Hat's Hell

Моя боль — это только моя боль. Она никогда и никого не интересовала, так всегда было и так всегда будет. Она останется только со мной. Иар Эльтеррус

— Два месяца, да?! Да что он себе возомнил? Что за херь, а?! — Паша только и мог, что расхаживать вперёд-назад по своей новой комнате. После завтрака Любовь Михайловна отвела его на третий этаж, в то же самое крыло, откуда ранее парень вышел в поисках хоть чего-то. Как оказалось, ему была выделена новая комната, намного больше той, в которой он дважды просыпался вчера. Интерьер выглядел совсем иначе: вместо белых ковров появился дубовый паркет, кровать была темной и заправлена шелковыми простынями лавандового оттенка. Здесь так же был огромный шкаф, что стоял возле окна, а само оно все так же выходило на дворик, за которым простирался вовсе не дружелюбный лес. Возле окна, слева, стояло кресло и, что заставило лицо парня переехать набок, кофейный столик. — Что ему нужно от меня? — Паша понимал, что задаёт вопрос в пустоту. Управляющая слегка нахмурилась, но старалась не подавать виду. Она натянуто улыбнулась и сказала: — Юрий Юрьевич зайдёт за вами через два часа, на кресле Ваш костюм, пожалуйста, переоденьтесь в него. — Зачем? — Господин Музыченко зайдёт за вами через примерно сто двадцать минут, — вторила она, искусно делая вид, что не понимает, что именно Паша имеет ввиду. Женщина решила, что выполнила свой долг, и поспешила на выход. — Павел? — вдруг обернулась она, заставив фотографа вздрогнуть от неожиданности. — Мм? — только и произнёс он. — Не отталкиваете его, пожалуйста. — Что, простите? — смысл этих слов не сразу дошёл до парня. Она просит его что? Не отталкивать? Того, кто похитил его? Или того, кто убил человека на его глазах? Не отталкивать? А зачем он будет к нему притягиваться? Сама абсурдность этой просьбы повернула в нем какой-то рычаг, который с грохотом заверещал в голове парня, заставляя того охватить голову руками и захохотать, попутно оседая на пол. Он все смеялся и смеялся, пока его искренние смешки не перешли в хрипы, а хрипы в рыдания. Любовь Михайловна испугалась подобной реакции. Она подбежала к парню, и, не совсем понимая, что делает, начала трясти его за плечо. — Костя, врача! Зови Максимилиана, срочно! Как же ему все надоело. Всю жизнь за него все решали, сначала родители, потом незнакомцы, теперь ещё какие-то странные разодетые люди, словно на дворе середина прошлого века. Он смог обуздать свои чувства и заглушить рыдания. Впрочем, слезы все так же катились с его глаз. Он перевёл все свои эмоции в гнев, не в состоянии думать о чем либо другом. Паша перехватил руку, что ухватилась за его плечо, и сильно сжал, заставив ни в чем неповинную женщину охнуть. — Никаких больше врачей, — он в который раз не узнавал себя. Казалось, все его тело превратилось в нескончаемую ярость и агрессию. — Но... — начала было перечить управляющая, но бармен сжал её руку ещё больнее, и отрезал: — Никаких. Больше. Врачей. — Любовь Михайловна? — в проёме показался тот самый Костя, выглядя обеспокоено. — Мне позвать охрану? Его приход привёл Личадеева в чувства, тот отпустил руку рыжеволосой женщины, рывком поднялся с пола и отошёл к окну, все ещё плача. — Нет. Все в порядке, — она посмотрела на Пашу. — Пойдём, давай оставим нашего гостя в покое. — Вы уверены? Он не выглядит в порядке. — Константин, разве тебе платят для того, чтобы ты задавал вопросы? — резко ответила ему женщина. Управляющая неловко поднялась на ноги, отряхнула своё длинное платье и поспешила удалиться, задержавшись в который раз на пороге. «Да что же это за привычка у всех развилась такая?!» — подумал про себя парень, но вслух не сказал. — Спасибо, — «Спасибо?! Серьезно?! Что с тобой, блять?» — пронеслось в голове у Личадеева. Эта фраза заставила Любовь Михайловну вздрогнуть, она кинула на фотографа нечитаемый взгляд и исчезла. Так парень и провёл все два, даже два с половиной, часа, переодевшись в, как оказалось, спортивный костюм и кроссовки Nike, все конечно чёрное, мечась вперед-назад по своей комфортабельной не запертой темнице, мучая себя догадками. — Не обременяй свою прекрасную голову слишком большим количеством мыслей, фотоголик. Между бровей появляется некрасивая морщинка, — в тот самый момент, когда Паша совершал очередной маршрут дверь-кровать-окно, через незапертую дверь в его комнату зашёл хозяин дома. — Как тут не обременять, — хмыкнул бармен. Музыченко был одет в наряд, полностью повторяющий его, «фотоголика», убранство, за исключением одной маленькой детали: за спиной у Юрия был немаленького вида рюкзак. — Как тебе твоя опочивальня? — усмехнулся он, снимая со спины свою ношу и заходя глубже в комнату. Музыченко подошёл к кровати, встал с той стороны, с которой бармен обычно спал, и провёл рукой по одеялу, всем своим видом давая понять, что ждёт, собственно, ответ. — Сойдёт, — сухо ответил Личадеев. — Получше твоей старой каморки будет, а? — он отвернулся от своего гостя, подходя к окну, словно пытаясь разглядеть там что-то важное. — Я не совсем понимаю... — начал было Паша, но был резко прерван: — И не надо тебе понимать, — тон и напряженная спина Музыченко, словно перетянутая струна на скрипке, готовая вот-вот лопнуть и порезать пальцы, выдавали изменившееся настроение мужчины. — Подойди. Парень колебался, не силясь по первому зову выполнять просьбу своего похитителя. «А просьбу ли?» — пронеслось у него в голове. Гнев и агрессия никуда не исчезли, а также храбрость и похуизм, приходящие с ними. Паша вел в своей голове дебаты, решая, вести ли ему войну или же вывесить белый флаг, в который раз принимая поражение. — Фотоголик, я не кусаюсь. — Нет, только убиваете и похищаете людей, и черт знает что мне так недосказал Руслан, — парень решил найти для себя золотую середину, решая не воевать слишком сильно, но и не идти на попятную. «Такой себе воинственный Леопольд.» — и Паша подошёл к окну, став немного сзади справа. — Убиваю. Похищаю, — поправил его Юрий. — Что? — Я, кажется, ясно выразился, что не приветствую выканье, — мужчина резко повернулся к своему гостью. — И что же тебе рассказал Руслан? В первый раз с тех пор, как его недоуединение в его новой комнате было нарушено, Личадеев решил поднять глаза на хозяина дома. — Ничего, что могло бы помочь, — сказал он почти безразлично. «Один ноль в мою пользу», — подумал бармен про себя, а в слух сказал: — У меня есть, где спать. — Да, — согласился Юрий. — У меня есть работа. — Да. — У меня есть обязанности. — Конечно. — Руслан это просто так не оставит, — скорее пытаясь убедить самого себя в этом, сказал Личадеев. — Дорогой мой фотоголик, Руслан уже оставил это просто так, — мужчина повернутся к своему пленнику, почти вплотную приближаясь к его лицу своим. Что-то в его взгляде подсказывало фотографу не бояться, поэтому он не сдвинулся с места, понимая, что все допустимые для него границы личного пространства уже были нарушены. — Он не мог... — Паша отказывался верить словам Музыченко. — Он обещал. — Милый мой, ты так наивен. Стоит лишь немного надавить на то, что они так бояться потерять, и люди сделают все, что ты захочешь. — Я бы не стал... — все ещё отказываясь принимать, что он, скорее всего, снова остался один, начал тихо говорить фотограф, но Юрий его перебил: — Может ты бы и не стал. А вот Усачев стал. У него есть, что терять, — хмыкнул он и отошёл от оторопевшего Личадеева. Вновь поднимая свою громоздкую ношу с пола, хозяин дома протянул руку своему гостю: — Пойдём. Я хотел кое-что тебе показать. Но Паша так и стоял, как вкопанный, вновь начиная закипать. — Никуда я не пойду! — крикнул он. Юрий вдруг сощурил свои глаза, а затем произнёс: — А какой тип парней предпочитает твоя подруга? — Что? — бармена словно ударили в живот. Неужели он угрожает ему? Что будет с Алиной, если он не согласится? Парень не мог рисковать жизнью этой жизнерадостной девушки. — Возьми за руку и следуй за мной, я, между прочим, не устал её держать, но вот терпение у меня откровенно никакое. — Я заметил, — горько усмехнулся Личадеев и ухватился за огромную «лапу», так он назвал ладонь своего мучителя, и последовал в неизвестность. — У всех есть что терять, — торжествовал маленькую победу Юрий. «Один - один», — признал поражение Паша. *** — Господин Музыченко, Вас ждать на обед? — дворецкий Антон встретил их у главной двери, ведущей из особняка, отвесив фотографу полный ненависти взгляд, но так, украдкой, чтобы хозяин дома не смог это заметить — Нет, мы, скорее всего, будем к позднему ужину. «Куда мы, блять, идём, и что можно делать там до вечера?» — удивился Личадеев. — Мне послать с Вами кого-то? — не унимался дворецкий. — Нет, я захватил все необходимое. Они шли в тишине уже минут сорок. Юрий уже давно отпустил руку своего пленника, и тот просто плёлся сзади него, погруженный в свои мысли. Вдруг мужчина резко остановился, так внезапно, что Паша не успел остановиться и просто врезался тому в спину, выставляя обе руки по сторонам, словно обнимая своего пленителя. — Не так быстро, фотоголик. Я конечно не против, но ты, думаю, этого не хочешь. Пока, — проговорил он с явным подтекстом, который Паша, увы, не смог уловить. Музыченко развернулся к парню, свесил рюкзак со спины и открыл его, доставая среднего размера коробку. — Дурак, совсем забыл. Это тебе. Хозяин дома передал её своему гостью, кивком головы намекая, мол, открой. Внутри оказался новенький Canon EOS-R, стоящий, наверно, как целая почка Личадеева. О таком приборе он мог только мечтать, не говоря уже, чтобы держать его в руках. — Немного получше будет твоего старого. — Я...не могу его принять, — начал было фотограф, но был прерван: — Ещё как можешь. Тем более там, куда мы идём, он пригодится, — мужчина вновь повернулся и возобновил движение, в то время, как Паша не сдвинулся с места. — А куда мы идём? — Скоро увидишь. — Куда ты меня ведёшь? — он и не думал униматься. Музыченко сделал поворот на сто восемьдесят градусов, его глаза вновь налились злостью, как тогда, на оранжерее. Он несколько секунд смотрел на бармена, словно хищник на добычу, а затем начал двигаться к нему. Личадеев вновь ощутил то самое чувство, которое на задворках сознания подсказывало, что не стоит бояться, поэтому он подавил первичный порыв броситься наутёк, и остался стоять, пока его «неминуемая гибель» приближалась к нему, до тех пор, как их лица вновь не оказались уж слишком близко друг от друга. — Осмотрись вокруг. — Что это даст? Я черти знает где. — Помотри, — Паша начал оглядываться по сторонам, но скорее для вида, чем ради поиска ответов. — Что ты видишь? — Множество деревьев. Изредка скалы. Мы в какой-то глуши в лесу, так? Как далеко от Питера? — Не более пяти часов, — чуть отошёл от своего гостя Юрий. — Что? С каких пор возле города... — начал сначала парень, а затем пазл начал складываться и до него дошло: — Рускеала, так? — Правильно, фотоголик. И не скажешь, что ты вовсе не из Санкт-Петербурга, — казалось, что мужчина искренне, совсем по-детски, улыбается. «Рускеала» был парком, туристическим аттракционом, с мраморными горами, бирюзовыми озерами и бурной зеленью. — Но ведь... эта территория принадлежит государству, как здесь может стоять дом? — Мы немного дальше находимся от туристической части парка, здесь ты никого не найдёшь. Территория принадлежит мне. «А как иначе», — усмехнулся парень. — Теперь мы можем продолжить наш путь? — И куда мы идём? — не отступал Паша. — Это нужно видеть. Пошли, я проголодался. ***

***

Тем местом, куда так старался затащить Пашу Музыченко, оказалась небольшая поляна, внезапно заканчивающаяся на обрыве скалы. Их все ещё окружали деревья, но на этом клочке земли их словно специально вырубили. Юрий снял рюкзак и начал доставать из него все содержимое: как оказалось, мужчина принёс с собой целый обед на двух персон, включая в себя изысканную на вид бутылку вина. — И ты привёл меня сюда...пообедать? — удивился Личадеев, хотя, он думал, что уже ничего не могло его удивить. — Не только, но по большей части да. Тебя это вводит в ступор? Парень хмыкнул и ничего не ответил, решив подойти к самому обрыву. Вид, открывшийся ему, поразил фотографа: внизу, в метрах пятнадцати, было аквамариновое озеро, которое даже в такую не совсем солнечную погоду переливалось различными оттенками голубого. На противоположной стороне красовались серые каменные скалы, поверх которых росли сосны. Его первым инстинктом было схватить фотоаппарат и начать делать снимки, и черт с ним, что он не умеет обращаться с новым агрегатом, что прибор не настроен и на нем стоит стандартная скучная линза. — Аквамарин, — послышалось за спиной. — Очень красиво, — сказал бармен. — Да. Я уверен, что у тебя получится сделать «тот самый» снимок, — сказал Юрий, явно высмеивая то представление о фотографах, которое он имел в голове. — Но я уже очень хочу есть. И если ты не хочешь быть съеденным заживо, то я настоятельно рекомендую пройти со мной «за стол». Обедом оказался запечённый с розмарином лосось, торт эстерхайзи и вино Gaja Barbaresco, которое, к слову, оказалось отвратительным. Незаметно для самого Личадеева их диалог, состоящий из однословных реплик, перерос в самую настоящую беседу, а небольшой градус разбавлял напряжение. — Так откуда ты знаешь Руслана? — попытал удачу фотограф. — Наши отцы вели бизнес, а мы были вынуждены постоянно общаться. За неимением иных альтернатив мы сдружились. — За неимением других альтернатив? — похоже, фортуна улыбалась ему, ведь Музыченко снизошёл до адекватных ответов на вопросы. — Мой отец был сложным человеком. Он скорее готовил меня к ведению его дел, нежели почитал детские забавы, — ответил мужчина мрачно. — Это из какого фильма про преступников? — иногда фразы просто вырывались изо рта фотографа, он был не в силах контролировать поток слов, прекрасно понимая, что нарывается на неприятности. Вот и сейчас он ясно понимал, что выходит за рамки. Его похититель ухмыльнулся и сказал: — Из такого, где отец застреливает любимую собаку или заставляет до крови играть на барабанах. — Хуевый у тебя был отец, походу, — отрезал, вновь не выбирая слова, Паша. — Ну...мой хотя бы не выгонял меня из дома, как ненужного пса, — бармена словно облило кипятком, вся атмосфера расслабленности, которая успела между ними образоваться, враз исчезла, вместо неё, казалось, началась буря и в воздухе запахло озоном. Его лицо выдало каждую эмоцию, пролетевшую сквозь него, и, видимо, уже сам Юрий осознал, что его реплика была чересчур резкой, и добавил: — Предполагаю, что перешёл границу своим высказыванием. Приношу свои извинения. — Он не...выгонял меня. Я не... — он опять начал мямлить, на этот раз злясь на себя за своё поведение и «леопольдовый» стержень внутри него. — И много ты обо мне знаешь? — Хм, достаточно. Знаю, где учился, с кем дружил, какие оценки у тебя были, в кого был влюблён и подобную ересь. Не суди меня строго, мне ведь необходимо было знать, перед чьими глазами с моей помощью почил человек, — говорил он, не отрываясь от лица Личадеева. — Но вот только одно не узнал. — И что же? — спросил раздраженно бармен. — Почему ты оттуда убежал, да и почему со своими разругался. Интересная картина. — Да уж, очень интересно. Все оставшееся время они провели в тишине, изредка обмениваясь двумя-тремя словами. В рюкзаке оказались ещё две бутылки Louis Roederer, которые оба, хотя, стоит отметить, что по большей части это был Паша, выпили, каждый заглушая свою боль. ***

***

В который раз его сон потревожили воспоминания, переломившие его жизнь на «до» и «после». Людям свойственна любовь к насилию, а пьяным людям ещё больше. Людям свойственно отвергать любые упоминания насилия, обвинять в случившимся жертву, а не тех, кто искалечил ни в чем неповинного человека. В этот раз к привычной сцене добавилась иная, следующая за ней. Вот плачет мать, явно разочарованная своим сыном, вот кричит отец, что его сын «грязь, пидарас и конченная мразь, которая осквернила честь семьи, выбрав ‘распутство’ вместо родных», а вот он сам, умоляющий простить его, хотя ему и нет за что извиняться. Вся эта какофония криков слилась воедино, перемещая его к последней, но самой болезненной, как чудилось ему, сцене: крики неприятного мужчины, а смутно знакомая фигура в странной, даже чудной шляпе, снимает пистолет с предохранителя, заводит курок. Раздаётся оглушительный выстрел и... Молодой парень просыпается с криками, неизвестно где в лесу. В ночное время лес гудел, казалось, что даже деревья издавали звук. Фотограф проснулся на той же поляне, крича что-то невнятное, прося то остановиться, то простить его. Он запутался в чём-то, сковавшим его по ногам и рукам, не понимая, как выпутаться из этого кокона. — Эй, тише, т-шшш, это был сон, ты здесь со мной, тише, — тёплые руки обняли его со спины, притягивая к себе, что послужило как успокоительное. — Где...мы? — только и смог осилить Паша. — Все там же. Но, начинает холодать, нам следует отправляться домой. — Что случилось? — бармен все ещё перебывал в ступоре, не смотря на то, что постепенно начинал отходить от кошмара. — Ты уснул прямо здесь и я укрыл тебя пледом, затем ты вскочил и начал кричать. Юрий отпустил своего пленника и начал собираться: — Тут лучше не оставаться ночью, пойдём домой. Они снова шли в тишине до самого особняка, в такой же конфигурации: Музыченко уверенно шёл впереди, явно не впервые идя этими тропами, придерживая бармена за руку, но не сжимая её, а Паша безвольной куклой плёлся сзади. — Господин Музыченко! Мы уже Вас заждались! — Любовь Михайловна встретила их на пороге, кутаясь в серую шаль. — Приказать готовить ужин? — Да, пусть приготовят большую купальню, как можно скорее. — Юрий Юрьевич, за кого Вы меня принимаете? Все уже готово для Вас и...Вашего гостя, — сказала она, делая явный акцент на Личадееве. Рыжеволосая женщина поспешила пройти в дом, выкрикивая указания невидимым помощникам. — Пошли, фотоголик, искупаю тебя. — Что? Я не... — казалось, вот-вот и Паша начнёт пятиться назад. — Не переживай, это огромная ванна-джакузи, рассчитанная на персон так десять, полностью в пене. Я опасаюсь, что ты утонешь, оставшись один. — Нет, я вполне могу обойтись... — взгляд хозяина дома опять изменился в худшую сторону, он раздраженно отрезал, даже не намереваясь слушать ответ: — Все равно как-то надо скоротать время за ожиданием еды, её подадут не скоро. Лучше бы тебе согреться, да и для мышц будет полезно, если не хочешь мучаться завтра с крепатурой, — он взял своего гостя за руку и повёл куда-то на первый этаж, петляя коридорами. Юрий привёл бармена в большую комнату, посредине которой стоял огромный резервуар с водой, скорее напоминающий бассейн, доверху наполненный пеной. — Вот здесь халат, гель для душа и тому подобное, сам душ справа по коридору. Как только закончишь с ванными процедурами — приходи сюда, погреешься, — подмигнул он своему гостю. **** — Ты напугал бедную управляющую, — прервал молчание Музыченко. — Что? — Паша, погруженный в свои мысли, совсем не слышал, что сказал его мучитель. Распаленные мышцы действительно благодарили парня за тёплую ванну, а пена, от которой пахло лемонграссом, успокаивала. — Говорю, что ты напугал Любовь Михайловну, — повторил хозяин дома, улыбаясь. — Оу... — смутился Личадеев. — Да. Мне стоит извиниться. — Не буду отрицать, эта женщина может быть...крайне приставучей со своей заботой. — Ты давно её знаешь? — задал первый осознанный за несколько часов вопрос Паша. — С рождения. Славно сегодня посидели, не находишь? — спросил мужчина, усмехаясь. В его глазах бегали чёртики, он словно светился изнутри. — Я...Нет смысла спрашивать, зачем я здесь, да? — вздохнул фотограф. — Я уже сказал: ты живёшь здесь шестьдесят дней и можешь идти куда хочешь, — улыбка слегка померкла, но не до конца исчезла с лица Юрия. Он все ещё светился, но Паша словно не замечал этого. — Что я должен делать? — парень был крайне обеспокоен. — Ничего, фотоголик. Живи, спи, ешь, делай то, что я прошу, а то, что я прошу, скорее всего придётся тебе по душе, и все. Читай книги, фотографируй, играй со мной в теннис или корми уточек, это все. — Но почему я? И зачем? — парень не мог видеть ни одну из конечностей Музыченко, все его тело до самой шеи скрывала пена. Но её движение вверх-вниз пузырьков над поверхностью дало ему понять, что Юрий, скорее всего, пожал плечами, и сказал: — Мне просто скучно, — а затем добавил: — Ужин принесут тебе в комнату, отдыхай, набирайся сил. Он встал и в том, в чем появился на свет, заставляя Пашу отвести взгляд и покраснеть, прошёл мимо своего гостя, вылез из «купальни», обходя её, пока не оказался сзади Личадеева, и склонился у самой его макушки, добавив: — Мне нравится, как ты смущаешься, фотоголик. Спокойной ночи, — а затем бармен почувствовал касание чего-то мягкого к своей голове и услышал тихий «чмок», а затем смешок своего мучителя вместе с отдаляющими шагами. Этой ночью Паша не спал. С трудом запихав в себя несколько кусков мяса и запив это все водой, на ватных ногах залезая в кровать. Мысли не давали ему покоя, в основном мысли о секундном «инциденте» в купальне и о том, что это могло значить. Он прокручивал события последних дней, пытаясь прикинуть возможные причины и исходы, что делало его ещё мрачнее и мрачнее. Лишь к пяти утра фотограф смог уснуть, сморенный переживаниями и размышлениями. Он проспал завтрак, а сидящий утром Музыченко в оранжерее, которому уже успели доложить даже сколько раз его гость переворачивался во сне, был вовсе не зол.