, плечи, и шрам на бронзовой коже, что предавал каплю особенности, изюминку, так сказать. Когда у Юнги проснулся фетиш на гордых фиф? Он не знает, может, и не узнает, потому что незачем. Ему нравится данное расположение событий и менять ничего не хочется. Совсем. А когда работа была окончена — Юн даже как-то разочаровался, что придется прощаться. Но, снисхождение сошло с небес в виде претензии по типу: «Ахуел? А ужин?», и он лишь театрально вздохнул и сказал младшему собираться, хотя внутри отклики радости били по искалеченному сердцу. — На самом деле, вышло очень даже красиво — кажется, насильно выдавил из себя Пак и отвел взгляд на витрины магазинов, что были увешаны табличками, оповещающими, что заведение закрывается — уже поздний вечер. — Тебе заплатят за эту фразу? — Придурок, я серьезно! — возмущается парень и пихает художника в плечо. Юнги хрипло смеется и треплет Чимина по волосам, потому что: ну что за прелесть? Он похож на маленького недовольного цыпленка. Ужин прошел на отлично и оба остались вполне довольны проведенным временем — особенно Юн. Но его мучал один маленький вопрос, который он собирался все-таки задать к концу прогулки. Джин-хен говорил, что Пак хороший малый, только вот с поведение какие-то проблемы — хотя, это даже мягко сказано, «проблемы». — Я замерз, — как бы, невзначай бубнит Чим и смотрит на старшего с каплей призыва. Мин снова хмыкает, снимая с себя кожанку и накидывая ее на парня: — А не боишься в «безвкусице» ходить? — парирует он и достает из карманов джинс пачку сигарет, позже закуривая. — Просто. Замолчи. Блондин весело посмеивается и делает затяжку, выдыхая клубок дыма и наблюдая за тем, как он растворяется в воздухе. — Блять, да брось эту дрянь, — Чимин забирает сигарету из чужих рук и брезгливо выкидывает ее в сторону. — Ненавижу запах курева. Все оставшееся время они шли молча. Но эта тишина не была пропитана напряжением, она царила спокойствием, что делало этот вечер еще лучше и приятнее. — Чимин, — Юнги остановился у подъезда младшего. — Я могу задать вопрос? — Только быстро, я домой хочу, — Пак мысленно улыбнулся тому, как художник замялся и дал ему немного времени собраться с мыслями. — Я не хочу обидеть или что-то в этом духе, но: почему ты себя так ведешь? Ты же хороший, я вижу, точнее чувствую. Мы провели вместе около двух недель и мне хватило этого времени, чтобы понять какой ты на самом деле. То есть, я хочу сказать, что тебе не обязательно надевать маску этого эгоизма, понимаешь? Парень опешил от такой тирады и немного смутился, сжав край кожанки пальцами. — Я… Понимаешь, что если я буду показывать свои настоящие чувства — ими все будут пользоваться. Люди стали такие злые и жестокие, — Чимин спрятал взгляд за челкой и сделал паузу, судорожно сглотнув вязкую слюну. — А может, они всегда были такими, но я этого не замечал под своими «розовыми очками». — Эй, только не смей плакать, — Юн дернулся и подошел ближе, взяв младшего за подбородок. — Надо же, не думал, что смогу так тебя растрогать. То, что я сейчас вижу — это настоящий ты, не теряй этого в себе. Да, может быть сложно: предательства, обиды, колкие слова, что могут задеть. Но если ты будешь всех так отталкивать, то не сможешь найти кого-то, кто будет дорожить тобой. Запомни, Чим. Юнги тепло улыбается и заглядывает в глаза напротив, что наполнились влагой. — Я ошибался в тебе, хен. Пак обхватывает маленькими ладошками лицо старшего и робко, почти невесомо касается губами чужих губ: — Спасибо, — шепчет он и утыкается носом в шею Мина, получая в ответ объятия. — Позволь мне дорожить тобой, малыш.

***

Блондин недовольно жмурится от яркого света и хочет закрыть глаза ладонью, но его останавливают трубки капельниц. Он поднимает голову, осматривая помещение: вокруг светло, белые стены, различные препараты на прикроватной тумбе, пищащая аппаратура, и его любимый парень, с коим он встретился взглядом. — Какого хера? — мычит Юн и откидывает голову на подушку, чувствуя слабость во всем теле. — Юнги! — Пак вскакивает со стула и подходит к старшему, кладя руки на щеки. — Блять, ты жив. Я так переживал, думал, что опоздал и потеряю тебя, — он целует парня в губы и отстраняется, вытирая рукавом халата, выступившие слезы. Вроде бы вот он, Мин, лежит в этой койке, бледный, измученный, но, зато, живой. И большего не надо, лишь бы все наладилось. Но, одновременно, Чимин готов взорваться от гнева на него. — Зачем ты это сделал? Ты хоть понимаешь что я чувствовал, когда нашел тебя в ванной, истекающего кровью?! — Пака начинает потряхивать от злости, что граничила с самой настоящей истерикой. — Сука, а если бы я вернулся домой тогда поздно и ты бы был мертв?! Ты единственный, кто смог разглядеть во мне что-то хорошее; кто полюбил меня сквозь отвратительное поведение; кто исправил меня. Юнги хочется убежать прямо сейчас, потому что его малыш не заслуживает такого морально слабого парня, который хотел избежать проблем, таким жалким способом, как суицид. Уход из жизни от своих же рук — это максимальное проявление слабохарактерности. И Мин проебался, конкретно проебался. — Я тебя так сильно люблю, пожалуйста, не бросай меня никогда, — Чимин продолжает утирать кулачками слезы с щек и сердце старшего рвется на куски, потому что во всем виноват он, во всем. — Я такая тряпка, Чимин. Не смог справиться со своими эмоциями, проблемами, мне так жаль, что я сделал тебе больно. Я лишь хотел жить тем, что само рвалось из меня наружу. Но это отправило меня на самое дно, я не способен быть кем-то надежным для тебя, извини меня. Чим берет старшего за руку и переплетает пальцы, грустно улыбаясь: — Нет, я буду рядом, Юнги. Мы справимся.

***

Юнги признался Чимину, что не смог выдержать давления. Его брат нуждался в лечении, денег, которые блондин выручал за свое творчество не хватало. Пришлось влезть в долги. Серьезные долги. И, когда, в самый нужный момент, самый родной человек нуждался в Мине большего всего: он глушил свои проблемы алкоголем. На похороны Юн не смог прийти, ему не хватило мужества и силы воли. Проблемы набирались как снежный ком. Алкоголь не помогал, а рядом был знакомый парнишка, что предложил перейти на что-то более серьезное — наркотики, и художник согласился. Он все больше и больше начинал ненавидеть себя за все, что сделал. Перекладывать хотя бы часть содеянного на плечи Пака он не давал сам себе, потому что парень не заслужил всей этой грязи, что начерпал старший. Все, что рвалось наружу из души блондина, копилось днями, неделями, почти месяцами и психика просто не выдерживала. Почему же это так сложно?

***

Люди не способны переживать тяжесть утраты в одиночестве, они не способны утаивать в себе всю боль, что рвет грудную клетку: ломает ребра, разрезает кожу изнутри, потому что они слишком слабы для этого. Но кто-то цепляется за светлый кусок надежды, а кто-то безнадежно теряется в себе и им не помочь, если они сами этого не хотят. Люди должны научиться делиться своей болью с теми, кто поможет, иначе все светлое внутри них угаснет и когда-нибудь придет небытие.