Чужой мир

      Говорят, нет ничего хуже убийства. Говорят, за такое не прощает ни человеческий суд, ни божественный. Говорят, никто не имеет права лишать жизни человека.       Эмма и сама в это верила. И поэтому никогда не могла понять иных людей — тех, кто убивает направо и налево. Разбойников, пиратов…       Говорят, что лишь самоубийство может сравниться с этим. Или даже превзойти. Хотя как раз этого Эмме было не понять. Кто, если не сам человек, может распоряжаться своей судьбой и жизнью? Кто может взять на себя такую ответственность и такой непосильный груз, если не сам готовый умереть?..       — Прошу. Сделай это.       Говорят, самоубийство хуже убийства. Эмма в это не верила — но Киллиан наверняка верил. Он же человек. И если поставить его перед таким выбором, он выберет правильно.       — Пожалуйста.       Кто может убить того, кому предназначено умереть, если не тот, с кем связана его душа?       Она смотрела в глаза Киллиана, взглядом стараясь передать все то, на что не хватало слов. А он просто смотрел в ответ. Твердо и решительно.       Когда кинжал оказался в его руке, Эмма даже не дрогнула.       Но все ее тело будто покрылось коркой льда, когда Киллиан замахнулся — и швырнул кинжал за борт.       Шок был настолько сильным, что Эмма даже не услышала всплеска. Она пораженно смотрела в ночь, туда, где исчез ее последний шанс…       …на что?       Мысли заволокло пыльной бурей, сквозь какую не просто ничего не видишь — не можешь даже смотреть. Эмма покачнулась и отстраненно подумала, что сейчас упадет, но вдруг оказалась в теплых, уже знакомых объятиях.       Это было… неправильно… Или наоборот, слишком правильно?.. Она должна была умереть! Так почему же…       Почему не может вспомнить, зачем?..       Почему плачет?       Легкие неприятно сжались, и Эмма осознала, что последние несколько секунд не могла вдохнуть. Под судорожный всхлип ее дрожащие пальцы будто сами собой вцепились в плечи Киллиана, как если бы он был могучим деревом, которому нипочем никакой ураган. Как если бы Эмму уносил ветер, совсем как тогда, у моря. Вот только тогда она была одна, слабая и разбитая. А сейчас у нее есть тот, за кого можно держаться.       — Тише. Успокаивайся. Все будет хорошо, — отрешенно бормотал Киллиан; его ладонь мягко касалась спины Эммы, и все же это не мешало почувствовать, как он напряжен.       — Что это было? — проскулила Эмма, хотя не ожидала услышать ответ.       — Я не знаю. — Голос Киллиана стал жестче. — Это ведь была не ты? Так? Ты не могла действительно думать, что я…       — Нет. Не могла.       Эмма и вправду не понимала, как она всего несколько минут назад могла помышлять о том, чтобы причинить любимому человеку такую боль.       Стоило лишь представить, что испытал бы Киллиан, если бы ее убил… Эмма передернулась. Сжалась, пытаясь стать достаточно маленькой, чтобы страх не заметил ее и прошел мимо. Но нет, он заметил. Проник в сердце ледяным туманом, заполнил изнутри, охлаждая лицо и спину, заставил пальцы дрожать. И, кажется, даже слезы испугались. Они отступили, и ресницы мгновенно высохли.       Удивительно. Как по-разному человек может испытывать страх.       Киллиан начал говорить еще что-то, вот только в следующий миг произошло то, что подсказало Эмме: ее страх был не просто страхом. Он был предчувствием беды.       Корабль вдруг сотрясла невидимая сила. Он опасно качнулся, как если бы его ударил высокий вал — вот только в порту стоял штиль. А потом судно само по себе сдвинулось с места и понеслось в открытое море, с каждой секундой набирая скорость. И даже сложенные паруса не мешали «Роджеру» стремительно рассекать темные волны.       Эмма и Киллиан, сбитые с ног первым толчком, с трудом поднялись, в ужасе глядя друг на друга. Откуда ни возьмись налетел ветер, небо почернело. Прошло не больше минуты, и суша растворилась в ночной дали.       — Свистать всех наверх! — кричал Киллиан, хватаясь за канаты и силясь сделать хоть что-то. Но ни один матрос так и не показался на палубе, а корабль так и не сбавил ход.       Эмма же, цепляясь из последних сил за мачту, делала то единственное, чем могла помочь: мысленно звала сестер на помощь. Она не знала, слышат ли ее Эльза и Элоиза, способны ли они остановить этот дьявольский шторм, придут ли вообще на ее зов… Но большее было не в ее силах.       Все закончилось так же неожиданно, как и началось. Корабль за минуту сбавил ход и почти остановился.       Киллиан тут же оказался рядом.       — Эмма, ты в порядке?       Она кивнула и поднялась на дрожащие ноги, смутно осознавая, что забыла, как снова упала.       — Ненадолго! — произнес за их спинами низкий, грудной голос. Его звук заполнил, кажется, все воздушное пространство над кораблем, а шел он словно откуда-то из морской глубины.       Черные щупальца, уродливые, пугающие и сильные, вились вдоль борта корабля, подобно клубам чернил. Никто бы не смог увидеть, как они оказались там, даже если бы смотрел не мигая, но никому бы не удалось убедить себя, что они — лишь плод воображения. Потому что от них веяло холодом, болезненно ощутимым холодом океанской пучины.       Ярко-красные волосы ведьмы напоминали не огонь, а разлитую в воде кровь. Ее зеленая кожа была цветом не летней травы и даже не водорослей, а застарелой тины, какая покрывает затонувшие века назад корабли.       И щупальца, и волосы, и даже алые губы казались расплывчатыми — так видят люди, если пытаются открыть глаза под водой. И все равно ведьма ни на миг не казалась призрачной. Не только из-за разящего от нее холода; куда больше — из-за глаз, сверкающих огнями красного заката.       — Зелина, — прошептала Эмма.       Киллиан шагнул вперед, заслоняя ее собой. Эмма была в таком ужасе, что даже не попыталась воспротивиться. Она знала, какова сила колдовства. И знала, что ведьма добьется своего, за чем бы ни пришла.       А кинжал в ее болотно-зеленой руке обозначал цель весьма четко.       — Что тебе нужно, ведьма? — бесстрашно выкрикнул Киллиан, держа руку на эфесе шпаги.       — От тебя, прекрасный принц морей, ничего. — Ее голос мог бы прозвучать сладко, почти нежно, не будь он таким хриплым. В глубине души Эмма передернулась от осознания того, как это похоже на нее саму, какой она стала…       Мысль вспыхнула в голове и тут же погасла, как свеча от дуновения бриза. Впрочем, она была слишком наивной, чтобы оказаться правдой.       — А вот от твоей маленькой русалочки, — продолжала Зелина, — я жду выполнения условий договора.       — Она все выполнила! — Киллиан выхватил саблю, а вторую руку завел за спину и крепко сжал плечо Эммы. Его ладонь мелко дрожала, выдавая напряжение.       — Разве?       Зелина ухмыльнулась. Затем взмахнула рукой — и как из ниоткуда, или же из черного дыма, перед ней возникла каменная чаша. Именно та, из которой Эмма выпила зелье.       — «У тебя будет одна луна. — Знакомые слова отдались в груди ужасом. — За это время принц должен полюбить тебя. Тогда вы сможете быть вместе. Если же этого не произойдет, ты навсегда лишишься возможности вернуться к Океану».       — И что? — ответила уже Эмма, освободила руку и выскользнула из-за плеча Киллиана. — Я не могу касаться воды — вот и плата.       — Так было изначально. — Зелина ухмыльнулась, сверкнув зубами. — Но благодаря твоей сестре, все изменилось!       Она бросила чашу Эмме под ноги. И той хватило одного взгляда, чтобы понять: магия ушла из сосуда. В мысли надолго въелся образ зеленых всполохов изнутри и подсвеченных букв по ободку чаши… Теперь же это был просто предмет из серого камня, без рисунков и без магии.       Что значило — все условия договора действительно выполнены.       Вот только был ведь заключен и еще один…       Зелина подняла кинжал так, чтобы отсвет ее красных глаз блеснул на лезвии. И буквы стали загораться вдоль витиеватого рисунка, как будто проявлялись из-под скрывающего тумана:       — «Убей этим кинжалом принца, — медленно говорила Зелина, не мигая. — Как только его кровь коснется твоих ног, ты снова станешь русалкой и забудешь все произошедшее, как сон. Или же пусть принц убьет им тебя, и тогда долг за магию будет уплачен».       — Что? — опешила Эмма. — Но Эльза не сказала мне! Последней строчки не было!..       — Должно быть, сестра хотела оградить тебя от глупости. — Ведьма издала смешок. — Но все это уже не важно. Закончи дело — и я оставлю вас в покое. Вернее… одного из вас.       И она засмеялась уже во весь голос.       — Эмма, нет! Мы найдем другой способ, — проговорил Киллиан, не отводя гневного взгляда от Зелины.       Эмма не ответила. Она протянула руку — и кинжал сам собой оказался в ее ладони.       Зелина замолчала. Кажется, замолчало все вокруг.       Как во сне, Эмма рассматривала надписи на кинжале. Как только его кровь… Станешь русалкой… Пусть принц убьет им тебя…       Теперь понятно, откуда в ней появилось странное желание умереть. Кинжал требовал, чтобы его использовали по назначению. Убедить Эмму убить он не мог — ведь она, как и он, рождена Океаном. Но его силы хватало, чтобы внушить ей осознание этого дикого, нечеловеческого желания.       А Киллиан — человек. Он не сможет сопротивляться воле кинжала.       Эмма всего раз вдохнула и выдохнула. Показалось, что это заняло вечность. Возможно, даже не одну.       Один из них должен умереть. Совершенно ясно, кто именно.       Она посмотрела Киллиану прямо в глаза и молча протянула ему кинжал.       — Нет, — твердо сказал он.       — Киллиан, — прошептала Эмма, все так же пристально глядя на него. — Возьми.       Кажется, он все-таки прочитал в ее взгляде что-то. Что-то, чего там на самом деле не было, но что было единственной надеждой отдать ему это страшное оружие…       Киллиан крепко сжал зубы и едва заметно кивнул Эмме, не отрывая от нее глаз.       Потом взял кинжал.       И повернулся к ведьме.       Шагнул к ней. Быстро. Шаг, другой, третий…       Эмма затаила дыхание, невольно усомнившись, но на лице Зелины не дрогнула ни одна черта.       Ведьма была уверена в своей магии.       Не напрасно.       Киллиан замер на месте, как остановленная механическая кукла. Постоял так, а потом повернулся к Эмме. С этого расстояния в темноте не было видно выражения его глаз, но Эмма легко могла представить себе, как они подернулись полупрозрачным туманом.       Почему-то захотелось плакать. И почему-то внутри не было ни одной капельки силы, чтобы сдержать слезы. Они покатились по лицу теплыми волнами — впервые боль от прикосновений соли казалась почти ничтожной.       Слезы упали на грудь, на руку, которую Эмма прижимала к сердцу. Капля скатилась по предплечью, оставляя после себя горящую дорожку. Но как же, оказывается, незначительна боль, когда понимаешь, что она — последняя.       Киллиан подходил очень медленно, как под гипнозом, от власти которого стремился избавиться. И все-таки подходил. Эмма не видела ничего вокруг — ни слишком тихого моря, ни сонных мачт, ни Зелины с ее глумливой ухмылкой, — ничего, кроме лица Киллиана.       Захотелось улыбнуться. Дать понять, что все хорошо. Ведь, когда он придет в себя… Нет, об этом не нужно думать. Нужно думать лишь о том, что сейчас все закончится. И ведьма оставит его в покое. И Киллиан будет в безопасности. Пройдет совсем немного времени — и он забудет все, как страшный сон…       Говорят, иные кошмары преследуют людей всю жизнь. Приходят, когда память о них уже рассеялась пеплом, и возрождаются вновь, как птицы из древних легенд. Говорят, от них нельзя избавиться. Но можно жить с ними, и можно их не бояться, и можно забывать не через годы, а уже наутро… Можно. Сможет и он.       Эмма улыбается, когда искривленное лезвие прижимается к ее сердцу вместо ладони.       Улыбается, когда холод и боль врываются в нее и вмиг разносятся по телу с ударами пульса, который еще не успел понять, что пришла пора остановиться.       Улыбается, когда к боли и холоду примешивается свет; сначала тусклый, как на дне морском, а потом все более и более яркий. Так бывает, когда со дна поднимаешься к поверхности, над которой сияет солнце.       Эмма улыбается, когда падает ему на руки, потому что больше не может стоять. И не только из-за открытой раны в груди.       Она улыбается, когда видит лицо Киллиана. Ошеломленное, испуганное, пока еще не скорбное. Хочет сказать ему что-то, но сил уже нет…       Она улыбается, когда вспоминает, что русалки умеют общаться мыслями. И когда говорит ему: «Спасибо».       …Эмма уже не видит, как рука с зеленой кожей касается окровавленного кинжала, и как она дрожит, и как стремительно обретает нормальный цвет.