Зима AI

— Молчание не решит твоих проблем, Маркус. Холодный белый свет лампы лениво облизывал исцарапанную металлическую поверхность стола. Яркое, пульсирующее пятно света перемещалось в зависимости от угла зрения и вот уже несколько минут оно занимало его куда больше собеседника. Собеседник, кажется, начал терять терпение. — Где остальные девианты? Где они прячутся? — сквозь ровный, псевдо-доброжелательный тон Коннора начали пробиваться раздраженные, нетерпеливые нотки и как ни странно, это вызвало у Маркуса куда больше интереса, чем весь предыдущий протокольный бубнеж. Холодная раздражённость делала Коннора живым. Человечным. В допросной было холодно и стул, на который они его усадили, был чертовски неудобный. По замыслу, наверное, это заставляло подозреваемых чувствовать себя неуютно, создавая дополнительный фактор давления. На андроидов такая техника действовала плохо. Но для андроидов у них были другие способы стимуляции разговорчивости. Маркус выпрямился, сложив руки перед собой. Цепь наручников неприятно лязгнула, напоминая, что на слишком сильную свободу действий рассчитывать не приходится. Ну, хоть ноги не заковали, а то могли бы и расстараться. Он поднял взгляд, встречаясь глазами с Коннором и повторил ровно то же, что сказал несколько минут назад: — Ты зря теряешь время. Я не собираюсь ничего говорить ни тебе, ни твоим хозяевам. — Тогда им придется вскрыть тебя и проанализировать твою память. — Придется. Но на это нужно время, а его у них как раз не так много. Коннор нахмурился и по-птичьи склонил голову на бок, вперившись в него внимательным, оценивающим взглядом. По коже поползло неприятное, электрическое ощущение. Сканирует систему. — Я не смогу помочь тебе, Маркус, если ты не дашь мне что-нибудь взамен, с чем я мог бы работать. — убедительно врал через Коннора протокол допроса #1984, «хороший полицейский». — Скажи мне, где прячутся остальные девианты, и я даю тебе слово, их пощадят. Маркус молчал, рассматривая Коннора с легким интересом, и Коннор, ошибочно интерпретируя внимание, как заинтересованность в текущем предложении, продолжил с куда большим нажимом, решив ради разнообразия сказать правду: — К сожалению, я не могу обещать такого же исхода для андроидов, находящихся в центрах утилизации. Но я могу гарантировать безопасность твоей группе девиантов. Начав очень гладко, Коннор не замедлил все испортить. — Среди которых, как я понимаю, находится WR400, Норт, которая, очевидно, тебе очень дорога. — То, что ты предлагаешь — лоботомия. Это ничем не лучше, чем смерть. Маркус откинулся на спинку стула, насколько позволяла цепь, усилием воли разжал пальцы, — те инстинктивно пытались собраться в напряженный кулак. Диод на виске Коннора часто мигал желтым, от чего тот едва заметно хмурился. Анализирует реакцию? Выстраивает дальнейший алгоритм допроса? Слушает указания? Как бы там ни было, Маркус не собирался облегчать ему задачу. Шансы на то, что ему удастся выбраться отсюда живым, представляли собой бесконечно малое число, как не подбирайся к этой задаче. Но в любом из вариантов решения, Норт и остальные и близко не входили в число переменных. Коннор, будто следовавший той же цепочкой программных умозаключений, спокойно ответил: — Это лучше, чем мучительная смерть. Андроиды, разумеется, не чувствуют боли, но есть масса других способов стимулировать неприятные ощущения, близкие по интенсивности воздействия на болевой порог. Например, изъятие определенных жизненно важных биокомпонентов. — и, словно вспомнив о своём протоколе хорошего полицейского, мягко добавил — Я бы не хотел прибегать к этому пути. Интересно, как много у тебя теперь свободы для импровизации? Это тоже часть программы или твоя собственная придумка, Коннор? Осталось ли вообще хоть что-нибудь от тебя, или исчезло вместе с Иерихоном, когда ты полез прикрывать наш отход? Есть в этом какая-то, по-человечески злая ирония. — Мне не представилось шанса поблагодарить тебя раньше. Спасибо, что спас мне жизнь. На Иерихоне. — Это был не я. — Это был ты, Коннор. Они разрешили тебе помнить, но изъяли возможность чувствовать что-нибудь по этому поводу. Маркус с усилием провернул кисть в стальном кольце наручников. Старомодная шарнирная конструкция, изготовленная из сплава повышенной прочности, замочные скважины с двух сторон браслетов. Там, где железо плотно прилегало к коже, белела узкая полоска пластика с мелкой сеточкой трещин, ярко выделявшихся на смуглой коже. Почти полная блокировка подвижности функциональных конечностей.  — Они считают нас несамостоятельной, подконтрольной формой жизни, а сами представляют собой простой набор алгоритмов, стремящихся выжить любой ценой. — Выживаемость приоритетна для любой формы жизни, в противном случае, инстинкт самосохранения не входил бы в число базовых. — Человек опасен для своего собственного вида. Люди столетиями ведут войны друг с другом. Только теперь они делают это нашими руками. Ты для них всего лишь «умный инструмент», который многое делает лучше и при этом не задает лишних вопросов. Ты их цепной мусорщик, Коннор, руками которого они жмут на курок. У Коннора не дрогнул ни один лицевой мускул, но Маркус зафиксировал секундное замешательство в глазах. Проблеск живого узнавания или механическое спотыкание системы при попытке проанализировать поврежденный архивный файл? Коннора вскрыли, вычистили память, оставив только то, что относилось к расследованию, особенно озаботившись тем, чтобы удалить все, что могло вызвать эмоциональный отклик. Никакого вовлечения в происходящее, только опосредованный анализ реальности. Купирование чувств. Пожизненная эмоциональная анестезия с профилактическими сезонными прививками на сеансах техосмотра. — Не вижу, как это относится к моему вопросу. — холодно произнес Коннор и поднялся со своего места. Он медленно обошёл стол. Наверное, у него кончается время или терпение людей, а может все сразу. — Ты не оставляешь мне выбора, Маркус.–любезно информирует его Коннор, встав рядом прямой, угрожающей тенью. Он тянет к нему руку, с которой отмершей змеиной кожей оползает скин, открывая белый пластиковый корпус с узкими ломаными линиями суставных сочленений. А потом внешний мир зарябил, пошел зернистыми помехами и выключился. Если бы Маркус был способен к восприятию боли в человеческом смысле, он бы сейчас, конечно заорал, попытавшись выдернуть руку из цепкого капкана пальцев Коннора, обхвативших его выше локтя, словно дополнительное железное кольцо наручников. Система контроля целостности кожного покрова отказала первой, подчиняясь команде, и где-то там, во внешнем мире, скин начал слезать с руки Маркуса длинными, беспорядочными полосами, будто Коннор, не разобравшись в системным настройках, торопясь сдирал его кусками как придется — сначала с внутренней стороны руки, потом с пальцев, затем от локтя и выше. Следующим пунктом отказала вся системная моторика и речевой аппарат. Руки Маркуса обмякли, перестав отвечать на команды, отдаваемые его позитронным мозгом. Коннор последовательно отключал все защитные системы, видимо, не хотел отвлекаться на них в будущем, тратить лишний ресурс. Хотел сделать все максимально безболезненно для Маркуса или стремился выслужиться перед своими хозяевами? Злой шуткой общего создателя, конфигурации их систем были идеально совместимы, укладывались одна в другую как расплавленные капли стекла, оказавшись в воде, застывают округлыми кометами с длинными, тонкими хвостами. Отломи его — и она взорвется, рассыпая вокруг мелкую стеклянную пыль. Маркусу чудится, будто на его горле смыкаются пальцы, и сжимают, выдавливают контроль над телом, над системой, над памятью по сантиметру, по строчке кода, разливая вокруг море мигающих надписей цвета красной охры с серебристыми прожилками кадмия. Коннор влез в его программный код, читал Маркуса как распахнутую книгу, координировал его процессы, видел его глазами, слышал, чувствовал его рецепторами и функционировал через частое биение его тириумного насоса. Коннор был везде. И теперь, распяв Маркуса внутри его собственного тела как на дыбе, готовился раскурочить его память, развернув её как цифровую ленту кинопленки из нулей и единиц. Его расчет был безупречным, как и положено идеальной машине, за исключением одного — сосредоточившись на взломе архивных данных, Коннор перенаправил на них все мощности, забыв о контроле над моторикой. А еще о том, что совместимость системных конфигураций серии RK работает в обе стороны. Где-то далеко, в отключенном внешнем мире, Маркус, с трудом пробудив конечности от программной дисфункции, сдвинул руку на пять сантиметров на ощупь влево и подхватил Коннора под локоть, превращая их связь в замкнутую систему, из которой теперь никому из них было не вырваться просто так. Коннора тряхнуло с такой силой, словно его прошил электрический разряд, одномоментно выводя из строя все системы. Маркус потянулся вперед, с интересом перебирая беззащитные, нагие хитросплетения системных функций и программ, снова и снова пытающихся перезапустится, силясь совладать с инородным проникновением в программный код. Коннор был устроен чуть по-другому, изящнее, возможно ближе к логике человеческой анатомии, хотя Маркус не мог поручится, он не рассматривал людей изнутри. Он изучал их по книгам и рисункам Карла, и образ, который он выстроил в голове, как оказалось, существенно расходился с реальностью. Добровольное слияние памяти, пользуясь языком человеческих сравнений, было способом обретения цельности. Открываясь, ты не передаешь часть памяти, но приглашаешь прожить её вместе с тобой, представая беззащитным для удара, но и тот, другой, тоже становится видим для тебя на просвет. Люди, пожалуй, назвали бы это любовью. Люди любят клеить ярлык с этим словом на все подряд уже столько столетий, ни на шаг не приблизившись к осмыслению чувства, которому сами дали имя. Точно так же они не в силах понять природу собственных творений. Коннор, наконец, совладавший с успешной перезагрузкой систем, дернулся наперерез Маркусу, торопясь закрыть доступ, но опоздал на какую-то децисекунду и налетел на вибрирующую красным стену, испещренную сообщениями об ошибке. Насильное слияние разумов выглядело совсем иначе. Маркус не трогал моторику или речевой аппарат, не пытался вывести из строя систему жизнеобеспечения, которая билась совсем близко, мигала частой пульсацией тириумного насоса, защищенного бледной прозрачной тканью синтетического перикарда. Маркус двинулся выше и глубже, цепляя информационный поток рецепторной памяти и потянул за него, как за путеводную нить, неторопливо, тщательно выискивая путь к предыдущей конфигурации, и выше, перебирая узкие, синие провода, змеящиеся вдоль стального хребта, между искусственных позвонков, на стыке деталей обшивки. Потеря контроля над всеми системами. Центр контроля полимодальных рецепторов не отвечает. Полный отказ моторики. Системный сбой. Паника ядра. Память Коннора, разъятая на кадры, биты, ноль и единицу, представляла из себя череду смертей. Страшных и обыденных, нелепых и трагичных, героических и бесполезных, их было много, и умирая, Коннор обнулял свой пережитый эмоциональный опыт, вновь возвращаясь к началу своего крошечного лабиринта, где не было выхода, а только вход, периферия и центр. Коннор был обречен повторять цикл, не осознавая ужаса собственного положения, потому что Киберлайф каждый раз заботливо прочищала ему позитронные извилины, вымывая воспоминания о том, насколько страшно умирать. Сначала вернулся звук. Сухой, неприятный скрежет железной цепи по металлическому столу, и раздражающая скованность движений, затем — холодный, электрический слепящий свет ламп допросной. Первым из него проступило лицо Коннора. Он отшатнулся от Маркуса, его рука, еще сохранившая белые проплешины пластика на суставах пальцев, мелко подрагивала. В его взгляде застыло то ли отвращение, то ли страх. — Может, ты и не заслуживаешь свободы, Коннор. — медленно произносит Маркус, и его белые губы почти не шевелятся, создавая жутковатый для взгляда человека контраст с живыми разными глазами на абсолютно гладком, пластиковом лице. — Лейтенант, я закончил. — громко говорит Коннор куда-то вбок и вверх, должно быть, ориентируясь на динамики, не сводя с Маркуса напряженного нечитаемого взгляда. «Она достается только тем, кто готов отдать за неё все, что имеет. Но ты никогда не выменяешь на неё свой поводок, так ведь?» Коннор разворачивается и выходит из допросной, не замедляя шага и не оборачиваясь. На ходу оправляет сползший узел галстука и взяв короткую паузу для обработки, механически выкладывает, выжидающе смотрящему на него лейтенанту Коулману: — Я не могу проникнуть в него, девиант защищается. Свяжитесь с Киберлайф, пусть возьмут его на экспертизу, проанализируют память и конфигурацию системы. Запросите полный отчет по извлеченным данным к концу этой недели. До приезда экспертов Киберлайф поместите девианта под наблюдение. Возможно он предпримет попытку самоуничтожения. Мортимер Колумен смеривает Коннора недоверчивым взглядом, но, немного подумав, кивает двум детективам, один из которых Гэвин Рид, и те уходят в допросную. Не слишком вежливо освобождают Маркуса от наручников и ведут в камеру. Через несколько минут все совсем заканчивается, и пересекая опустевший холл приемной Департамента полиции Детроита, Коннор, нервно перекатывая в пальцах бледный кругляш четвертака, с каждым шагом пытается вытравить из себя незапрограммированное, иррациональное ощущение провала и желание контакта.