ГОРЯЧ И ОПАСЕН!

      Хор: — Товарищ-Брин! Наш всесильный пародист и шифровщик максимального уровня, знаток нцух и всех канонов! Мы не нуждаемся в вашей искрометной КритеГе. Мы давно уже поняли, что вы одержимы гейскими письками. Съебите с Бройлера, вы заебали. Или скажите своим питомчатым башкотрахам читать работы дальше первой главы. Это вы с вашей вахтерщиной смотритесь смешно, уж повертье. Семеро одного не валят. А мы к вам не лезли. Здорово, правда? Вроде бы ничего не изменилось. Тот раз начался с монорельса. Теперь здесь целый поезд. Серость. Но вот то, что нигде не звучит отчаянное: «Я хочу этот попку!» радует как ничто на свете. Брин — молодец, на брифингах и общих собраниях мог донести эту мысль только одним взглядом. Тем самым, от которого мурашки ползли по тому самому месту, что тот мечтал оприходовать, начиная с первой встречи. Полуголый и не совсем пришедший в себя ученый, перевязанный с ног до головы изолентой, был одним из самых желанных снов сотрудников Черной Мезы. А вот сейчас… Если бы какой-нибудь посторонний внимательно рассмотрел его лицо, то вряд ли бы подумал, что данный человек имел хоть какое-то отношение к теоретической физике, и уж точно не заострил внимание на том, что это целый доктор философии. Морда, как кирпич, на который скорой рукой были нанесены глазки и ротик. Найти бы сейчас того, кто начнет изливать ему душу, как единственному собеседнику. — Я не видел, как вы зашли в этот поезд, — с опаской проговорил человек, сидящий чуть поодаль. Фримен повернулся к тому все с тем же необъяснимым выражением лица, пытаясь припомнить, какая часть слова «Не хочу-не буду» была не ясна Джи-Мэну. Можно было бы и порефлексировать полчасика, пока не прозвучит «стоп-машина», но волновал его по-прежнему только один вопрос. — Где. Мой… Ломик? Гражданин, округлив глаза, в ужасе отшатнулся от него, придумывая для себя занятие, лишь бы не привлекать внимания. Тем временем очнулась внутренняя связь. Довольно придурковатый голос оповестил: — Уважаемые пассажиры! Приветствуем Вас на борту Бройлера 747. Командор желает Вам приятного полета. Фримен потер голову. Он ведь был точно уверен, что это монорельс.       Панды Сексуальных Изнасилований: — Брин, на наш взгляд, если человек мизагонист, то он любит давать другим мужикам в жопу, потому что иначе ненависти к противоположному полу не объяснить. А то, что ты водишь писькой каждой бабе из рассказов по губам, говорит о том, что когда-нибудь тебя затолкают в эцих лет на 15 по рецедиву. Согласия никто не давал. Мы относим себя к мизандристам, потому что по УК блудным воровством может промышлять только мужеполые особи (а нам потом ебись с протоколами), а бабы могут только в действия развратного характера. По сути менты являются человечками в синем, такими же инопланетными и не имеющими ни пола, ни ориентации, которым было бы заебись, рождайся люди сразу дохлыми. ФЗ о погребении — лучшее чтиво, на наш взгляд. Телепортировать его решили тут же. Сопротивляться было бесполезно. Дальнейшие впечатления почти не отложились в памяти. Что там было? Кажется, Брин, доктор Кляйнер, Алексис… Илай… Ну, слава науке, хоть на улицу выпустили. Фримен, припоминая лайнер, в котором оказался по ошибке, даже и не удивился подобному. Единственное, что его выводило из себя и до этой минуты, так это трескотня Барни, который словно и не слышал его озлобленного шепота: — Ломик…? Кляйнер встретил приветливо. Замечая на его лице всю ту же знакомую широченную улыбку, Фримен поежился. Барни настойчиво уговаривал гостя подсобного помещения, на скорую руку преобразованного под лабораторию, примерить новый костюм, но Гордон отнекивался. Смотрел на пятую модель с недоверием, словно подозревая что-то недоброе. Как будто бы машина может иметь мнение. Да и зачем, спрашивается, доктору философии нужна защитная броня, когда каждую пулю, попавшую в его сиятельный зад, он может принять чисто философски. Например, не обращать внимания или просто сказать: «Я британский ученый. С этого дня пули не могут причинить вреда». К тому же, аномалии, с которыми Гордон познакомился довольно близко, открыли в нем особые силы. Неподвластные никому! Он скрывал это ото всех долгое время, но надеялся в скором времени порадовать каждого. Не секрет, что и у ученых могут быть пагубные пристрастия. Фримен обожал слэшеры. И как любой в душе завистливый и отчаянный исследователь прекрасно знал, что Брин мечтал о его заднице не просто так, хоть и шифровался довольно искусно. Гордон, нарочно похрапывая на рабочем месте, в тайне смог воплотить свою давнюю мечту. Он стал Байонеттой. Правда, не той самой Байонеттой, которая, скинув с себя одежду, порубит в фарш каждого своими волосами, а той самой Байонеттой, которая, сняв с себя штаны, уместит, смачно срыгнув, в своем анальном отверстии целый железнодорожный состав. Если, конечно, это понадобится… Ламарр, которая тем временем тихо прокрадывалась мимо, нагнетала еще больше. Знал бы Фримен почему. Ведь примерно через час, жмурясь и стараясь забыть о стыде, он успокаивал себя: «Это всего лишь ебанутый костюм». Один единственный раз проорал, что броня создана для сучек, так понеслось. Догнал, прижал к стене и отымел так, что аж в ушах зазвенело. — Хотя бы ломик вернули, — улыбнулся Гордон, следуя дальше.       НЛО: — А когда в очередной раз будешь кудахтать о том, что цитирование — это полная хуйня, то вспомни на мгновение, что хуячишь на нас пародии с ебучим гетом и слэшем, подвергая нас разграблению и уводя в анальное рабство каждую идею, что по-твоему расписана неправильно. Грабеж мы заметили, не переживай. Кто из нас еще ебанько, правда?