звёзды на потолке

      За окном в тягучей синеве июля лает собака. Сириус жалобно скулит в ответ, неуклюже путаясь лапами в пододеяльнике. Денис пытается вспомнить, какой сейчас час, извинился ли перед мамой за то, что не получится к ней в ближайшую неделю, и написал ли Саше, что стремительно гаснет без него; засасывает в чёрную-дыру-сердце всё счастье, что в этой квартире когда-то царило.       Кристина неспокойно спит сегодня, пёс полуночный за окном лишь хуже делает — разбудит и всё, пиши пропало. Кобе усядется на кухне, переберёт с сотню документов выигранных дел (в том числе их общего, итог которого — отвоёванный ею Денис), поплачет над грустной музыкой и долго будет пить красный чай. Она любит отвратительно-кислый каркаде без сахара и желательно с колечком розового грейпфрута, чтобы морщиться от единого глотка.        Денис напишет маме, попытается тщетно дозвониться до спящего в столь поздний час Головина и станет жертвой нервного цыканья, когда растормошит визгливого щенка, стараясь найти утешение в его бескорыстной любви. Но Кристина продолжает сопеть. А он всё также сидит, сгорбившись, на диване, прожёвывает тщательно мысли вместе с фруктовой никотиновой жвачкой (слава Богу, что не вишнёвой).       Подминает под голову неудобные подушки (до безобразия упругие и не поддающиеся какой-либо деформации); тяжёлые, они никак не хотят принимать форму его головы, а от мягкого дивана, скрипучего и узкого, на утро болит спина. Черышев терпит недельную каторгу, пока девушка до ночи сидит на сайтах недвижимости, ищет себе съёмную квартиру и вызванивает подружек, у которых можно попросить коробки, чтобы смести в них все свои вещи, не оставить и следа от себя в этом доме.       Он спит (нет) на диване отдельно, уступает Кристине их кровать (как странно, что не всю квартиру). Пока бушуют в его приезд волнительные Балеарские солёные воды, пока они с переменным успехом пытаются разъехаться.       Под шёпот штормующего вдалеке моря Денис в обеденный сон привычно дремлет на кухне, и без того ноющей спиной уперевшись в ручку ящика. Та на болевую точку давит, напоминает о содеянном. Но Черышев не игнорирует боль, терпит, — он её заслужил. Ровно так же, как заслужил сон на диване вместо кровати, как заслужил разочарованный взгляд в первые сутки и молчание.       Первые три дня Кристины в доме не было. Елозила по полу её серая копия, полупрозрачная, фальшивая, пальцами холодными длинными собирала мельчайшие осколки, что от сердца остались, омывала ранки ничтожные от стеклянных заноз слезами перекиси водорода. Саднящие фаланги натирала. Денис молчал, чемодан не решаясь раскрыть, намекнуть на Сашино будущее присутствие, чтобы призрак этот не растворился в собственном горе. Так и стояли его запакованные футболки, завёрнутые в них комиксы, заточённое в этом всём его сердце.       Это полдень субботы, всё тот же дневной сон, такой заразительный в летней душной Испании, в радиусе данной страны мёртвая тишина. Денис нещадно идёт ко дну. Тонет в красных водах, гибискус заполняет дыхательные пути; лёгкие, как два полиэтиленовых пакетика, наводняются, в конвульсиях содрогаются, чай красный из себя стараясь выжать. Денис захлёбывается, ртом ухватить пытается воздух, но всё тот же чай.       Пучок её тёмных волос изрядно потрепался после сна, Кристина сонно щурилась и тёрла зарумянившуюся щёку. Стояла Кристина Кобе (Денис не поверил и некоторое время моргал в исступлении). Настоящая; сверьтесь с документами, возьмите анализ ДНК; оригинальная. Вернулась из прострации оттого, что кончилась её горящая путёвка из Инферно, ей пора приходить в себя.       Девушка беспокойно смотрела, прижавшись к источающему приятный мороз холодильнику, тянула всё тот же свой обожаемый каркаде и явно намеревалась начать разговор. Однако Денис прервал поток её мыслей, так норовивших вырваться наружу, когда поднялся и застонал мученически, поморщившись от приевшейся боли в спине. Слегка размявшись, он потянулся, но в гулком хрусте позвонков не услышал утешения (всё так же нестерпимо больно).       Сгорбившись на табурете, футболист упёрся лбом в столешницу, ощущая всеобъемлющий груз, что на него ложился вместе со взглядом (бывшей) девушки. Тяжесть его сопоставима с багровой Бетельгейзе — такой же губительной и горячей. В секунду улетучилось оно, как цепкими пальцами она его плечи размяла нежно, массируя, боль усмирила, заставила голову поднять и посмотреть в окно. Успокоившаяся вмиг гладь лавандовая с белыми пушистыми барашками утихомиривала внутреннюю смуту.       — Всё будет хорошо, — голос её не дрожит (издержка профессии), хотя явно подступают слёзы и ком к горлу. — Я рада, что ты честен со мной.       Кристина ласково гладит, как делала часто доселе. Она чешет за ухом (Денис готов мурчать, будто кот давно неприласканный) и учтиво улыбается копошащемуся у ног спаниелю. Денис делает глоток из её кружки, травится кислятиной, что слаще кажется, чем разговор. Он беззвучно шевелит губами, пытаясь придумать что-нибудь путёвое, но рыбой беспомощной на сушу выброшен — обречён безмолвно умирать.       — Я всё понимаю. Ничто не вечно, — Денису рот будто липкой лентой заклеили, он попытался оторвать, но Кристина отлипший уголок пригладила, не дала сказать и слова. — Ты ни в чём не виноват.       Черышев к ладошке её мягкой льнёт по инерции, сырость с щеки стирает вместе с кислинкой чая. Силуэты их стоические тают в розовом вине солнечных лучей, отражающихся от персиковых и жемчужных староиспанских домов, соседствующих их маленькому несчастью.       — Если ты будешь счастлив с ним, я буду спокойна, — Кристина не врёт; она тех альтруистичных пород, редких и крайне убеждённых в собственных взглядах, что простят тебя за такую оплошность, как нелюбовь.       А Денис чувствует, как из тканей мягких тончайшие капилляры кто-то очень настойчивый тянет зажимом, позабыв вколоть эпидуралку. Ему мучительно осознавать те цифры, коими измерить можно показатель боли, которую он девушке причиняет.       — Прости меня, я так много боли тебе доставил. Мы столько времени были вместе… — давит он из себя, почувствовав стенки аорты, как отекает гортань, не позволяя воздуху поступать в измученные лёгкие.       Любовь к Саше стала так велика, так сильно заполнила сердце его, что то светлое чувство, что Черышев ранее испытывал к Кристине, мизерным кажется в сравнении. А её безграничная ласка, забота о нём, её израненная его ошибками душа заслужила чего-то большего.       — Время неважно. Мы же говорим о любви. А боль пройдёт, — Кобе обнимает за плечи, утыкается носом в спину и трётся лбом горячим, утешает, как только может (но не перестаёт бить острым ножиком для колки льда в одну и ту же точку, что опасно близка к сердечной мышце). — Всё проходит, и она пройдёт.       Не запомнят часы, сколько просидели так молча, прижавшись друг другу в последний раз, на прощанье подпустили поближе, чтобы запечатлеть (чтобы потом не жалеть о несодеянном). Денис пьёт кислый красный чай, он, как никогда прежде, сладок и приятен на вкус; Кристина дышит тихо ему меж лопаток, обжигается о те участки кожи, что обцеловал Головин.       Сейсмологи зафиксируют — эпицентром душевного землетрясения в этот день станет (не)их квартира; если хотите остаться счастливы, не выходите из дома и не приближайтесь к ним.       Понедельничная Кристина черпает ложкой со дна остатки заварки и с наслаждением пережёвывает измельчённые листы цветка гибискуса, пока с кем-то увлечённо переписывается, поджав колени к груди. Денис сверяется со старой совместной фотографией, что стоит на тумбочке под телевизором, — привычный загар вернулся на своё место, серость сошла на нет. Девушка мило улыбается и машет ему, проснувшемуся и потягивающемуся на неудобном диване, пока оговаривает подробности с кем-то так же заинтересованным, как и она сама, в переезде. На Кристине сумрачные персики шёлковой пижамы, на коих умирают лиловые цветы лаванды и чужие обязанности. Денис утыкается в подушку лицом и выдыхает, огорчённый собственными поступками.       Им (вместе) жить осталось не больше суток. Как только в глазах её оживут чаинки красного чая, закружатся в танце, она выпорхнет из клетки этой. Денис предчувствует паническую атаку, а лекарство, что взамен губящим, гноение вызывающим сигаретам им самим прописано, бессовестно далеко (вероятно, тоже страдает от столь большого расстояния). Кружится голова, он в розовых водах тонет, сжимает ладонь девушки, что убаюкать старается, и представляет, как целует Сашку (а это сродни искусственному дыханию, вместо акваланга спасёт от утопления). Кобе предлагает остаться ещё на пару дней, не подозревая, что он только отъезда её и ждёт.       Красивые черты лица у Кристины, мягкие и девчачьи. Денис продолжает держать её сумку, девушка заправляет прядь каштановых волос за ухо, смотрит своим прекрасным знакомым взглядом. Понимающим. Он ведь за это её и избрал однажды — она всегда понимала (делала вид, если нет), и от тепла её рук бежали мурашки по телу. Кристина ужасно милая, жутко приторная девчонка. С платьицами в цветочек, что режут глаза. Но, чёрт возьми, как же он любил её.       Полетела коробка передач (нестранно вовсе, ведь только вот первый юбилей его изъезженной машины был), поэтому Кристине заказано такси. Денис не отвёз бы её и в случае исправности автомобиля — он знает, что не смог бы вернуться. От сердечного разрыва (от боли, что причинил) скончался бы мгновенно на её пороге.       Она тянет руку к сумке, но Денис не готов отдать. От её улыбки ровной (в точности, как у Черышева, но ласкающей, а не режущей) ему ещё хуже внутри — волна морская стыдливого сбивает с ног, топит в муках совести. Нетерпеливо скулит Сириус, просится на улицу, не подозревает, что вряд ли увидит Дениса вновь (не в качестве хозяина уж точно).       Сложно вдохнуть от бешеных ударов сердца и её руки на лице. Она ладошкой тонкой, мягкой по его ощетинившейся линии подбородка, скуле выступающей и острой, ранится добровольно. И мягкой улыбкой из него давит слёзы.       — Прости, — он вновь не может дышать.       Но Кристина улыбается, ужасно идеальной продолжает быть; ведь нет больше той, что себя воедино собирала, сейчас только целая. И губами пухлыми к щеке, уголок захватывая чужой, след липкий, жгущий оставляя.       — Я так тебя люблю, — шепчет, хуже делает (Господи, просто уйди, было бы легче). — Познакомь нас как-нибудь с ним. Я расскажу ему рецепт того вишнёвого фондана, что ты обожаешь.       — Я всегда недолюбливал его, — лжёт, хочет, чтобы поскорее ушла (нет или да); недавно вишню возненавидел, взамен другое в сердце поселилось (звёздная пыль с неизмеримыми космическими телами и Саша Головин).       Черышев сжимает хрупкое тело, греющее горечью грейпфрута оголённую (аки электрические провода под напряжением) душу. Сашино тоже хрупкое в какой-то степени, потому что детское. Кристина взрослый человек, сформировавшийся, прекрасный. Кристина заслужила гораздо больше, чем засранца Дениса, отправляющего смски раз в месяц и изменяющего с двадцатилетним пареньком, пока пытается выиграть чемпионат.       — Я буду вас ждать.       Пока не закрылась дверь, он вспоминает о ней всё. И стаж работы, и любимый цвет (нежно-розовый), и то, как завоевала его сердце (пустые земли заняла). Кобе была лишена жеманности, вычурность была ей чужда. Он и за это её любил (как больно было думать о ней в прошедшем времени) — за естественность и честность. За что он, чёрт возьми, только не любил Кристину? Да за мельчайший взмах ресниц; за выстрел дул-зрачков, что прямо в цель всегда били; за слова её, пропитанные только ей свойственным лекарством — пониманием. Но проиграла. «Как жаль — хороший был экземпляр», — сказал бы его младший брат, оценивающий девушек с хладнокровием Базарова.       И шелест шифона её воздушного платья его парализовал, обездвижил той лёгкостью, с которой она покидала квартиру. Лаяла собака, больше некого было будить. Розовая пудра будто бы осталась на белой стене, где Кристина подолом коснулась её. Она в целом след на его жизни оставила.       Денис огладил место поцелуя, втёр блеск для губ прозрачный в свою щетину и понял в тот же миг, как в нос ударил ментол липкого шиммера, что она действительно ждёт их. Кристина полюбит Сашу, мальчишку, что отвоевал её недалёкого жениха. Черышев эти выводы сделал, сбросив футболку свою домашнюю на кухонный стол и сбив тем самым стопку листов. И именно подбирая их, в руках перебирая, вчитываясь в витиеватые буквы, завиточки девчачьи, он понял, — Кристина хочет понравиться Саше, в этом у Дениса нет сомнений. Хотя бы потому что она оставила свои рукописные рецепты его любимых блюд ему. Не забрала с собой, а в стопку аккуратную сложила, на кухне оставила, чтобы он заметил, чтобы понял и передал.       Путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Данное утверждение не касается Головина, но они вполне могут сделать небольшой крюк и заехать на эту станцию.       Бумага под пальцами плотная, жёлтая, её в книжном надо покупать, что в соседнем районе, а до него только на машине. И Кристина это делала. Чтобы записать, запомнить, увековечить (в масштабах бумаги). Он разглаживает смятый уголок, в инструкцию по эксплуатации мультиварки складывает и стирает слезу, нервно хохоча.       В сравнении с её идеальностью он ощущает себя ещё более плохим человеком.       В окно посмотрел, до боли глаза скосив, прижался лбом к стеклу, потный след оставил. Внизу Кристина (не падшая женщина), Сириус крутится вокруг её ног, путается тонкая звёздная нить, мешает сложить вещи в багажник, уехать, покинуть навсегда Дениса.       Она взяла только своё, из общего — лишь русский охотничий спаниель. Возможно, единственное живое существо, что в результате их отношений появилось. Наверное, и к лучшему.       Как жаль, что они с Кристиной не обзавелись детьми. Действительно жаль. Уж слишком красивая была испанка, слишком любила бы их детей, слишком хорошей была бы женой. Не будет. Ни жены, ни детей. Саша будет. А он всех сможет заменить — он привык играть на разных позициях. Инициативный уж больно.       С характерным звуком открывается бутылка пива, он огорчённо выбрасывает крышку-коронку в мусорный ящик; промазывает. Какого чёрта он ещё в сборной?       И он пьёт, обещает, что думать будет только о Кристине, о проведённых вместе годах (получается, что впустую потраченных), но против собственных установок пишет Саше. О том, как скучает. Денис никогда не сдерживал своих обещаний самому себе. Другим постоянно, себе — никогда.       Её номер где-то в конце списка, он листает так долго, что стёр об экран палец, полосу пылающую натёр. Но Кристина не отвечает — забилась, наверное, в угол дивана пьяная и плачет навзрыд, пока Сириус у неё выпрашивает прогулку. Они в этом плане почти близнецы сиамские — что делает один, второй повторяет неосознанно, просто так вышло, что мозг желание-импульс, послал именно такой.       И раз сейчас Черышев утирает слёзы, пьёт гадкий, горький газированный солод и сожалеет о расставании, то на другом конце Валенсии тем же самым занята она.       Денис не набирает вновь. Он сам закрыл двери, так что надо прекратить стучать. Пить до беспамятства нельзя, но в данном случае — единственное решение.       Он доползает до чемодана (ноги просто не держат уже, нехватка Головина в пространстве), расчехляет его, падает лицом в свёрнутые аккуратно футболки, зарывается в них, вдыхает. И чувствует, как циркулирует по организму кислород, Сашей насыщенный. И опьяневший в конец, он листает данные ему комиксы, с пристрастием вчитывается, изучает. Будто частичка Саши спрятана внутри (разве нет?), а он до неё добраться желает, распознать. И чувствует тоску, внутри всё съедающую. Звонит Саше, но телефон недоступен. Как никогда прежде жалеет, что уехал. Он смысл жизни потерял таким образом.       Ни то от крика безмолвного, ни то от простуды прилипшей, саднит душу. Он пьёт лекарство, ужасно приторное с привкусом вишни; запивает. Но сладкий сироп не перестаёт драть горло, Денис кашляет, старается чувство неприятное унять, но никак не получается. Он плачет и задыхается, лёжа посреди своей комнаты; щиплет вместе с простуженным горлом ранку, что шрамом заживёт ноющим. От операции осталась — разъединили умелые врачи их с Кристиной пути (больше не подходят они друг другу, как ни крути).       Остались десятки незаполненных листов, что Кристина оставила на будущее (что никогда больше не наступит). Денис предсмертную размашистым выцарапывает, по листку кофейному остриём ручки ведёт, насквозь режет плотную бумагу. Дыхание задержав, на вдохе едином пишет страницу-другую, судорожно вдохнув, лёгкие смявшиеся расправив, он читает вслух, шепча под нос себе заколдованные буквы.       Это тоже рецепт — способ приготовления его замученной души. Нарезать, накрошить мягкие упругие ткани сердца (как сочно чавкают разбухшие кровеносные сосуды, сминаемые сильными пальцами), потом мечты свои о прошлом прокрутить на мясорубке, в ступке растолочь все мысли плохие отборные (а других и нет); и на огонь это всё, в крови густой тушить на медленном до готовности. Держите, пробуйте, это то, что вы из себя сейчас представляете.       С шипением тихим потухло раскалённое солнце, окунувшись с лихвою в прохладную бирюзу, покрыла улицы лёгкая дымка, потекли белёсые ручейки, навсегда в себе умертвляя заплутавших незнакомцев. Денис огладил свою разогретую кожу, поморщился от наступившего холода. Ещё тёплой была плитка под его ногами, но стремительно остывало окружение. Черышев запрокинул голову, развалившись в кресле-качалке, отдался на растерзание бражникам, что тело его сияющее в лучах золотых лелеяли.       Магнитом притягивают к себе холодные и колкие кривые созвездия(что, если вы помните, везде одинаковые). Они карамельками белоснежными манят, Денис их облизывает взглядом и морщится — безвкусные, горькие (у Головина сладчайшие). Бьёт лёгкая дрожь от холода, ранее такие важные звёзды стали отчасти бездушными без Саши. Без Саши Головина, занявшего правый желудочек, старающегося оставшееся пространство заполнить.       Он дрожащими руками удержаться пытается за ограждение. Не перемахнуть бы нечаянно, не разбиться бы намеренно от одиночества съедающего. Денису приходят сообщения, телефон на беззвучном, но звёзды с неба колокольным звоном оповещают — мальчишка твой написал, читай, пока он спать не лёг (и никогда боле не проснулся) с мыслью, что ты его бросил. Денис кидается к брюзжащему куску запутанных систем (прямо-таки сам он) читает пожелание сладких снов и выпускает из рук одновременно, пока сердечко пиксельное отправляется натужно интернетом брыкающимся, телефон и стеклянную пепельницу полную старого праха сигаретной вишни и его обожжённых альвеол.       Паутинка пленительная распускается, словно цветок новорождённый, на уголке экрана, коим нежно ударяется о пол смартфон. Денис, упав на пол холодный и разрезав острыми шершавыми локтями неподатливую твердь кафеля (а локти в свою очередь ножами прозрачными, под кожу въевшимися), оглаживает узор мозаичный, ласкает место удара, что ровно сошлось с сердечком красным ненастоящим.       Треснувшее стекло (что под копирку слизало узор с его сердца) осветила улыбка Саши, беззаботная, бессовестно счастливая; она прижгла открытые ранки, запеклась корочкой кровь. Подсвеченные трещинки не позволяют ответить на звонок, Денис судорожно пальцем жмёт дразнящую зелёную трубку, но экран капризничает, отказывает. И Денис, продолжая синяки на коленках давить, долбит, пытаясь услышать голос Сашин (спастись).        Что-то произошло с микрофоном, Саша слушает рыдания Дениса, как он пьяно всхлипывает, умоляя приехать, а сказать в ответ ничего не может. Да стоит ли ему —  обеспокоенность в глазах читается, вместе с ответными слезинками катится по щекам.       Денису мало что вспомнится из этого вечера, а вот Саша никогда не забудет. Всё оттого, что в миг, как увидел лицо Дениса, ломанное-переломанное пикселями бесчувственными, понял (не без подсказки вселенной, что наглядно показала, небесные тела выстроила в буквы): вот что с людьми, любящими, без тебя жизнь не представляющими, бывает, когда они долго твоё тепло ответное не чувствуют.       Сочился холод от экрана, а Саша, в нём заточённый, горел, манил к себе, как новая доза, как очередной бокал вина, как поцелуй. Денис мучился в предсмертной агонии. И Головину лишь лицезреть оставалось смерть сию, чьей причиной он был.       Черышев этого не вспомнит, а Саша никогда не забудет.       В хлопчатую ткань так въелось молочко для тела, коим Кобе мазалась ежедневно, что Денис подойти к кровати не может. Ему до сих пор отчасти стыдно притронуться к одеялам, утратившим её нежное девичье тепло. Он ещё несколько дней давит пружины неудобного недовольно-скрипучего дивана, скулит по ночам от боли, но терпит, когда Кристина соизволит покинуть этот дом окончательно.       Но он бессовестно слеп, ведь не замечает очевидных изменений, что сам в квартиру привносит. За исключением простыней и шкафов, в которых ещё царил благородный гибискус, квартира позабыла присутствие бёдер испуганной нимфы, с балкона сдуло завядшие лепестки облачной розы. На нет сошла нежная розовеющая оболочка, остались лишь чистые белые обои, переливающие непривычным голубоватым. Денис на то лишь и способен, что провести рукой по угловатому кофейному столику, что из спальни на середину большой комнаты сбежал; невинная белизна его приняла на себя красный след пальцев, что порезами рассеклись о острую грань ностальгии.       Номер Кристины спустя несколько дней, потребовавшихся на реабилитацию (чтобы знакомые медсёстры новую капельницу в старую гематому поставили), сам собою набрался (хоть честно обещал себе, но вы же помните, что обманываться любит). И та примчалась неоправданно быстро, будто только звонка и ждала. Сириус истоптал маленькими мощными лапками его белые носки, а Кобе запачкала гладкую щёку мятным блеском.       Пока пёс в руку ему тыкался неустанно своим мокрым носом и нетерпеливо повизгивал, Кристина, поджав в задумчивости губы, оценила окружение. Кольнуло разрядом тока, когда она прикоснулась к глянцевой обложке комикса.       — Ты же вроде ценитель классики, — удивлённо промолвила Кристина, пересчитывая бесконечное количество ярких журналов; посмотрела внимательно на парня и улыбнулась. — А… Поняла: это он тебе дал.       Денис смущённо улыбнулся в ответ и продолжил играться с Сириусом, который за прошедшие дни успел соскучиться по нему. Девушка, закинув ногу на ногу, с угла кухни изучала перемены, наступившие, как в жизни бывшего возлюбленного, так и в квартире, где он остался наедине с собою.       — Как странно… Я будто не жила здесь, — горько подметила, обратив на себя внимание. — Комиксы, свет, ещё что-то, но понять пока не могу. Всё поменялось… И столик этот — чёрт, Денис! — ну он же совершенно лишний, столько места свободного занимает! А углы у него такие острые, пораниться запросто можно, — она недовольно фыркнула. — Да, всё ровно так же, как в тот день, когда мы съезжались…       — Что ты имеешь в виду? — подметив её замечания, проследив за её прытким взглядом, спросил Черышев.       Кристина поджала задумчиво губы, сделала неспешный глоток каркаде и пригласила к себе за стол, где скучала ещё пустая кружка Дениса. Он засыпал молотый кофе в турку и выжидающе посмотрел на девушку. Однако та не собиралась продолжать разговор, явно давая время ему (на кофе) и себе (на раздумья). Когда же Черышев поставил перед собой кружку и бросил в чернила прозрачные кубики льда, она возвратилась к своим рассуждениям:       — Я довольно давно не была здесь, учитывая, сколько лет мы прожили вместе. Эти несколько дней мне показались вечностью. И ты что-то такое сделал с квартирой, что она стала выглядеть точно так же, как когда мы с тобой стали вместе жить. Всё было какое-то угловатое, неправильное, неудобное; мне всё это пришлось переставить, чтобы вдвоём можно было ужиться. Я не знаю, как у тебя получилось это, но она выглядит как… — Кристина задумчиво поправила свой хвост и поджала губы, пытаясь вспомнить что-то. — Чёрт, какой это был год? 2015?       Будто глаза раскрыла, Денис с её ракурса посмотрел на комнату, в которой слепо жил, и поперхнулся отвратительным кофе (как чудно, он ведь умеет его варить). Такой странно-родной показалась квартира, так испугала своей метаморфозой; он вмиг осознал, что она сказать хотела. Денис воссоздал, опираясь на подтёртые воспоминания с подкорки головного мозга, ту атмосферу, в которой он жил несколько лет назад. Ещё до знакомства с Сашкой. Но если ему показать фотографии квартиры Головина, то десяти отличий не найти от той, что он зовёт своим домом.       Видимо, мальчишка окончательно отвоевал его сознание (и сердце, естественно, в придачу). Он испуганно посмотрел на Кристину, а та в ответ обеспокоенно, вопрос удумала задать «все хорошо?». А как ответить, если он не знает. Одно лишь стало ясно в эти дни, что он квартиру изменял, с клубом переговоры вёл и без Саши пытался существовать (думал, что получается) — ему не справиться больше в одиночестве. И что же делать, когда Головин так далеко?       — Мне надо к родителям съездить, — вдруг понял Денис, уже чётко решив — он расскажет. — Ты не говорила пока никому, что мы расстались?       — Нет, только сестре, — покачала головой Кристина и, сделав глоток, поинтересовалась. — Хочешь, чтобы я с тобой съездила?       Отпивая кислый холодный кофе, сваренный с претензией на опохмеление от закравшихся мыслей, Черышев покачал головой отрицательно, хоть и подумал на секунду, что с её подвешенным языком легче будет разъяснить отцу. Однако это значит при ней сказать, что он любит другого. Родители в той местности живут, что скорая едет бессовестно долго. Если он возьмёт её с собой, то потеряет однозначно — Кристина умрёт, так и не дождавшись помощи.       — Нет, я должен сам. Не подбросишь меня до мастерской?       Лицо отца недовольно скривилось, он цокнул огорчённо, будто долька лимона жгла пораненный кончик языка. Спрятав глаза в ладони свои широкие, он горестно вздохнул, просидел так с минуту, пока Денис по плечу робко гладил, усмирить пытался, возможно, бушующее внутреннее море.       — А как же Кристина?       — Она всё поняла.       Последовал глубокий вдох. Папа поднялся из кресла, посмотрел на своего ребёнка взглядом таким — не осуждающим, но изучающим, оценивающим. Поджал губы, пытаясь сквозь натянутую маску холодную высмотреть настоящего Дениса. Вскрыл тонкую корку мандариновую, проник в мякоть сочную, запустил пальцы толстые. До косточек, тщательно скрываемых, добрался.       — Тот хлюпенький, говоришь? Мальчонка совсем, да? — отец отвёл свой пронзительный взгляд, спрятал улыбку за массивной рукой и засмеялся, утирая с уголков глаз проступившую влажность. — На девчонку уж больно походит: худенький, тоненький с виду, ребёнок. Все девушки такие. А ты себе такого мужика нашёл.       — Так ты не расстроен? — поразился футболист и испугался, когда отец громко рассмеялся.       — Денис. Я как отец расстроен, — внутри всё замерло, умерло, не оживёт (наверное). — Но я и в том, что ты эти ужасные джинсы носишь, тоже расстроен. Это пройдёт. Я привыкну.       — Я думал, что ты… — начал уж было Денис, но был перебит.       — Что я от тебя откажусь? Пошлю к чёртовой бабушке и «вообще домой не возвращайся»? Так ты думал обо мне? Ох, Денис, — прошептал отец, прижав голову сына к своему дряхлому плечу, и теплотой руки и голоса приласкал его. — Сынок, чему я и научился за годы жизни здесь, то это принятию чужих решений. Я принял бы твой уход из сборной — да что там! — из футбола бы принял. Если бы ты никогда не женился или решил переехать — принял бы. Это твоя жизнь. И Сашу твоего я тоже способен принять.       Денис вжался сильнее в объятия отца, спрятался по-детски в знакомую складку шеи и провёл по седому жёсткому ёршику волос. Он почувствовал себя вновь маленьким, будто признался, что разбил мамину вазу (а есть ли отличия между вазой и отношениями?), а отец пообещал, что ей ничего не расскажет. И Черышев-старший будто тоже припомнил тот самый раз.       — Тем более, что сыновей у меня несколько, — уже с задорной улыбкой добавил старший Черышев. — Матери пока не говори. Я как-нибудь сам… Может, сначала их стоит познакомить? Паренёк-то хоть милый, понравится нашей матери?       Утерев проступившие слёзы, Денис радостно закивал, вспоминая всю любовь матери к маленьким неотёсанным милым мальчишкам (кем его отец, он сам и брат его являлись). За обсуждениями его перехода (а если уточнять, то они лишь поносили на чём свет стоит непутёвого слепого тренеришку) впервые за проведённые в Испании недели Денис перестал ощущать себя одиноким. Он не обрёл ту целостность, к которой стремился, но так близка она была: с экрана телефона сообщениями грела душу, номером билета до Москвы.       Турка, что не отдыхала в дни, когда Денис не желал своим присутствием этот дом, натужно выплёвывала из себя горькую кофейную пенку, в данный момент напоминающую мыльные пузыри. Воздушные и лёгкие, как чувство, царившее в душе Черышева. Он опасливо взялся за ручку, выключил газ и разлил по толстому стеклу пузатых кружек кофе, приправленный корицей и заветренным карамельным топпингом.       День можно было назвать хорошим по нескольким очень важным причинам, которые чуть позже инородные чисто-синие чернила в себя внемлют, усвоят жёлтые листы, оставшиеся в Испании ждать свой черёд.       Начать стоит с криво повязанного галстука и недовольного лица Саши, что никак не мог исправить эту проблему. Он запутал не только галстучный узел (за всю жизнь ни разу не поддавшийся его бесчисленным атакам), но и клубок мыслей, что распустил в этот день и понапрасну попытался заново смотать. Всё разрешили пальцы Дениса, шеи коснувшиеся, ловко поправившие петлю атласную; а после губы, в поцелуе смявшие Сашкины, нить красную размотавшие со своего конца, в единый цельный моток свившие. Он сплёл их пальцы, поцеловал в лоб, испариной покрытый и расцвёл от тронувшей губы мальчишки детской улыбки (такой лучезарной, что ослеп).       В список обязательно попадёт клокочущие внутри груди чувство гордости (в разы сильнее, чем в прошлый раз), когда Головин жмёт руку президенту, принимая свою заслуженную награду. Денис так за себя не радовался никогда и вряд ли испытает то же чувство вновь.       Последним пунктом будет заискивающий взгляд Саши, содержащий в себе пленительное скопление Персея, сносящее Денису красотой своих снежных крупиц голову. Нетерпеливо заглядывая в кружку, Головин не мог спокойно усидеть, в восторге (не)тихом пребывая.        — Я прочитал все книги, что ты оставил. А «Автостопом по галактике» целых два раза. И я сохранил те звёздочки, я всё сохранил, — пролепетал Саша, зачарованно наблюдая за тем, как в небе над ними развернулась трагедия, очередная галактика испускала дух где-то совсем близко, стонала рёвом ветра; под «всем», видимо, он подразумевал влюблённость свою и подаренное тепло, иначе не горел бы сейчас так.       — А я чуть не умер без тебя там, — прохрипел Денис, обжегши горло сладковатым кипятком.       Саша довольно улыбается (цунами вызывает внутренний):       — Аналогично.       Денис закашлялся, приторная мокрота отравила его язык вишней, прилипчивая ягода всё никак не хотела отпускать, нагло напоминала о себе. Хотя её отчасти стоит благодарить. Денис запивает её, растворяет бесследно в карамельной горечи.       — Ох, чёрт, как же я мог забыть? — отругал себя парнишка и бросился внутрь квартиры; прокопошившись в кухонном ящике, он влетел обратно на балкон, спугнув долетевших до такой высоты сизых голубей, явно ожидавших, что их накормят, и продемонстрировал упаковку каких-то лакомств. — Крендельки.       Внутри что-то оживало с каждой секундой, улыбку на лице рождало против воли. И та сияла, ярче лунного диска, отражалась в тысячах окон маленькой вселенной, в которой они себя заперли. Денис хотел отругать себя за чересчур восторженное настроение, но не смог; рядом с Сашей он мог лишь ощущать себя бессовестно счастливым.       — Что, те самые? — зачем-то поинтересовался Денис, уже откусив кусочек, распознав знакомый сливочный вкус.       Однако Саша проигнорировал вопрос, припав губами к дымящемуся на ночном холоде напитку и, громко хлюпая, стал пить. Растаявшая карамель обволокла приятно горло, залечила раны ножевые (или всё дело в их близости). Денис запустил руку в непослушные волосы, потрепал мальчишку и совершенно довольный улёгся на расстеленный плед.       — У тебя вновь появилась эта мягкая «с», — спрятав свой смущённый взгляд, подметил Саша. — Ты опять превращаешься в того Дениса-испанца, что приехал на сборы в марте.       — Я никогда больше не стану тем Денисом, — покачал он головой, удовлетворённо хрустнул крупицами сахара и уже с полным ртом добавил. —  Просто не получится.       — Почему? Из-за чемпионата?       — Ну он тоже играет важную роль, но в основном из-за тебя, — пробормотал Денис; он посмотрел на Сашу, чтобы удостовериться в присутствии миллиарда звёздных скоплений в его смольных дырах, пульсирующих в унисон сердечному ритму; посмотрел и забыл как дышать. — Из-за твоей этой улыбки, звёзд в глазах…       — О чём ты?       — Ты разве не чувствуешь звёзды в своих глазах? — не сдержался Денис, задыхающийся от давления, что создавала огромная разрастающаяся вселенная в черноте Сашиного зрачка.       — Нет, — оторвавшись от созерцания ночного неба, недоумённо вытаращился мальчишка и лишь сильнее надавил внутренним миром на ноющее от невралгии межрёберное пространство. —  Про какие звёзды речь идёт?       — Про те, что я в твоих глазах вижу.       Саша замолк, линия губ изобразила робкую синусоиду. Он взъерошил свои волосы и вдруг засмеялся, прильнув к плечу Дениса.       — Но у меня же карие, — сквозь улыбку пролепетал он, глядя влюблёнными глазами на Черышева.       Посмотрев внимательно на Сашу, чтобы удостовериться в этом факте, что ранее был ему неизвестен, Денис признался:       — Я без понятия, какого они у тебя цвета, — похолодевшие на морозе губы кольнули его щёку. — Звёзды… Они вне зависимости от цвета, от чего-либо. Это то, что внутри тебя.       Наступила недолгая пауза. Денис посмотрел на сияющего Сашку, довольного прошедшим днём, и подумал, что не был так счастлив, как сейчас, уже очень давно.       — Можно тебя поцеловать? — вдруг спросил Головин и ослепил наивным сиянием глаз, так надеясь услышать утвердительный ответ; Денис засмеялся. — Это значит «да»?       — Да, — сквозь смех пробормотал Черышев и позволил Саше придвинуться ближе, чтобы запечатлеть свою просьбу; просьба эта имела ярко-выраженный привкус шоколада и сахарного кренделька.       Кофе с карамелью обжигал горло, любовь Саши — сердце.       Они дождались, когда жадное солнце поглотит в своём розовеющем облаке их ночь, что они провели не спавши. Саша успел за те жалкие часы, что им осталось провести вместе, признаться в искренней детской любви столько раз, что позавидовали неисчисляемые небесные жители, завистливо блеснувшие на прощание и отправившиеся на покой.       На последнем листе, коверкая свой угловатый почерк до безобразия, Денис записывает актуальные нынче вопросы, которые устал задавать вселенной. Не для того, чтобы запомнить их (а выбросить их из головы нереально), но материализовать и найти на них ответ. Если в руки кому-нибудь попадёт сей гневный крик в пустоту, он прочтёт следующее:       а) законно ли то количество несчастий, что свалились на голову Денису; не превысила ли судьба свой лимит (ведь придётся расплачиваться потом);       б) существует ли после всего этого Бог, в которого он свято верит;       и в) за что?       Черышеву не известен ни один ответ. Поэтому он отвечает на лёгкую трель, что за собой скрывает крик о помощи, не подозревая, что ожидает его. Всего шесть пропущенных за перерыв; могло быть и больше, но одноклубник, что скоро потенциальным соперником станет, обеспокоенно подзывает к себе, телефон в руку втискивает. Ведь не знает, кто звонит и не предполагает, о чём названивает имя (кириллицей увековеченное в записной книжке), но чувством внутренним тревожным предвосхищает плохую новость.       — Алло, Саш? — он ещё смеет улыбаться, но нервное бормотание, ужасно переданное динамиком разбитого телефона, режет до крови мембрану нежнейшую, стирает с лица непрошенную, неуместную улыбку. — Что случилось?! Голеностоп? Тише-тише-тише, успокойся, дыши спокойно.       Руками пытаясь угомонить сквозь хрупкую грудную клетку клокочущее внутри сердце, хватает ртом воздух, подмечая чёрные точки перед глазами; как ты не вовремя, треклятая паническая атака.       — Что сказал врач? — спросил и последние силы утратил, язык боле повернуться не мог, занемел. — Я… Я не могу сейчас… Тренировка… Я постараюсь приехать, как только освобожусь. Не волнуйся, всё будет хорошо!        Обездвиженными пальцами, бесчувственными подушечками сбрасывает (и летит-летит-летит вниз в неизвестность, в пучины смертельные, тянущие).       Брезгливый, безразличный взгляд, что прилип к нему, хочется сплюнуть тренеру в лицо; тот на уговоры лишь фыркает и машет ручкой, вальяжно на скамейке запасных развалившись. Ему плевать: Денис со следующей недели не их футболист, осталось пару подписей поставить, и головная боль его футбольного клуба перейдёт другим. А как иначе назвать Дениса, к Головину отпросившегося? Поток слов плохих сдержала закусанная губа, треснувшая чуткая кожа и тонкая струйка солоноватой крови (ещё что-то осталось после того, как клуб из него последние соки выпить решил?).       Выковыривая мельчайшие крупицы стекла, Денис проклинает сайт аэропорта, тот наотрез отказывается играть по его правилам. Поэтому до Монако ближайший рейс лишь завтра, а на машине — 10 часов. Хватит ли кредитке сил оплатить счета за бензин, и не близок ли пылающий дедлайн, что скосит его сном?       Он паспорт в пустой рюкзак, на осиротевшее дно смотрит и взглядом бежит по комнате — что ещё взять с собой? А нечего из квартиры вывозить; из важного только себя осталось собрать (а это априори невозможно, держа в голове плач Саши с другого конца). Черышев в карман нагрудный своей джинсовой куртки суёт посеревшую звезду, надежду на неё возлагает, что та своей потёртой бумажной душой ему сил придаст.       В темноте, что окружала его, фары вырезали из непроницаемого полотна ночи образы. Несущиеся встречные машины рассыпались на мельчайшие частицы, истирались об асфальт в пыль. Их конец — прибитыми быть дождевой водой к истасканной земле или осесть на фильтрах кондиционера, что работал без устали, пытаясь насытить голодающего Дениса, не способного от волнения дышать.       Время будто остановилось — в настенных часах села батарейка, они обрекли их жить в той минуте страданья, когда встретились.       Переводя сбитое дыхание (будто кросс пробежал, а не двигатель машины загнал, педаль газа втаптывая со всей силы), Денис смотрел на оцепеневшего Головина, покорно ждущего на узеньком диване, к груди прижимающего пресловутые «Автостопом по галактике».       На дворе стоит грозная ночь, гремит устрашающий раскат, дождь по барабанным установкам отбивает ритм. Смахнув с лица осевшие капли, Денис на руки подхватил мальчишку, в ещё не обжитую спальню, картонную и отчасти ненастоящую, совсем уж нереальную, а уже имеющую намалёванные потолочные созвездия.       Стягивая с закостеневшего парнишки одежду, пытается его размять, как пластилин затвердевший, но душа не поддаётся пока что. На груди, бледностью своей знакомой, созвездие чернеет, кожа подвоспалена, выпуклые пятиконечные ласкают его взор. Их даже сложно назвать звёздами, легче с стаей родинок спутать. Глаза Саши закрыты, он пытается обмануть, что спит (ведь Денис его спящим уже выучил), а выдают дрогнувшие ресницы, когда огрубевшими кончиками пальцев Черышев трогает звёздный хаос. Как же весь Саша похож на ребёнка.        А ночью, когда разряд тока ударил по громоотводу соседнего здания, вжался в его рёбра, и внутри повеяло холодом. Денис прислушался, нервно распознав что-то отдалённо знакомое (совершенно нежданное). Только бы не греть снова. Ощупал в поисках признаков жизни тонкие запястья его; неизменно детские или девчачьи (данные понятия очень легко спутать). Но Саша уткнулся носом в межреберье, выдохнул горячо, потребовав тем самым ласки. Денис подчинился, огладил сквозь сон и загадал с новой сверкнувшей молнией душевное спокойствие. Но это вам не падающие звёзды.        Саша копается ложкой в хлопьях, разбухших от холодного молока, распухшую ногу задумчиво расчёсывая. Денис несмело оглядывается в его сторону, пока заказывает такси до аэропорта, маниакально съедая кожу с пальца, слизывая металлическую кровь, жгущую язык. Головин понуро вперил опустошённый взгляд в поверхность стола и посасывал пустую ложку.       — Саша? — Денис присел перед ним на корточки, в плачущие глаза заглянул и огладил беглым взглядом расширенную окружность зрачка. — Сашенька… Мне нужно уехать. Я должен подписать некоторые бумаги, понимаешь?        Ноль реакции, если, конечно, не считать скатившуюся слезу, полную звёздной извести, осадка, что остался после многочисленных смертей вселенных, что лопнули вмиг вместе с повреждённой мышцей. Денис обеспокоенно ерошит волосы, гладит ласково по щеке Сашу и пытается уговорить себя, что не может остаться:        — Я вернусь, обещаю. Сашенька? — тщетны его попытки достучаться. — Подпишу два листочка и приеду. Завтра же! Саша…        На линии молчание, абонент временно недоступен, попробуйте достучаться позже. Нервно притопывает ногой и смотрит на таймер наручных часов — до встречи с Валенсией полдня. Этого времени хватит лишь на то, чтобы до дома доехать, одеться поприличнее и довезти Сашу до Кристины.         Пока Головин вне зоны доступа, Денис вещи до машины доносит, себя переспрашивает: «Хорошая мысль? — Да». Водрузив на себя парня, он подмечает, что Головин легче обычного — внутри скорлупки пустота, высосали желток, кто-то жадный и прожорливый не пожалел маленького мальчика (Денис ещё поговорит с Фалькао, на убедительном испанском донесёт простую истину: тронешь — убью). В запертой квартире остаются размокать в молоке, что обречено скиснуть, разросшиеся медовые звёздочки, которые по их приезде уже станут множеством атомов.         Он, приторно улыбаясь, хоть Кобе этого не увидит, тараторит ей мольбу свою, подправляя всё сказанное ненужными комплиментами. Подхалимничать не в его стиле, но захватившее отчаяние, стучащее у горла сердце (так что адамово яблоко всмятку), вынуждают его. Кристина чувствует неладное и соглашается.       — Он же совсем мальчишка, Денис, — ахнула девушка, удивлённая не то выбором бывшего, не то ситуацией, с которой ему пришлось столкнуться в столь юном возрасте.       — Я сильно извиняюсь. Надеялся, что ваше знакомство пройдёт в другой обстановке, когда всё уже поутихнет, но я не могу сейчас без тебя. Мне очень нужна твоя помощь — у меня встреча с Валенсией по поводу аренды, а Саша травмировался, — Черышев бросил обеспокоенный взгляд на Головина, что телом обездвиженным в кресле покоился, черёд свой ожидал, даже грудь его практически не вздымалась. — Он очень восприимчив к такому, и я не могу оставить его одного — не знаю, что он с собой может сделать в таком состоянии.         Всё это время Кристина неотрывно смотрела на взъерошенного мальчика, принесённого Денисом, словно подобранного на улице котёнка, и задумчиво стучала длинным ногтем по белоснежной эмали зубов.         Капризная ручка царапала тонкую бумагу, подпись отказывалась аккуратно выводиться, и перейти в другой клуб оказалось гораздо сложнее, чем отыграть все девяносто минут; сказывался Головин, под присмотром оставленный, на испанском не говорящий.       Робко трезвонил дверной звонок, Денис нервно поправил коврик и одёрнул свою рубашку, пока пытался вслушаться, как за дверью мягкой поступью скользит Кристина.       Загадка: сколько штрафов получит Денис Черышев спустя несколько недель? Но суммы его нарушений ничто по сравнению с мягко проседающей под слабым нажатием пальца кнопкой звонка.       — Он говорил что-нибудь? — Кристина энергично закивала, выискивая в гардеробе свободную вешалку и бормоча довольное «ещё как». — Серьёзно?       — Да, но я ничего не поняла. Мы говорили при помощи гугл-переводчика, — она захохотала, видимо, вспоминая об этом. — Это была моя самая первая встреча с человеком, который отбил тебя у меня, но это было самое смешное знакомство в моей жизни. Он такой… ребёнок?       Каким знакомым показалась ему это определение Саши. Кто только к выводу такому не приходил, но мальчишка его первым очаровал своей этой особенностью.       — Как ты разболтала его? — ответ обнаружил сам себя; Головин, сидя за кухонным столом, уплетал за обе щёки конфеты (при детальном рассмотрении стало ясно, что те самые, которыми Денис Сашку заманивал, в сети поймал и больше не отпустил) и игрался с неугомонным Сириусом, которого данное знакомство явно радовало.       Он подозвал к себе Сашу, будто дитё маленькое из детского садика пришёл забирать. На что тот покачал головой, рукой махнул, мол, погоди ещё немного, я не наигрался.       — Я поняла, почему ты выбрал его, — прошептала она ему на ухо, пока Головин доедал. — Просто в тебе проснулась тяга к заботе и воспитанию. А я совсем не подхожу на такую роль.       Денис призадумался и помотал головой, показывая, что сам не знает, чего он хочет в этой жизни.       — Если бы к этому времени мы завели детей, то остались бы вместе, — с неким сожалением протянула Кристина, но после веселее добавила. — Возможно.       — Ну, мы завели собаку… — как бы оправдался парень.       Кристина поджала губы и вроде бы совсем безразлично (хоть нотки грусти и горечи можно было уловить) пробормотала:       — Нет, это другое…       Как только лифт тронулся, неожиданно заговорил Саша, отчего Денис буквально подскочил на месте:       — Ты не говорил, что у тебя есть собака, — тон его был отчасти обиженным, будто вместо пса у Черышева имелась свора детей, коих он тщательно скрывал, но его раскусили.       — Ему всего лишь год, мы завели его незадолго до моего отъезда, и я всё ещё забываю о нём, — Черышев заметил немного разочарованный взгляд Саши, но не нашёл, как его утешить. — Да, это грустно, но я не успел привязаться к нему в достаточной степени.       — Как его зовут? — выпытывал Саша, явно намекающий на то, что пёс ему приглянулся (Денис, конечно, любит его, но забирать собаку у Кристины не собирается).       — Сириус.       — Как звезду? — изумился Саша («Как звезду», поддакнул ему Денис). — У тебя на это всё какой-то странный фетиш?       — Да, и ты его активно поддерживаешь, — тыкнул пальцем в точку на груди, где расцвело безымянное созвездие, пока искал в кармане затерянные ключи от машины.       — Я тут подумал: а ведь Солнце же тоже звезда, — стараясь успеть за Денисом, пыхтит Саша, цокая костылями о пол.       — Оно слишком близко, чтобы мечтать о нём, — улыбнулся Денис и придержал дверь для Саши, чтобы тот смог усесться, а после звонко захлопнул её.       Обойдя автомобиль, он сел за водительское сидение, завёл довольно урчащий мотор и ласково огладил панель, как бы подбадривая дикого зверя. Мальчишка же не отрывал своего взгляда, ждал, когда Денис обратит внимание на него, а когда это случилось, своим прикоснулся к чужому лбу. Настойчиво заглядывая в пленительную синеватую бесконечность глаз Черышева, он дразнил, нарочно губы приблизив, игриво пробормотал:       — Я тоже близко.       — Раньше мне казалось, что между нами триллионы световых лет. И нет никаких возможностей с тобой встретиться. Но будто за несколько месяцев какой-то умник построил звездолёт, обгоняющий технологии недалёкого будущего, чтобы только я один смог до тебя долететь, дотянуться, — хотел сказать «дотронуться», но в нежном поцелуе смял слово, что Саша в голове своей додумать успел (мысли прочитать наперёд).       На балконе Сашиной квартиры мокнут под холодным дождём его неотправленные письма (их научил писать один очень близкий человек, кому адресуются эти редкие диковинные). Кофейная хрустящая бумага тает под натиском меланхоличного циклона, бесформенными кляксами и разводами расплываются аквамариновые чернила, такие чуждые сегодняшнему иссиня-графитовому небу.       Его страхи, что он так хотел послать, не дойдут: почтальон-сахарный-человек по дороге распадётся бесформенным сладким песком, а получателя и вовсе нет дома. Потому что он уже где-то рядом, почувствовал на коже пробежавшимся холодком эту молчаливую просьбу.       Своё присутствие улыбкой выдать пытается; той, что в аэропорту встречает вместо таблички; софиты, стыдливо приглушённые, затмевает; он лучом бьёт источаемым уверенность (Денис так много украл, что придётся вернуть часть). От волнения им содрана краска с пошарпанного поручня обветшалого стадиона, Денису сложно спрятаться в толпе, потому что её и нет здесь, от пустующих стен отражается громкий стук двадцати двух сердец (и ещё одного Денисиного, что за Головина волнуется). Скрещёнными пальцами, неотрывно смотря на Сашу, печатает новому тренеру извинение-обещание, что обязательно приедет завтра. Потому что сегодня он по соображениям совести пропустить не может дебют мальчишки своего, не поддержать своим присутствием не способен.       Его яркий зонтик французского синего цвета омывается (отчасти) французским пасмурным небом, пока он, приобняв Головина, идёт к машине, где за руку взяв, в глаза посмотрев, уверяет, что всё будет хорошо; а Саша кивнёт удручённо, лбом к плечу припав и вздохнув тяжело, прошепчет «забери меня». Но тренер уже изводит телефон шестым звонком, тот вибрацией своей готов прорвать нити, карман удерживающие.       Саша звонит ночами, когда звёзды утешать пытаются, скоплениями, туманностями на ясном небе радуют, а играет, когда солнечный диск ещё топит в своих горячих лучах, шанса не даёт увидеть долгожданные и любимые. Он каждый звонок встречает на холодном балконе, пьёт горький (подобно поражению Саши) кофе без молока с крупной солью (той, что из слезинок получена); а как бы хотелось пить капучино, заедая молочным шоколадом с взрывной карамелью.       — Я не могу так больше, — хнычет после очередного (того, чего нельзя называть) мальчишка в трубку, рвёт натянутые тугие нервы.       — Просто подумай, что поражение — это не поражение, — как можно увереннее сказал Денис.       — Как?       «Действительно, как, идиот?» — ругает себя Черышев, закусывает губу и пытается ухватить хоть одну мысль (а их нет, потому что Саша плачет на другом конце). У него не больше пары секунд на размышление, он ищет, что сказать, жмурится и быстро тараторит то, что сердце приказывает сказать:       — Просто сражайся в следующей игре, как в прежней не сражался. Подумай, как важна тебе эта победа, и играй. А ты ведь это умеешь, я знаю, — он делает паузу, вслушивается в неспокойное биение своего сердца и понимает, что не сказал, возможно, самое важное (единственное, что должен). — Я верю в тебя.       Саша ещё долго дышит шумно в трубку, шмыгает носом и явно утирает слёзы. А потом тихо-тихо, будто стесняясь, просит:       — Ты приедешь?       И Черышев не может отказать.       Ещё теплится полыхающее Испанским зноем воспоминание, благодаря которому он может выходить на поле, когда его вечного нескончаемого источника уверенности нет рядом (когда не то что в заявке не числился, а в стране, где игра проходит, отсутствовал). И он с трибуны своим сердцем, что забыло, как говорить на том допотопном приёмнике, что раньше их соединял, оживить норовит в памяти Головина те дни летние.       Денис бесповоротно и беспамятно влюблён в август и Сашу Головина, чьё покалеченное бедное бледное тело под лучами Испании плавится. Он вспоминает бессовестно-довольную улыбку и ленный прищур его, когда провалилась очередная попытка сфотографировать его грезящим, греющимся на пляже; ведь Саша разрешает себя фотографировать только за поцелуй (но, согласитесь, это шикарные условия).       Приходится носить солнцезащитные, потому что Саша отражает своей белоснежной, привыкшей только к сибирским морозам кожей сияние солнца, пьёт холодный кофе с мятой (ему остыть уже не суждено) и машет рукой с горячего песка Денису, что играет с Сириусом у кромки воды. Черышев разыгравшись, на руки подхватывает мальчишку, к воде несёт визжащего и брыкающегося (такого беспомощного).       — Боишься промокнуть?       — Мне нельзя пока что.       — Ну, а мы аккуратно, — обещает Денис и над ласкающим пенящимся морем долго держит Головина, боязливо вцепившегося в его шею, пальцами дотрагиваясь до ещё ноющий алеющих следов укусов-поцелуев.       Рядом задорно лает мокрый пёс; в макушку целует зажмурившегося мальчонку и чувствует на губах своих привкус любимого мороженого пралине и счастья.       Он чуть пьяной улыбкой освещает вечернее небо, пока Саша, так и не приноровившийся пользоваться костылями, дожидается в сторонке; из клумбы коралловых фиалок Черышев машет далёким внеземным цивилизациям, благодарит их за судьбу сложившуюся и розовое вино в его крови плескающееся, что заедали баночкой варенья из лепестков роз (гостинец Кристины). Они не представляют, как дойдут до дома, да это и не важно; они чертовски хотят потеряться вместе (с заткнутыми за ушами помятыми фиалками и игристыми газовыми скоплениями в глазах, что укажут путь).       А ещё ему помнится чистое постельное бельё цвета счастливых незабудок с глупыми-преглупыми белыми полосками; оно хрустит под Денисиным телом, когда он ложится рядом и ноги закидывает на Сашу, что старается сделать вид, будто спит; прищуренные от удовольствия глаза и улыбка вновь сдают его с потрохами. Головин утыкается ему в шею, вдыхает запах его одеколона (свежайшая звёздная пыль, прелестный персиковый пирог и кофе-наркотик) и ощущает, как он окутывает его. Над головой кривые синие звёзды, такие привычные для любого потолка, что видит их сон (и вряд ли они отвыкнут засыпать без них и без друг друга).       Денис хочет верить, что Сашу вперёд толкает посланная им мысль и воспоминание о том, что дома ждут эклеры с заварным кремом, приторный капучино и высушенный букет пыльной ежевичной душицы в тёмно-зелёном стекле винной бутылки (что есть вечное и бессмертное напоминание о тех прекрасных днях). Саша после прижмётся так крепко, поблагодарит и расплачется слезами радости; они проиграли, но это совершенно неважно. Черышев утрёт влагу своим «теперь всё будет по-другому».       Чётко ощущается пульсирующее, даже сбивающие с ног чувство уверенности. Он бежит вперёд, постоянно выискивая взглядом Сашу, ориентируясь на зов сердца. Тот по бровке уверенно рассекает пространство, режет скальпелем оборону противника. На лету мало что видно, поэтому Денис ему мысль одну посылает, надеется, что Головин в Монако научился читать их — «у нас с тобой всё получится».       Он будто по натянутой ниточке, по желобку искатанному, мяч чётко в ногу посылает. Тот аккурат в ворота залетает, проскальзывая меж вратарём и штангой. И в голове взрывается фейерверк, слепит та радость, коей светится Головин. Оглушает рёв толпы и гудение наэлектризованных звёзд, что соизволили их сегодня согреть.       — У нас всё получилось! — за плечи схвативши, кричит Денис в лицо мысль, чтобы крепче усвоилась на полушарии (а на собственном вечный шрам горит).       Саша смеётся, в объятиях разыгравшегося Черышева сминает и повторяет губами ссохшимися: «у нас, у нас, у нас». И теми же губами так хочется найти чужие губы, но в миг, когда камеры направленны на них, Денис лбом прижался, так близко посмотрел в глаза, в ту бесконечную вселенную, что полюбил. И взгляд его интимней, сокровенней кажется; это пик той близости, к которой все стремятся; они достигли.       И гол — второе дело, важно только то, что они так крепко прижались друг другу, что прожгло его миниатюрное созвездие на груди две плотные ткани, сердца больно друг об дружку ударились. Пока их прикрыли телами своими ребята, Денис целует в щёку, приятно оттягивая момент расставания, оторваться не желает. А маленький, съёжившийся Саша всё твердит в персиковую кожу шеи: «у нас, у нас, у нас».       Опять молитву благодарственную шепчет, но кому-то другому; он разуверил, избрал иную религию: новая библия — «Автостопом по галактике», а несущие заповеди очень сложно завязаны на звёздах и Саше Головине, что больше не отпускает его руку, в которой навечно зажата бумажная кривая звёздочка.