Hat's Hell

Есть три вещи, которых боится большинство людей: доверять, говорить правду и быть собой. © Федор Михайлович Достоевский

Вот уже пару минут парень сидел на кровати и смотрел на дверь, ожидая, что кто-то вот-вот должен в неё войти. Но никто не заходил уже, наверно, с полчаса, хотя никаких часов у Паши не было, а следственно и способа проверить, сколько он вот так сидит, уставившись на проход. «А что если я попробую открыть ее?», — подумалось ему. Абсурдность этой мысли заставила парня зажмуриться. «А что мне терять?», — фотограф всё-таки решился попытать удачу, поднялся со своего белого ложа, стоящего посередине этой странной белой комнаты и уже мысленно приготовился подёргать запертую дверь, которая вдруг поддалась и открылась. Паше ничего не оставалось, как пройти в темный коридор и последовать неизвестно куда. Когда парень ранее проснулся, с самым рассветом, он все ожидал, что его «покой» потревожит кто-то, хоть кто-нибудь, дворецкий или ещё даже садовник, но никто не приходил, а в комнате, и, как оказалось, во всем доме, царила тишина. Фотограф брёл странными коридорами с завешенными шторами, заходил в комнаты, такие светлые, освещённые окнами от пола до потолка. Ни-ко-го. Он какое-то время бесцельно путешествовал по особняку, насчитав три этажа и чердак, на которых были самые разные гостиные, ванные комнаты, мини-библиотеки, бар и гостевые спальни, а когда спустился на первый этаж и захотел отворить какое-то помещение с единственной темного цвета дверью, ведь даже вся остальная часть дома была отделана в этом проклятом Айвори, что начинало порядком бесить бармена, он впервые почувствовал глаза на своей спине. Поддавшись какому-то непонятному инстинкту он сразу развернулся на сто восемьдесят градусов, но никого не заметил. — Я бы не советовал туда заглядывать, — Юрий Музыченко оказался в темном углу справа, сидящим в кресле прямо напротив окна, подле кофейного столика. «Кто ставит кресла прямо в коридоре?!» — ход мыслей в который раз удивлял героя, ломая все представления, которые он имел о себе. Паша мог поклясться, что минутой назад в этом месте никого не было. Этот человек, теперь не имеющий при себе странную, даже чудную шляпу, поднялся с кресла и протянул руку стоящему в метрах пяти парню: — Пойдём, покажу куда можно, — бармен только и мог, что уставиться на протянутую ему руку, не в силах сдвинуться с места, последовать за хозяином дома или попытаться убежать. Юрий понял, что его предложение прошло мимо ушей, повернулся к своему гостю спиной и пошёл прочь, на ходу обронив: — Советую последовать за мной.

***

Музыченко был одет в чёрную футболку, заправленную в чёрные классические брюки. Его темные, почти чёрные волосы были зализаны назад. Он оказался немного ниже Личадеева, но от чего-то казался больше бармена. От него исходила опасная аура, хоть в другой ситуации Паша закатывал глаза на подобные словечки. Петляя коридорами, но все же оставаясь на первом этаже, Юрий привёл его в огромное помещение с нараспашку открытой дверью, откуда доносились веселые голоса нескольких людей. — Любовь Михайловна, мой гость потеряно бродил по дому, вместо того, чтобы пить кофе в столовой, как так получилось? — обратился хозяин дома к управляющей, которая до этого смеялась с очередной шутки молодого высокого парня одетого в белый китель. И тон, и выражение лица его было нечитаемым, что делало Музыченко ещё более пугающим — Юрий Юрьевич, этого больше не повторится, я приношу свои извинения, — рыжеволосая женщина подлетела к Паше и мигом поволокла его куда-то. — Павел, вот, смотрите, здесь открывается холодная вода, здесь горячая. Зубная щетка и паста стоят здесь, а в этой корзине лежит одежда, в которую Вам следует переодеться. Умойтесь и выходите, Вас отведут на завтрак, — дала указания Любовь Михайловна и спешно удалилась. «С собственной волей стоит попрощаться, да?» — невесело усмехнулся Паша. Через пятнадцать минут, а больше время он тянуть не мог, ведь желудок уже изнывал от голода. Он переоделся в чёрный хлопковый костюм, состоящий из штанов и кофты с длинными рукавами. Фотограф решил, что если помирать, так при всех почестях и с музыкой, и последовал в коридор, где его тут же встретил тот же самый парень, что тогда пытался отвести его в «купальню», схватив со спины и тем вызвав паническую атаку. Он молча довёл Пашу до заднего выхода из дома, где, как оказалось, располагалась закрытая оранжерея. Он остановил Личадеева прямо перед выходом и тихо сказал: — Прости, я не хотел тебя напугать. Ты... — этот парень выглядел напуганным, он осекся и осмотрелся по сторонам, его тон стал ещё тише. — Ты можешь не рассказывать ему о том, что произошло? — Я... — Паша сначала хотел послать его на все четыре направления, впрочем не только его, но произнёс лишь: — Хорошо. Выражение лица того парня сразу сменилось на облегчение и тот радостно закивал головой, жестами показывая бармену на проход. Юрий Музыченко сидел в самом дальнем углу оранжереи за стеклянным столиком, и ел яичницу с беконом. В углу стоял официант, с которым Паша ещё не встречался. — Садись, — хозяин дома вилкой указал тому на место напротив себя. Что-то подсказывало парню, что ничто из этого не было просьбой, поэтому ему ничего не оставалось, как сесть. — Что ты предпочитаешь на завтрак? — спросил Юрий и уставился выжидательным взглядом на своего гостя. — Я буду...кофе, — Паша уставился в ответ, что вызвало ухмылку на лице Музыченко. — Всего-то? — Да, я не ем по утрам, привычка. Флет-вайт, пожалуйста, — парень наконец осмелел и посмотрел на официанта, который тут же подорвался с места. — Костя, подожди, — окликнул его темноволосый. — Принеси моему гостю ещё сырник. — Я не ем... — начал тут же Паша, но осекся, поймав на себе жесткий взгляд Юрия. — Сырник так сырник. — вместо этого продолжил он. *** Оранжерея была заполнена растениями, с прозрачного верха свисали розовые бугенвиллеи, а на полу почти везде рос папоротник. Личадеев мотал головой по сторонам, на задворке сознания думая, что хорошо бы сделать несколько фотографий этого безобразия, но тут же вспомнил, что, кажется, сломал свой фотоаппарат вчера. — Я знаю, о чем ты думаешь. Я куплю тебе новый. Твой, к моему превеликому недовольству, сломан, — нарушил молчание темноволосый, заставив Пашу перевести взгляд на него. — Зачем я здесь? — парень рубил с плеча, не желая более ходить вокруг да около. Наполовину съеденный сырник был отставлен в сторону. — Это невежливо, — нахмурился Юрий. — Разве тебе у меня плохо? — Я хочу знать зачем я здесь, — начинал повышать тон бармен, прекрасно понимая, что, скорее всего, переходит дозволенную Музыченко черту. Юра кинул вилку на тарелку, вызывая оглушительный в данной ситуации шум. — Ты в гостях. Все просто. Чувствуй себя как дома. — Значит я могу встать и уйти отсюда? — поднялся со стола Паша, неряшливо отодвигая плетённый стул, на котором сидел. — Сядь, — сухо сказал темноволосый. Его тон четко давал понять, что лучше не спорить. А темные глаза, казалось, налились злобой. — Как там твоя подруга поживает, Алина, кажется? «Он снова угрожает мне!» — подумал фотограф. — Мне кажется Вы лучше меня это знаете, — сказал парень, обратно присаживаясь за стол. — Прошу, избавь меня от этого, я не на столько старше тебя, — улыбнулся Юрий, как будто секундой ранее ничего не произошло. Такие быстрые перемены пугали Пашу до чертиков, но он все же решил настоять на своём: — Зачем я здесь? Улыбка пропала с лица хозяина дома, его взгляд вновь сделался нечитаемым. — Ты не можешь уйти, — отрезал он. — Почему? — Мне так захотелось. — Я никому не скажу, что видел тогда, клянусь! — залепетал парень, а Музыченко рассмеялся, заставив того замолкнуть. Этот смех был искренним, что ещё больше разволновало Личадеева. — Ты правда думаешь, что оказался здесь из-за того, что видел тот мешок? — начал говорить темноволосый, с трудом сдерживая смех. — Мне нет дела до этого. — Тогда зачем я здесь?! — Я хотел заключить с тобой уговор. — Какой? — внутри Паши уже бушевала настоящая буря. — Все просто: ты живешь здесь шестьдесят календарных дней, делаешь все, что я скажу, а потом я отпускаю тебя восвояси и замолвлю для тебя словечко в парочку мест, где твои навыки фотографии могут понадобиться, — все это не укладывалось у бармена в голове. Он ожидал что угодно, но не это. — Зачем Вам...тебе... это? — Мне просто скучно, — сказал Юрий, пожимая плечами так буднично, словно не видел в этом ничего примечательного, словно подобное было обыденностью для него. «А может это и есть так. Развлечение для Юры Музыченко. Питерской мафии или хрен знает кого.» — мрачно отметил про себя Паша. Хозяин дома поднялся и протянул руку бармену: — Ну что, по рукам? — снова своими чёрными глазами выжидательно уставился на своего гостя. Паша отпустил себя, решая, что и так ситуация хуже некуда, и пожал руку, которая схватила его излишне крепко, а затем все же отпустила спустя несколько недолгих мгновений, которые показались парню вечностью. Личадеев так и стоял, пялившись на свою ладонь. — Костя, проведи моего гостя к Любовь Михайловне, пусть покажет ему свою комнату и сделает все, о чем он попросит, — Паша даже забыл, что официант все так же стоял на своём месте. — Я зайду за тобой после обеда. — обратился к нему Музыченко. Он прошёл мимо парня, остановившись в нескольких миллиметрах и нагнувшись к нему поближе. — И не вздумай бежать, фотоголик, — на гране слышимого прошептал он Паше во впадинку на шее, а затем удалился.