Кусочек луны

У утра привкус вчерашнего отвара, цвет розовых солнечных лучей и запах чего-то вкусного. Сакура садится на кровати, не открывая глаз, принюхивается и довольно тянется до скрипа костей. Дома пахнет деревом, еще не выветрившимся запахом полироли и лака — видимо, лестница заменилась недавно, бабушкиными травами и свежевыстиранным бельем. Она внюхивается, игнорируя мясные нотки, и улыбается. Вне защиты одеяла и матраса прохладно до мурашек. Засовывающая с поспешностью ноги в тапочки Сакура больше всего хочет остаться в кровати. Но рано или поздно кто-то к ней постучится и потребует выходить к завтраку. Бабушка считает, что семья должна есть вместе. Когда-то это раздражало... После ванной, где для нее уже стоит новая зубная щетка — наверняка маминых рук дело — и положено любимое мыло с ванильным запахом, Сакура заглядывает на кухню. И не ошибается. В солнечной ванне, в которую кухня превращается утром, бабушкины волосы кажутся золотыми. В нос почти упирается металлическая лопаточка. Подкрасться не удается. — Выспалась, — бабуля коварно щипает ее за щеку. — Не было кошмаров? — Не-а, — зубасто зевает Сакура, запрокидывая голову. — Ну и умница, — она накрывает кастрюльку, из которой тянет мясным духом, крышкой, выключает плиту и невозмутимо тянется к большому красному чайнику. — Тебе с тремя сахара? — Нет, мне вообще без, — застенчиво притопывает Сакура, надеясь, что бабушка не спросит. — Худеешь, что ли? — подозрительно оборачивается на нее она, а светлые брови сходятся к переносице. Историю о том, как Сакура однажды на спор с Ино выпивает несколько до тошнотворно сладких порций рафа и с тех пор предпочитает напитки без сахара, бабушке лучше не рассказывать… Сакура предвкушает взгляд, в котором соберется все сомнение в ее взрослости и самостоятельности. — Просто больше невкусно, — с надеждой отмахнуться от темы отвечает она и спрашивает наперерез: — А где все? Действительно. Для такого отличного утра и вкусного запаха на кухне всего два члена семьи — подозрительно мало. — А ты время видела? — Цунаде, отцеживая заварку, наливает ей пряно пахнущего чая в бело-розовую кружку. — Родители твои вчера к одиннадцати вернулись. Спят еще. Тикающие над деревянной дверью квадратные часы приводят Сакуру в ужас: как это, 6:47? Но не сказать, что она не высыпается. Бодрости, от которой нужно срочно начать что-либо делать, ей хватает с излишком. Хочется сбежать в лес, пока не проснулись мама с папой и Казума. Побегать по влажной траве — не зря же пахнет мокрой землей, ночью был дождь. Сакура стреляет взглядом в бабулю. Та, вручая ей чашку, внимательно смотрит в глаза. Нет, после вчерашнего ее одну никуда не отпустят. Сбежать самой? Точно не сегодня… Сегодня ей, вообще, стоит просмотреть вечером конспекты, которые обещаны вредным старостой, а утром — то есть, сейчас — полистать материалы самостоятельно. Потому что днем, очевидно, все время будет занято семьей. Семьей. Розовые волосы занавешивают лицо. Сакура рассматривает идеальную толщу чая над глиняным дном, улыбается так, чтобы это было незаметно. Как же она по всем скучает. Бабушка мелькает слева зелено-белой фигурой, усаживается за стол со своей чашкой чая, расставляет локти, как будто собирается произносить речь с трибуны, и приподнимает светлые брови. Этому намеку не один год, Сакура узнает его даже спустя большой перерыв и послушно устраивается напротив бабули поудобнее, рассматривает аккуратно связанный мшисто-зеленый кардиган. — Чтобы в лес без Казумы — ни ногой, — бабушка, отодвинув чашку, складывает руки на столе в замок. — Знаю я твои выходки. Говорила вчера, что опасно? Говорила. Вот будешь теперь ходить со шрамом. Заговоренная сталь действительно оставляет шрамы даже от мелкого пореза, какой наносит Сакуре метко брошенный нож. Не то чтобы шрам казался жуткой отметкой… Но понимание, что кто-то может переиграть ее не совсем человеческую реакцию, что в двадцать первом веке охотник может оказаться прямо под боком… Она уверена, что звук приминаемой тяжелыми ботинками листвы будет наводить на нее опаску еще долгое время. Про жуткое лицо и про блеск проворачиваемого в пальцах ножа и говорить не стоит. — Зато меня теперь точно с чужаком не спутают, — стараясь не дать хитрым ноткам проскользнуть в голос, замечает Сакура и старается не выглядеть нервной. С бабулей это не работает. Она делает вид, что не слышит. Ладно, Сакура ни на что в этом смысле и не надеется. С Казумой так с Казумой… Придется с ним, конечно, побегать и подогонять… Хочется спросить у бабули: а что такого он сделает, кроме того, что превратится? Ну, при встрече с охотниками. На них нападешь… Тем более, ее уже видели. Разглядели отлично. Вспоминая взгляд, от которого все внутренние инстинкты взвывали, Сакура чувствует напряжение в плечах. Они с бабулей допивают чай в тишине и утреннем спокойствии. Спустя пятнадцать минут на кухню выползает Казума. Нездоровый цвет лица, набухшие мешки под глазами с полопавшимися капиллярами, мятая вчерашняя одежда, бардак на голове… Интересно, он уже проснулся или еще не ложился? — Снова всю ночь проиграл? — бабушка упирается локтями в стол, наблюдая за ним немигающе. Морщащийся от солнечного света как от лимонной кислоты Казума заглатывает два стакана воды разом. Взъерошивает белесые волосы. Посматривает на Сакуру с очевидной завистью: ей сегодня не в школу. Она сдерживает сахарную улыбку, помня о том, что в лес ее теперь выпустят только с ним. Почти вслед за Казумой на кухню заглядывает уже проснувшийся и чрезвычайно бодрый отец. — Кто к нам приехал!.. — шепотом, чтобы не разбудить единственного спящего человека в доме, радуется он и приобнимает подскочившую Сакуру. — Ты с бабушкой такой нам сюрприз устроила… Специально нас в кино отправили? — это он спрашивает уже у бабушки. Сакура крепко обнимает его в ответ. — Не помню, чтобы кого-то выталкивала за шкирку, — ехидно отвечает бабушка. — Разве вы с Мебуке не хотели съездить уже месяц? Папа переглядывается с Сакурой. Она невинно хлопает ресницами и делает вид, что ничего подобного, приехала действительно сюрпризом… В конце концов, имеют они с бабушкой право на крошечный секрет? И раскрывать ее не хочется — может, еще как-то вывернется с лесом. — Недели две, — поправляет он бабушку и зубасто улыбается. — Ну что, дочка, наверное, вчера первым делом — в лес? Сакура косит взглядом на бабулю. Та невозмутимо цедит чай. Видимо, родителям вчера никто не сказал, что она напоролась на охотников. Подмигивающий ей то одним, то другим глазом из-за спины отца Казума подтверждает догадку. Ладно, это минус одна проблема. — Ага, — кивает она, — так хорошо побегала… Забытая царапина жжется. Казума молчаливо стучит себя по голове. Удобно корчить рожи, когда никому не видно? Сакура не может сощуриться на него, как умеет, зато наконец-то сахарно улыбается. Высокомерно наморщив нос, брат отворачивается. Видимо, за третьим стаканом воды. Отец треплет Сакуру по щеке, внимательно рассматривает, отойдя на шаг, и заключает: — Настоящая городская жительница. Сакура, которая до сих пор в пижаме, надувает щеки. Сзади бабуля фыркает и, если прислушаться, перебирает ногтями по стенке кружки. — Пахнешь городом, — заключает папа и скалится в улыбке. — Ну что? Как учеба? Как университетская жизнь? Высыпаться успеваешь? Закативший глаза Казума забирает четвертый стакан воды с собой и сутуло выбредает из кухни. Напряжение слетает как утренняя дымка. Сакура активно кивает, рассказывает об университетской жизни взахлеб, о том, как интересно иногда бывает сидеть за командными заданиями, о работе и о том, как ей нравится в городе кофе в кофейнях, а вот в парках — не очень… Папа, устроившийся за столом рядом с бабулей, слушает ее с улыбкой, подперев подбородок рукой. — Ты у нас такая умница, — говорит он и показывает ей большие пальцы. Прислушивающаяся бабуля — не зря же так поблескивают глаза — с превосходством посматривает на папу, но тоже кивает. Раньше она бы ехидно сказала: «гены», но сейчас почему-то молчит. Бабулины глаза как-то хитро сверкают за спину Сакуры, и она уже готовится к тому, что вернувшийся и подкравшийся сзади Казума свистнет ей в ухо. Но вместо Казумы на нее налетает мама. Сакура даже на некоторое время теряет фокус, так ее трясут, щупают за щеки, почти обнюхивают и зацеловывают. — Кто это у нас тут вернулся домой? — громогласно спрашивает Мебуке, обнимая ее так, что ребра вот-вот заскрипят. — Кто это у нас тут такой городско-ой? Кто не звонит, не пишет и делает вид, что нас не существует? — Ну ма-а-ам, — на последнем выдохе пищит Сакура, отпихиваясь, как может. — Я тебе сейчас покажу «ма-а-ам»! — мать ловко выкручивает ей ухо до хруста. — Это что такое?! Это что, тебя теперь раз в год видеть? И то, вряд ли сама додумалась. Мам, признавайся, твоих рук дело! — Кхм-кхм, — невозмутимо покашливает бабушка из-за ее спины. — Отпусти мою внучку, а то будешь делать новую. — Ну мама! — тут же вспыхивает Мебуке, но хватку слегка ослабляет. — А ты, маленькая свинка, должна была хотя бы позвонить! А то мы вчера возвращаемся в… вечером, видим — чья-то обувь стоит. Чья — непонятно. Только потом поняли… — Я понял, — с улыбкой в голосе поправляет отец. — Во сколько-сколько вечером? — одновременно с ним не пропускает заминку в речи бабуля. Все она отлично знает. Но знают ли об этом родители?.. вряд ли. Бабуля любит надавить. Сакура ободрительно гладит маму по спине, мгновенно перестраиваясь. — Мы уже давно не дети, — напоминает металлически Мебуке матери. — По сравнению со мной — дети, — отрезает Цунаде, прищуриваясь. — Может, мы уже позавтракаем? — разрезает начинающийся спор Казума. На нем уже школьная форма и от него пахнет — Сакура ведет носом — мужским парфюмом. Чем-то взрослым, горьковато-сладким, с древесными нотками. Пушистые осветленные волосы тщательно уложены в хаос. Чихая, она мгновенно генерирует несколько идеальных подколов подряд, но во имя семейного покоя и своей лесной прогулки решает отложить. Видимо, Казума выливает на себя полфлакона уже давно — кроме нее никто не реагирует на запах. — В твоем случае, это ранний ужин, — бабуля посматривает на него косо. — Что, в школу идешь? Казума бросает рюкзак рядом с собой и садится, чинно складывая руки на столе. Сакура рассматривает его затылок и розовеющие уши и от внезапного прилива своеобразной нежности хочет его затискать. — Конечно, идет, — вместо него отвечает мама и отпускает Сакуру окончательно. — Все за стол! — М-м, вся семья в сборе, — ехидно замечает Казума, когда Сакура шлепается рядом с ним, и слегка отодвигается. Завтракать в полном семейном составе оказывается необычно долго. В городе Сакура успевает сжевать что-нибудь за пятнадцать минут, еще и запить это кофе и, может быть, параллельно освежить в голове материал к первой паре. Дома это затягивается на сорок минут, и становится понятно, почему Казума так рано встает и так рано уже одет в школьную форму. По нему не сказать, что он сильно рад папиным шуткам и маминым пинг-понговым ответам. Но Сакура вполне понимает его нежелание побыстрее дожевать рис и сбежать на автобус. За столом тепло и уютно, даже если мама с папой то и дело посматривают друг на друга с молниями на радужках. Насколько Сакура помнит, все так и было с ее детства. Может, это их способ проснуться? — Все, я в школу, — заявляет Казума, возвышаясь длинной и худой башней над столом. — Как насчет леса потом? — лениво предлагает Сакура, делая вид, что это не настолько и важно. Только поставивший грязную посуду в мойку брат иронично щурит левый глаз. Неподходящий момент… Мысленно она морщится, готовясь к драме. — Я подумаю, — обещает. — У меня такая нагрузка… — Большие пальцы отсыхают? — поддевает его бабуля, и Казума сразу же вспыхивает. — Нет, только не с утра-а, — отец приподнимает ладони. — Дети, позже разберетесь. Казума, не опоздай на автобус. Казума высокомерно хочет что-то сказать, но стойко удерживается. Отвернувшись, Сакура понимает, почему: бабуля смотрит на него немигающим взглядом желтых глаз. В детстве это работает вместо окрика. Сейчас, очевидно, тоже. После завтрака она вызывается вымыть посуду. Бабуля посматривает косо. Напоминает, где стоит моющее средство, куда ставить посуду и что ее вообще-то нужно вытирать. Оставшаяся на кухне мама смотрит на нее укоризненно. — Ха-ха-ха, — кисло реагирует Сакура и берется за губку. По кухне ползет какая-то ретро-песня. Это бабуля берется настраивать дряхлый фиолетовый радиоприемник. На песне сосредоточиться не удается. Маме интересно все: какая у нее квартира, успевает ли она кушать, есть ли у нее друзья и есть ли парень. Сакура помнит, что часть этого всего рассказывала еще в начале прошлого года, а часть — сегодня утром, но, видимо, маме нужно обновлять базы данных каждые пару часов. Больше всего она расстраивается от того, что нет парня. — Это тебе для счастья замуж нужно было, ей-то учиться хочется. Или, ты думаешь, она ночами над книжками сидела просто так? Ты вспомни, — фыркает бабуля, которая все это время зорко наблюдает за обеими. Мать издает какой-то смутный вздох. — У меня куча друзей, на парня времени уже не хватает, — чтобы прекратить их начинающийся спор вкидывает тему Сакура. У нее нет кучи друзей, у нее есть только одна подруга. Ино. И на нее еще надо умудриться найти время в череде подработок, учебы и банального поддержания собственной жизнедеятельности. Удивительно, что именно Ино становится ее лучшей подругой, хотя она учится на другом факультете и вращается в плеяде самых красивых и популярных девушек. Сакура объективно относится к своей внешности: у нее необычные для японцев зеленые глаза и темные волосы, которые она упрямо красит в розовый. Но Ино отличается еще больше — блондинка с голубыми глазами, почти модельной фигурой и чрезмерной экстравертностью. В ней мало японского, много европейского, и Сакура, насколько знает, помнит — она приезжает в Японию перед старшей школой. Про Ино можно многое рассказать, но вряд ли это понравится маме. Ино далеко не идеал старшего поколения… — Кушаешь хорошо? — интересуется бабуля, решая подхватить эстафету вопросов. Может, стоило выслать ей ответы файлом еще до того, как она садится в поезд?.. Будто Сакура скажет неприятную правду, честное слово. — Если не сессия, — вспоминая недели экзаменов, передергивает плечами она. Когда посуда кончается, Сакура малодушно сбегает в свою комнату и долго думает: стоит ли разобрать чемодан сейчас или отложить на вечер. До возвращения Казумы много времени, поэтому она решает не тянуть. Вещей не так много, с ними можно быстро справиться. Несколько сменных маек, два теплых свитера, домашние штаны и плотные брюки из денима легко занимают две полки. Красное пальто бабуле в специальном чехле она оставляет на подоконнике. Надо бы его ещё вручить... Но не сейчас, сейчас у нее уже семейный передоз. На дне чемодана откапываются приятные уходовые мелочи, которые Сакура выкладывает в одну линию, и дополнительная пара обуви — осенние полусапожки, в которых не намочишь ноги. Когда все это занимает свои места, Сакура приглядывается к забытой обстановке как вчера. Убранный стол, наполненные всякой ерундой полки… Она перебирает коробочки с дисками. Когда-то ей настолько нравится джаз, что папе приходится найти для нее целую коллекцию. Ну и купить портативный плеер… Сакура находит и его. Он старый, с вытертыми кнопочками и немного заедающей при открывании крышкой. Радужно блестящий диск устанавливается со щелчком. Проводные наушники, которые когда-то она так и не отсоединяет, лежат в ушах неудобно, но так знакомо. Сакура устраивается на кровати с ногами, нажимает на play, и звуки музыки наполняют пространство… Покачивая головой в такт, она то и дело поправляет выпадающие наушники. Это не раздражает так, как лет пять-шесть назад. Неуловимо меняющийся, то мягкий, то перебивающий пронзительными нотами, джаз всегда приносит хорошее настроение. Когда-то, в детстве, когда с внутренней волчицей и контролем не ладилось, Сакура сбегала в лес с плеером и долго-долго слушала одним ухом переливы саксофона, а другим шуршание листьев. По словам бабули, способ был скорее плацебо, чем работающим, но в конце концов контроль поддался. Сакура в ностальгическом полузабытьи идет лесными тропами и вспоминает все свои тайные местечки, не только вывернутое корнями наружу дерево, но и неуютный обрывистый склон, по которому если скатиться, то можно очень сильно оцарапать живот — из него торчат старые обломанные корни… Где-то, в глубине, за охотничьими ямами, куда отец, конечно, запрещал забираться, есть несколько толстых-толстых сосен, две из которых сросшиеся и образующие небольшую пещерку. Туда нелегко пробраться, нужна осторожность и внимательность даже в волчьей форме. Сакура ни разу не попадает в старые охотничьи ямы, но детская опаска настигает ее каждый раз, когда она прокрадывается к тем соснам… Воспоминания разрывает взрослая опаска — всплывшие в памяти темные глаза и блеск ножа. Сакура жмурится, пытаясь вытолкать из себя горячие кадры, которые не хочется помнить. Взметнувшаяся тревога собирает в животе ком из острых частиц. Она помнит лицо охотника смутно, но глаза, хищные, будто она уже не живая, а им разделанная, с каждым флэшбеком напитываются силой. Какой же чужак здесь заводится? Насколько он опасен? И кто опаснее, чужак или появившиеся вслед за ним охотники? Кого это затронет? Может, чужака здесь уже и нет, а охотники бродят по следу, ведущему в тупик? Это впервые за всю ее жизнь. Деревня неподалеку от столицы, если сравнить с отдаленными префектурами, поэтому тут достаточно спокойно. Волки, наоборот, стараются поддерживать порядок своими силами, а не позволять расхаживать по своей территории охотникам. Но тут крайний случай. Почему-то волчье население деревни не помогает ни чужаку, ни охотникам. Сложно сказать, кто опаснее, но охотники никого не тронут, а что с тем чужаком — еще вопрос. Сакура помнит о том, как далеко стоит держаться и от тех, и от других, но почему-то ей кажется, что соберись они все и найди чужака… может, так было бы лучше? Она живет в городе. Там все друг другу чужаки и нет места волчьему племени. Городские легенды, от которых иногда сгущается кровь, чаще всего сказки. Но вот, она возвращается домой, надеясь ощутить отсутствие тянущего одиночества, и обнаруживает, что в деревне неспокойно… В опасности может оказаться кто угодно. Тот же Казума, гиперактивный и взрывной в волчьей форме. Сакуре хочется думать, что не все настолько серьезно, но ей сложно спорить с взглядом черных глаз, тревогой бабули и с оставшейся на плече царапиной. До прихода Казумы она рассматривает содержимое ящиков стола. Как давно она туда не заглядывала? Там и тетрадки, и старые дневники в блестящих изрисованных обложках, и целая папка старых детских рисунков, от которых хочется либо умиленно улыбнуться, либо взять в руки карандаш и ластик. Сакура находит и то, и другое там же. Целый старый пенал с карандашными огрызками, старыми точилками и несколько полустертых ластиков… Стоит вырасти, и хобби испаряются, оставляя время только на учебу, подработки и сон. Иногда на встречи с Ино… Сакура бесцельно водит желтым грифелем по бумаге. В ее старой комнате, где все — сплошное напоминание о безопасности, хочется запереться и остаться. Никуда не уезжать… Запах старых тетрадей, почти выветрившейся — пасты шариковой ручки, легкий — пыли. Сакура вдыхает медленно, следя за тем, как на деревянном полу угасают тени. За окном съеживаются облака. — А можно я поем сначала? — спрашивает с порога Казума, швыряя рюкзак на пол в коридоре. Вынырнувшая его встречать Сакура озабоченно сводит брови на переносице. Взъерошенный и нервный брат пахнет школьной раздевалкой, немного — кровью и палыми листьями. Мгновенно прослеживающая повреждения взглядом, она ничего не находит. На Казуме нет видимых царапин… Губы не опухшие, нос не заплывший. — Ты пахнешь нехорошо, — с осторожностью подходит поближе Сакура. — Нормально я пахну, отвали, — цедит Казума в ответ и, небрежно разувшись, скрывается в ванной. Бабуле бы так сказал. Паршивец. Сакура скрещивает руки на груди, принимает устойчивую позу и принимается ждать. Казума вырывается из ванной как демон — пахнущий гелем для душа и грейпфрутово-кедровым дезодорантом — и чуть не спотыкается. — Ты что, подрался? — шепотом, чтобы не услышали чуткие бабулины или мамины уши, приступает к допросу Сакура. Лучше сначала узнать ей, чем кому-то еще. Это еще детское, то, что они делят на двоих. Потому что как бы они не ссорились и как бы не грызлись, перед родителями и, что иногда важнее, перед бабушкой они выступали единым фронтом. — Не твое дело, — едва слышно цедит Казума, косясь в сторону лестницы. — Только кому-нибудь скажи. — А то что? — она приподнимает бровь, представляя, что сейчас точно будет как в детстве. Только не с покрыванием, а с грызней. — А то в лес будешь у бабули на поводке ходить, — брат улыбается во все зубы, демонстрируя мечту стоматолога. И гордо прорывается мимо нее на второй этаж. Бабуля и Казума не рассказывают родителям, на кого натыкается Сакура в лесу, но лучше бы рассказали, чем сто намеков за поздним обедом. Видимо, брат решает, если что, нанести удар первым. В конце концов, что такое драка против встречи с охотником? Сакура не поддается на провокации и старательно жует. Вкусная еда сглаживает неприятные ощущения. У нее есть чувство, что Казума просто озверел в своей школе. — Другой темы нет? — в конце концов хмурится мама. Брат неопределенно пожимает плечами, выкладывая палочками из овощей на пару маленькую рыже-красную горку. Что бы ни случилось в школе — это бесит его настолько, чтобы довести кого-нибудь еще. Сакура знает это выражение лица: упрямое, с блестящими от эмоций глазами, с напряженными желваками. Казума либо дерется, либо оказывается бит и смывает кровь до того, как возвращается домой, но что-то происходит. Это первый раз? Медленно поднимающаяся нервозность, заставляет Сакуру заерзать. Казума — дылда с взрывным характером и драться он умеет очень агрессивно и сломя голову, хоть с первого взгляда и не скажешь. Сложно представить, что кто-то может его избить. Но Сакура все равно не может отделаться от желания взять брата за ухо и вытрясти из него случившееся. Впрочем, способ есть… — Наперегонки? — предлагает она ему, когда доедает. Он закатывает глаза. Наблюдающая за ними бабуля хмурится, явно понимая, что сейчас будет. Мама подозрительно переглядывается с папой... Надо действовать быстро, пока никто не начал задавать вопросы. Сакура, вспоминая весь свой манипулятивный опыт, пожимает плечом. — Хотела проверить, стал ты быстрее или как обычно, будешь сзади плестись… Нет так нет. — Ну давай проверим, — сузив глаза, цедит Казума и подрывается так, что почти опрокидывает стол. — Чтобы через полтора часа были дома! — гремит им вслед бабушка.