звёзды на потолке

      Пахнуло гарью, закружилась голова, и пробило на дрожь, Денис, ещё с трапа сходя, понял, что следующие пара десятков часов будут ужасны в какой бы то ни было степени. Рукой, горячими подушечками пальцев по куртке, пуховику забытому, убранному в Испании в самый дальний угол, в районе сердца щемит от знакомых видов, леса бескрайние баюкают, мелькают перед глазами бесконечно. Денис держится во сне за место, пылающее под тканью куртки, под тонкой кожей пульсирующее.       В Новогорске свежее воздух, температура ниже, но голова всё равно как юла крутится-крутится-крутится, не остановить. В здании тренировочного центра небольшая толкучка — кто-то из старых знакомых, кто-то из новоприбывших приплелись, чтобы поприветствовать. Денис последний прилетел, отхватил не самый лучший номер, поплёлся до лифта, без раздумий сжимая очередную ладонь, по ошибке на испанском шепча приветствие.       В лифте ещё хуже — он узнал человек шесть от силы, остальные новенькие. Он не привык знакомиться, уже забыл — какого это, привыкать к новым людям. Видимо, придётся вспомнить.       Потолки в комнатах низкие, давящие, Денису от этого не спится, он на балкон выходит — пустота. На всё здание ни одной живой души, поди, охранник тоже спит, нечего ждать здесь в такое время. Одному Черышеву не по себе. Денис смотрит вверх — звёзды. Такие же, как в Испании, такие же, как в Нижнем Новгороде. Такие же, как и по всему миру, но в номере будто процент кислорода ниже — душит, давит. Денис себя мышкой ощущает для опытов, в вольерчик посадили, а завтра в колесе заставят круги наматывать. Денис — в сумку, в кармашек потаённый, горячий от тайны, что там хранится. Закуривает прямо в комнате, на кровати напряжённо сидит — спина прямая, мышцы каменные. Ему плохо. В окно глазами — звёзды; по комнате — клетка.       Сигареты тратятся две; вторая на половине тушится, потому что уже лучше. Денис на пол ложится, в потолок глазами вперяя, в белую штукатурку. На полу не так давит. Давление будто сняли. Он пытается такое с кроватью проделать — не то. Всё равно тесно.       Черышев смотрит вновь в окно — хорошо, там звёзды, там свобода. На потолок — клетка, добровольная тюрьма. И нет в номере ничего плохого, но Денис не может смириться с собственными навязчивыми идеями. В открытую дверь балкона залетает лесная мошкара, Денис может подсчитать, сколько их, — все над его ночником скопились, он в руках крутит ручку в раздумьях. На потолок взгляд метнёт и вновь в окно. Корявые звёздочки рисует над головой синей гелиевой, стоя на широкой одноместной кровати, проваливается ногами в мягкое одеяло, тонет.       Долго лежит, ожидая рассвета, смотрит Денис на звёзды над головой — искусственные, кривые, но щадящие его душу. Так глупо, думает он, но если от этого легче заснуть, то пускай так и будет.       Черчесов достучаться не может до него — долбит не в дверь запертую, а по барабанным перепонкам напрямую. Ключом запасным дверь открывает его грубая, заросшая седыми волосками рука, он за плечо дёргает нервно и смотрит взглядом своим ошалевшим прямо в Денисины глаза. Черышеву несколько минут на сборы — в столовую и на тренировку.       Тренеру нельзя признаваться — крыша едет, звёзды на потолке рисую и не сплю от этого. Денис на поле валится от пятого круга, к медику на чьём-то плече, у того манжету тонометра на руку, аспирин от головы, звенящей, в рот. Станислав Саламович смотрит косо. У Дениса в голове одно: в комнате запереться, вперить глаза в потолок, в нарисованные звёзды на потолке — пока настоящие не рассыплет ночь на чёрном полотне. В душном Новогорске надо ещё неделю прожить, привыкнуть к коллективу и тренерам, а потом со спокойной душой в Австрию — в Австрии всегда становится легче. А пока — в звёзды лицом уткнуться.       Черчесов сурово ведёт усами, носом брезгливо шмыгает от стоящего запаха хлорки и спирта, большой рот его в складку сминается, глаза меж морщин обеспокоенно бегают от лица Дениса к доктору. — Как так, акклиматизация? — Черышев ведёт плечами, кивает на врача. — Химки вам не Испания, — чеканит молодой мужчина, потирая большим пальцем правой руки стетоскоп, другой рукой чиркая назначение на листке, смотрит на главного тренера без страха, с вызовом во взгляде. — Позанимаемся с ним в подготовительной группе облегчённо. У нас тут народу немного, ну, Вы и сами знаете, к сборам в Австрии будет как новенький.       Лоб разрезала длинная морщина меж бровей, Черчесов вновь шмыгнул носом, задумываясь о чём-то своём, что Денису неизвестно, пожав руку доктору и метнув подозрительный взгляд на футболиста, покинул медицинский кабинет.       Темноволосый мужчина в белом халате будто на автопилоте проверяет Дениса — молоточком по коленкам, руками под челюсть, массивными пальцами выщупывая лимфоузлы увеличенные, в горло до мурашек холодным шпателем, на корень языка давит. Черышев подчиняется покорно. Перед уходом смотрит на врача, сомневаясь спросить, но мужчина ловит взгляд, смотрит на хавбека устало: — Вам что-то ещё нужно, молодой человек? — лицо доктора каменное, напряжённое, он облизывает пальцы, переворачивает страницу и невозмутимо продолжает писать. — Вы сказали, что в подготовительной группе немного людей… — Ну-с, так, да, — неуверенно проговорил мужчина, до конца не понимая, что от него хотят. — А кто там сейчас? — Алан Дзагоев, Роман Зобнин, — по памяти перечисляет врач, загибая длинные узловатые пальцы, запинается и заглядывает в листок. — Александр Головин и Юрий Жирков. — А у них тоже акклиматизация? — Нет, они после травм восстанавливаются. Хотя разницы я не особо вижу.       Ветер на улице бушует — стены как картонные дрожат, гул в комнате царит, но Денис смотрит на потолок и легче становится. Со звёздами над головой можно жить. Ночью выходит курить, бычки брезгливо один за другим с балкона — вниз.       Как потом узнает для себя Денис, зря в открытую курил. Такое не принято.       Редкая сигарета, оказавшаяся в руках у него, скрывалась — но у Черчесова глаза повсюду. Нашёл, вырвал, Дениса опалило горячим дыханием свирепым: «Ты футболист или кто? — Футболист. — А с хера ли ты тут мне удумал курить, вот только увижу тебя на поле запыхавшимся, я тебе губы твои в трубочку заверну и в задницу засуну и — вон! — на хрен из сборной, понял меня?!». При Денисе скомкал пачку Ричмонд Черри, он испуганно покосился на шевелящиеся от злости усы на лице немолодого мужчины. Станислав Саламович пальцами прошёлся по складкам своего лица, как бы вытерев пот, разгладил его, а потом вновь состроил гневную гримасу и удалился. Не то чтобы у Черышева была привычка курить, он не был зависим, но иногда очень хотелось.       Пришлось бросить.