Чужой мир

      Месяц подошел к концу.       Эмма смотрела на луну, которая сияла в небе, и сотня тысяч звезд окружала ее. Так косяки мелких рыб плывут рядом с китом, как бы сопровождая в путешествии по темной воде. А луна и звезды плыли по такому же темному небу, только более синему и далекому.       Оставался день или два до момента, когда луна приобретет ту же форму, в какой была во время превращения Эммы. Но ждать этого не хотелось. Не было сил.       Будь на то ее воля, Эмма остановила бы луну, на коленях упросила бы ее подождать, замедлить свой путь, присмирить танец звезд… Но магия русалок, увы, не достает до неба. Как и силы Океана.       Эмма вцепилась в рукоять кинжала, как будто он был ее связью с жизнью. Что, впрочем, недалеко от истины. Она медленно вдохнула, еще несколько секунд посмотрела на луну… а потом резко выдохнула. Показалось, что с этим выдохом ушли все последние силы; руки расслабились, едва не выронив кинжал, голова упала на грудь. Напряжение, которое до этого сковывало спину, шею, живот и ноги — рассеялось, как туман под лучами солнца.       На палубе было тихо. И вообще царила почти идеальная тишина, какая опускается на портовые города исключительно глубокой ночью и всего на час или два. Именно это время Эмма выбрала, чтоб покинуть «Веселый Роджер». Уже с рассветом корабль должен отплыть, и… что ж, когда капитан отдаст приказ поднять паруса, Эммы на судне уже не будет.       Она медленно побрела к трапу, оглядывая мачты и борта, ставшие такими знакомыми, близкими… родными. Да, родными. Но они не могли стать для нее домом.       Эмма прикусила губу, чтобы сдержать внутри боль, грозящую вылиться слезами. И жжение от соли волновало ее меньше всего — просто плакать почему-то не хотелось. Как будто это значило бы, что она слаба, а ведь Киллиан Джонс научил ее быть сильной.       Голос прозвучал за ее спиной так тихо, что мог бы показаться сном:       — Не поздновато для прогулок?       Эмма не вздрогнула, даже не удивилась. Как будто ждала этого где-то глубоко внутри. Ведь там, на самом дне ее души, до сих пор жила надежда. На что? И сама надежда никогда не знает.       — Люблю лунный свет, — ответила Эмма так же тихо, не оборачиваясь.       — Тогда посмотрим на него вместе?       Сердце болезненно сжалось. Причем не столько от осознания того, что Эмма вынуждена отказаться и покинуть Киллиана навсегда, сколько от мысли, что в его голосе — только любопытство и настороженность. Он предложил это не в качестве… как же они говорят?.. Свидания?.. А только лишь чтобы узнать, куда Эмма идет на самом деле.       Но так хотелось на минуту — всего на минуту! — поверить, что эти слова значили совсем другое.       И Эмма позволила себе эту минуту.       Она чуть улыбнулась и подождала, пока Киллиан окажется рядом. Они встали у борта, ничего не говоря, и начали просто смотреть на небо. Вот только Эмма больше не видела ни луны, ни звезд. Глаза застилала пелена, смешанная из подступающих слез и размытых образов нереального будущего. Того, которое не могло наступить и никогда не сможет.       Счастливый конец? Так говорят у людей? Эмме не нравилась эта фраза. Почему люди так зациклены на мысли о конце? Нет, обретение любви всей жизни — это начало. Счастливое начало.       Вот только не для Эммы. Для нее это, как раз, завершение. Волшебства, жизни, существования… и просто пребывания на этом корабле.       Слезы туманили уже не только зрение, но и разум. Но нельзя было показывать их Киллиану. Эмма как можно незаметнее сморгнула с ресниц теплые капли — и все равно Киллиан заметил их.       — Что с тобой? — спросил он так мягко, как еще никогда до этого.       — Ничего страшного, — улыбнулась Эмма, старательно отгоняя грустные мысли и глотая твердый ком в горле. — Просто задумалась немного. О вечном.       — То есть, ты не собиралась сбежать среди ночи, верно?       Он резко развернулся, и синий, как океан, взгляд пронзил ее насквозь. Такой взгляд заметит малейший признак лжи.       Поэтому Эмма отказалась от идеи красиво соврать, вздохнула и ответила, как есть.       — Собиралась.       — Что случилось?       — Ничего, просто… Просто не могу больше оставаться здесь. Месяц почти прошел, и я тоже должна уйти.       Она сделала шаг назад, хотя не сомневалась, что это не будет так просто. И не зря — Киллиан тут же схватил ее за руку, не позволяя отдалиться, и развернул к себе.       — Месяц прошел, говоришь. И что изменилось?       — Ничего. В этом и проблема. — Эмма предприняла слабую попытку вырваться, но ее держали крепко, пусть и мягко.       — Что конкретно сказала ведьма? — допытывался Киллиан, глядя ей в глаза невыносимо пристально. — Что должно произойти?       Выдержка разбилась на мириады капель, как вал разбивается о каменный остров. Слез на глазах не было — все они стали теми каплями, и ими плакала ее душа. Эмма выпалила, не думая ни о чем:       — Мы могли бы быть вместе, если бы ты полюбил меня за этот месяц!..       Она осеклась. Потом обессиленно опустила голову и зацепилась глазами за пиратские подвески на груди Киллиана. Тот продолжал смотреть на нее, и могло показаться, что это что-то значит… Но минута прошла, и Эмма не собиралась и дальше тешить себя иллюзиями.       Вот только было ли иллюзией то, что его рука на ее плече мелко задрожала от напряжения? То, что его дыхание на миг прервалось, а потом стало частым и глубоким? То, что взгляд, который Эмма ощущала не менее явно, чем ладонь, стал таким же тяжелым?       — Могли бы, — повторила Эмма едва слышно. — Теперь я никогда не смогу вернуться в море — останусь такой навсегда и никогда не смогу коснуться воды. Вот, что будет.       И она снова попыталась отстраниться, но на этот раз Киллиан не только удержал ее. Второй рукой он коснулся ее щеки, вынуждая поднять взгляд, и сказал так же тихо:       — Не будет. Потому что условие выполнено.       Эмма уже не раз думала о том, что же такое поцелуй. Как он ощущается на губах, как отдается в душе. Не раз она представляла себе, как целует Киллиана Джонса и как он целует ее. Даже в мечтах ей в этот момент становилось жарче, а сердце заходилось быстрым, сильным стуком.       В реальности всё оказалось куда сильнее.       Губы Киллиана были чуть грубее, но куда более теплые. Его руки обнимали крепко и до боли нежно. Сердце не заколотилось — скорее, наоборот, замерло на несколько секунд, а всё вокруг потеряло значимость, форму и звук. Всё превратилось в пустоту, как на дне моря. Всё — кроме него.       Эмма подумала бы, что спит, но даже людям не снятся такие яркие сны. И она бы упала, если бы Киллиан не прижимал ее к себе. И когда он успел оказаться так близко, прижать к груди так крепко?..       «По-це-луй»… И слово, и действие, и состояние. Целая история — всего лишь в семи звуках. Все цвета радуги, все ноты на стане, все материки мира и все чудеса на огромной планете… Всё — в одном слове.       Эти минуты были магией. Настоящей магией, какой владеют только люди. Чистой, светлой, согревающей душу.       Поэтому, когда всё закончилось, и ночь снова обрела очертания, Эмма была уверена, что буквально сияет изнутри, меняясь и становясь собой.       Вот только ничего не произошло.       Еще долго Эмма этого не осознавала, потому что смотрела в глаза Киллиана, сверкающие не то звездами, не то тем самым чувством. Сейчас они казались еще более глубокого оттенка синего.       Если бы все было просто… Если бы они были обычной парой… Если бы их не разделяла магия и расстояние в два мира… То никакие разговоры не были бы нужны в такой момент.       Но это именно те условия, которые не могли быть выполнены.       И поэтому Эмма, повинуясь порыву, прикрыла глаза и коснулась лбом лба Киллиана, а потом прошептала:       — Спасибо. И прощай.       — Что?.. Эмма!..       После поцелуя он ослабил объятия, и Эмма легко выскользнула из них, чувствуя себя так, словно падает в ледяную воду и тонет, тонет… Русалки не могут тонуть. А она больше не русалка.       Эмма отвернулась, чтобы не видеть его растерянного лица, и устремилась прочь.       — Нет, нет, стой! — Киллиан догнал ее, попытался остановить. — Ну куда ты, Эмма?!       — Ты же видел. — Эмма сложила руки на груди в надежде, что это поможет не рассыпаться изнутри. — Ты видел, ничего не получилось. Это не… не любовь. Иначе…       — Что «иначе»? — жестко спросил Киллиан, сверля ее взглядом. — В договоре не было сказано, что к тебе вернется прежняя красота. Там было сказано: «Сможете быть вместе». И мы можем! — Он сглотнул, опустил взгляд, как будто весь его пыл разом сменился неуверенностью. — Мне твой облик не важен, поверь.       — Дело не только в облике.       Сохранять холодный рассудок, глядя на такого потерянного и уязвимого Киллиана, было почти невозможно. И все же, Эмма научилась быть твердой, решительной и холодной. Скрывать свои эмоции, заталкивать в самую глубину. Научилась быть человеком.       — Дело в том, что меня никогда не примут в твоем мире. Как мы будем жить?       — Плевать на других!.. — вскинулся было Киллиан.       — Нет, не плевать! Мы до смерти будем изгоями, а у людей смерть наступает так быстро… Сколько времени мы будем наслаждаться жизнью, Киллиан? Еще месяц? Два? Может, год… Но потом мы оба станем несчастны, потому что оба лишимся родных миров. Понимаешь это? — Она собралась с духом и продолжила, с каждым словом все больше осознавая, насколько права. — Я уже потеряла свой дом, я не могу вернуться в море, не могу даже коснуться его. Представляешь, каково это? Представь, что не сможешь ступить на свой корабль, потому что это обожжет твою ногу!       — Эмма…       — Нет, слушай дальше! Я все это пережила, чтобы найти тебя, и мне это удалось. Пусть я до конца жизни буду мучиться — мне не жаль, потому что до самого конца я буду жить памятью о днях, проведенных рядом с тобой… Но я никогда — никогда, слышишь! — не позволю тебе пойти на нечто подобное. Не позволю лишиться своего мира, своего дома. Это слишком сильная боль, которую даже любовь не сможет вылечить. А так будет, Киллиан. Будет, если мы попытаемся.       — То есть твоя любовь стоит этой боли, — тихо сказал Киллиан, — а моя нет.       — Именно так, — безжалостно отрезала Эмма, и Киллиан пошатнулся. — Потому что, пусть я больше не русалка, мое чувство принадлежит мне прежней. А оно в тысячу раз сильнее обычной любви, я тебе объясняла почему. Однажды ты уже смог справиться с расставанием — сможешь и еще раз. Ты сильный. Ты человек.       Он некоторое время молчал, глядя ей в лицо. А потом очень медленно поднял руку и почти невесомо коснулся ее щеки. Эмма на миг потеряла самообладание и тихо выдохнула, наслаждаясь этим зыбким ощущением ласки.       — Как же я смогу жить, — прошептал Киллиан, и у Эммы что-то сломалось внутри, когда она услышала, как дрожит его шепот, — зная, что ты страдаешь?       — Если ты… — Эмма осеклась. Она не хотела произносить вслух мысль, которая уже давно зрела в подсознании. Не хотела облекать в слова то, что родилось в момент отчаяния.       Хоть и знала, что в итоге поступит согласно этой мысли.       Она не хотела говорить Киллиану то, что само чуть не сорвалось с языка, не хотела при нем даже думать об этом, чтобы он не догадался. Вот только было поздно.       — Что? — Рука у ее щеки замерла. — Что ты хотела сказать?       Эмма прикусила губу. Чуть большей силы, чем всегда, и этого достаточно, чтобы выступила кровь. Солоноватый вкус напомнил морскую воду. Странно — или нет? — но кровь не обжигала.       Разум упорно вопил, что нужно молчать, а руки сами потянулись к кинжалу, который теперь Эмма хранила за поясом. Ладони сами нащупали прохладную рукоять, пальцы крепко сжали ее, а мышцы на локтях и предплечьях напряглись, вынося лезвие на лунный свет.       Киллиан хмурился, глядя на искривленное оружие.       — То-то мне казалось, что он какой-то странный.       — Он не для защиты, — почти перебила Эмма. — Он колдовской. Мне принесла его сестра.       Киллиан поднял бровь, но тут же снова нахмурился. Почувствовал, что Эмма ведет к чему-то нехорошему. А сама Эмма переняла черед пристально смотреть ему в глаза, будто стремясь увидеть душу. Или, скорее, показать свою.       — Если бы я убила тебя этим кинжалом, а твоя кровь коснулась моих ног, я бы снова стала русалкой.       Голос ее не дрогнул.       Киллиан задержал дыхание. И Эмма договорила:       — Я не смогу жить, зная, что ты где-то продолжаешь страдать обо мне. Как и не смогла бы прожить вечность с образом твоей крови на моей чешуе. Я бы не смогла жить, зная, что тебя нет в этом мире… Но ты сможешь. Потому прошу, сделай это.