Кусочек луны

Дыхания не хватает. У лица свистят ветви деревьев. Под ногами хрустит листва, а насыщенный лесной воздух клокочет в легких. Сакура мчится по знакомой тропинке со всей скоростью, на которую способна. Казума несется вслед за ней, почти обгоняя. Перепрыгивая торчащие из земли корни, Сакура чуть не пропахивает носом полянку мха. Успевает выбросить вперед руки. Справа мелькает долговязая фигура — Казума перехватывает первенство и оглашает лес победным гиканьем. Поднявшись рывком, она бросается вслед с бушующим внутри азартом. На кону выбор, кто будет перекидываться первым! Она оказывается у вывороченного из земли дерева второй. Казума уже сидит на трухлявом стволе, демонстрируя ей два больших пальца, но дышит тяжело. Гордость собой появляется у Сакуры мелкими покалываниями в горле. Казуму нелегко так укатать. — Я просто… уф… споткнулась, — скрещивает она руки на груди и поворачивается к нему спиной, пытаясь незаметно восстановить дыхание. — Давай там поскорее. — Сначала надо отдыша-а-аться, — лениво тянет Казума. Ствол дерева под ним опасно потрескивает. Сакура мысленно представляет, как брат проваливается в трухлявое дерево костлявой задницей и там и остается. Он шуршит тканью нарочно долго. Сакура успевает разглядеть очертания мутно-серых, наплывающих на небо облаков, предсказать дождь к вечеру, растереть в труху пару листьев пяткой и заскучать. Правила игры из детства, но соблюдаются до сих пор. Даже если ужасно скучно. Она ворошит цветной слой листьев ногой и старается сосредоточиться на том, что вот-вот перекинется, а не на случившемся вчера. В безопасном месте, там, где они в подростковом возрасте создают тайник, бывает охотник. Сакура вспоминает его маршрут. Кажется, что если сильно приглядеться, то можно увидеть в листве следы тяжелых ботинок. Это разогревает в ней гнев. Насколько нужно быть идиотом, чтобы кинуть ножом на звук? А если бы убил? Он даже не извиняется! А вообще-то стоило хоть что-то сказать! Она может думать об этом сколько угодно, но она знает, что бесит ее больше. Это внезапная беспомощность. Сакура слышит от родителей и от бабушки, что охотники опасны, если ты в человеческой коже или если ослаблена. В волчьем обличии гораздо проще сбежать или напасть. Да, охотники знают, куда бить и как это делать. Но и они — не обычные животные. Сложно это не запомнить в детстве. Но в детстве никто не говорит, как страшно, когда нож вонзается прямо около тела, а на тебя смотрят как на кусок живого мяса. Да и не поверилось бы в это в детстве, воспринялось бы, как приключение. Загрызть охотника! А тот охотник, очевидно, убивает не одного волка до того, как сталкивается с ней. И ее наверняка убил бы, попробуй она напасть. Противопоставить ему нечего. Когда-то в детстве, когда Сакура и Казума уверены в себе до ужаса — подайте им охотника и поопаснее! — бабушка с усмешкой называет их мирными детками. Она только сейчас понимает, что это значит. Сакура с большей охотой причинит боль человеку, чем животному, но… но убить? Даже если он хочет ее разделать? Проще от него сбежать. Она слышит потрескивание листьев, мягкий шлепок, и оборачивается. Казума, пока костляво-долговязый, в волчьем облике тоже имеет, куда набрать массы. Он, в отличие от рыжевато-серого окраса Сакуры, гораздо темнее. Карие радужки смотрят выжидательно. Брат фыркает, загребает задней лапой листья демонстративным движением и неспешно трусит вглубь леса. Не удержавшаяся Сакура выразительно закатывает глаза, хотя единственные, кто могут оценить ее артистизм, это притихшие птицы. В этот раз они не приносят с собой пакетов — куда там. Сакура даже обувь не надевает, так и соревнуясь с братом — босиком. Она заворачивает белье в майку, майку — в мягкие домашние штаны, а их — в сорванную при побеге с вешалки куртку. Запихивает между корней осторожно и проверяет заранее землю рукой — сильно ли сыро. Пока нет. Но густеющие тучи намекают, что скоро сыро может стать везде. Знакомая до дрожи волна проходит по телу и позволяет приземлиться в листья уже волчицей. Сакура довольно чихает и кидается за Казумой во всю четырехногую прыть. Они мчатся сквозь раскрывающую им руки-ветки чащу, перепрыгивают через сухие поваленные деревья, минуют рывками опасные овражки и мчатся туда, где Сакура помнит хмурые древние сосны. Под лапами шуршит листва. Казума так и норовит толкнуть боком, взрыхлить землю у носа и явно собирается достичь загаданного надвое места первым. Сакура пихает его в ответ, нагло лавирует между стволами, занимая лучшие тропки опасными маневрами, и одним длинным слитным прыжком перемахивает с одного края выступа перед оврагом на другой, даже не поскользнувшись. Зелень смешивается с голубо-серым небом, а внутри бурлит та эйфория, которой так не хватает в городской университетской жизни. Первую яму она замечает и перепрыгивает легко. Когда-то очень давно охотники маскируют их так, что не сразу и разглядишь. А на дне — острые колья. После того, как охотничье-волчья борьба тут кончается, волки засыпают почти все ямы, которые находят. Но не в этой части леса, не около места, где когда-то останавливались охотники. Тут они сохраняются пугающими напоминаниями для молодняка. Склон, с которого легко сорваться как волку, так и человеку, осыпается под лапами. Сакура берет его наскоком, все-таки задевает один из корней когда-то растущего, но со временем вывороченного лесной грозой дерева, боком. Кажется, выдирает клок шерсти. Петлять между ямами несложно, но для сознания, держащегося между инстинктами и разумом, достаточно энергозатратно. Тем более, что Казума скорость не сбавляет. Приходится чутко следить за тем, чтобы брат не шарахнулся прямо в колья и вовремя рявкать. А он задачу не облегчает — скачет из стороны в сторону чуть позади. Еще и боком пытается поддеть. Сакура чуть сбавляет, когда выбегает на небольшую и не слишком уютную и выгоревшую от солнца полянку, засыпанную листьями. Тут ямы четыре, и сейчас с ними будет сложнее, потому что листьев нападало… Она по памяти огибает их на приличной скорости. Проверяет — где там Казума. Он решает обойти по густому кустарнику, цепляет на себя кучу всякого репья и теперь отчихивается на ходу. Сакура громко фыркает, перепрыгивает через яму на самом краю и мягко пружинит задними лапами о что-то… Что обрушивается прямо под ней. Колья! Провалившаяся в яму задней частью Сакура взвизгивает от боли. Задняя левая лапа неудачно прошибает собой скрывающий ловушку настил, вдобавок задевает стенку. От попытки вывернуться и одновременно вскарабкаться обратно — хрустит. Передние лапы только загребают листья, влажную землю под ними… и Сакура проваливается в узкую яму окончательно. Задняя левая снова взрывается болью — не успевает поджать. Яма узкая, и в ней не повернуться, не сменить положение, не в волчьем теле… От боли Сакура подвывает во всю глотку, настолько невыносимо терпеть. — Ну ты и психованная! — вопит перекинувшийся брат над головой. — Тебя как вытащить теперь?! Больно? Колья задела? Она трясет головой, пытаясь сообразить: что делать?! Если сейчас остаться так, то вытащить ее Казума не сможет! А если вернуться в человеческое тело... Для метаморфоз нужно подготовиться — как-то подтянуть пострадавшую лапу к животу. В ней столько иголок, что проще оставить как есть. Но Сакура, взвизгивая от резкой боли, выполняет задуманное. Концентрируется с трудом. Волчица внутри нее протестует, но иначе никак. Тело становится легче и меньше, и Сакура проваливается окончательно, на остатки веток и дерна, которыми была прикрыта яма. Слава Ками-сама, что только одной ногой. И той — в острый сучок. Огласившая окрестности уже человеческим криком, Сакура едва не подпрыгивает. Останавливает факт, что приземлится снова на обломки. Кое-как — держа баланс — она умудряется сползти с веток на влажную землю, отпихивает их здоровой ногой. Дыша сквозь зубы, осматривается. Облачный круг над сумраком пугает не меньше, чем нависшее бы над ямой лицо охотника. Потому что она отличается от тех, которые Сакура себе представляет. Гораздо глубже, без кольев. Очень, очень узкая. От стенки до стенки руку едва выпрямишь. Такое ощущение, что она не дорытая… И ее раньше тут не было! Казума свешивается вниз головой, отбрасывая тень. — Нога, — болезненно цедит Сакура, опираясь спиной о холодную влажную землю. — Бля… Сильно болит? Подвернула? Сломала? Я сейчас ветку найду… — тараторит Казума и нервно зачесывает спадающие на лицо растрепанные волосы. Даже подрывается. — Какую ветку?! Ищи сразу дерево! — взвывает Сакура, ероша волосы обеими руками. — Другие идеи есть?! — Нет у меня идей! Нихрена нет! — нервно огрызается брат. — За веревкой надо... Бля... В пристройке точно была! Пристройку Сакура помнит сбоку от дома, небольшую и старую, у папы никак не было времени ей заняться. Еще она отлично помнит, сколько там всего валяется без намека на разделение по категориям... — Ты можешь сначала хотя бы вещи принести? — раздавленная пониманием, что без ожидания не обойтись, торгуется Сакура. — Я же тут замерзну! На небо даже смотреть жутко — отяжелевшие тучи вот-вот рухнут на землю. — Бля… — Казума, видимо, тоже чувствует приближающуюся воду поверхностью тела. — Не, это в два раза дольше… Ты не человек, так просто не простудишься! Ну... или выздоровеешь за пару дней. Давай я быстро! А на обратном пути захвачу! Молнией, честное слово! Сакура не успевает запротестовать — голова Казумы исчезает из просвета, а через пару секунд появляется волчья. Он ободряюще ей фыркает и рывком исчезает, оставляя ее одну с кругом надвигающегося грозового фронта. Несложно чувствовать кожей мгновенно поднявшуюся влажность. Ее щедро сдабривают первые крупные и тяжелые капли осеннего дождя. Из тела почти сразу выветривается тепло, оставленное пробежкой, а вместо него кожа попросту леденеет. Сакура обнимает себя за плечи, вжимается голой спиной в неоднородную почву и как может — подтягивает колени к груди. Левая нога разбухает в районе голеностопа. Кровит несколько глубоких и жутких ссадин. Наверняка не без заноз. До слез больно, если дотронуться. До слез ей не хватает всего чуть-чуть, если честно. Она просто приезжает домой, чтобы отдохнуть, а не мокнуть в охотничьих ямах! И уж не калечиться! А если узнает бабуля… Ками-сама. О ноге точно узнает! И как ей объяснить? Сакура получает травмы в волчьем обличии только в раннем подростковом возрасте, когда её внутренняя волчица еще скидывает контроль разума. Добегалась по тайным местечкам! Дождь барабанит по плечам и голове настойчиво — впору ждать, что вот-вот можно будет всплыть. Сидеть на холодной земле неудобно и... слегка брезгливо. Чтобы хоть немного отвлечься, она с большими предосторожностями поджимает под себя здоровую ногу, а больную — пристраивает хоть как-то. Снова обнимает себя за плечи. Теплее, естественно, не становится. Сакура медленно дышит и покачивается, надеясь хоть немного сдержать мощную дрожь. Перед глазами все плывет от обиды и досады. Первые слезы смаргиваются после громового раската. А вслед за ним дождь обрушивается на незащищенную кронами деревьев поляну с двойной силой. Плачет негромко, звучно только всхлипывая. Трясет так, что хочется выпрыгнуть из кожи. А она даже не может превратиться, потому что размер волчьего тела больше размера человеческого. Вдобавок — нога, с такой лучше даже и не пробовать… Но как же холодно! Она ненавидит холод, ненавидит, когда мерзнут руки и ноги! А сейчас леденеет буквально все — от прижатой к влажной земле спины до кончика носа! Она хлюпает этим-самым носом, отрывисто вдыхая... и каменеет на дне ямы, превращается в соляную скульптуру, которая вот-вот растает под дождем. Она знает, как пахнет Казума, как пахнет бабуля и мама с папой, помнит запах каждого жителя из деревни. У нее отличная память на запахи. И этот закравшийся в яму, слабый, но кисловато-едкий и отдающий разложением, ей незнаком. Она не видит, что происходит наверху. Но обоняние и слух подсказывают: она больше не одна. Шаги — не человеческие! — становятся слышны только после того, как некто подбирается ближе к ловушке. Его запах заполняет яму быстрее воды. Сакура затаивается, вжимается спиной в грязь, кусает распухшие от соленых слез губы. Щелканье зубов и вкрадчивое низкочастотное рычание кажется ей громовым. Буквально. Новый раскат разрывается на небе резко. Ахнувшая Сакура тут же затыкает себе рот ладонью и дышит прерывисто и горячо в собственную кожу. Нет никакого сомнения: гром не заглушит такой звук, особенно для волчьего уха. Но… но в грозовом полу-черном круге, с которого течет ручьями вода, нет даже намека на движение. Сакура вглядывается как может. Но нет. Ничего. Неужели… Неужели просто уходит? Она отсчитывает минуту, еще одну, а потом перестает считать, сжавшаяся в нервный комок. Что ей сделает чужак? Чтобы что-то сделать, ему сначала нужно до нее добраться. А это, учитывая глубину и узость ямы, та еще задача! Осознание приходит к ней кратковременным облегчением. Она почти обмякает, когда слышит что-то новое за шумом дождя. У человеческих шагов звук другой, и Сакура понимает, что бояться стоит сейчас. Потому что это не Казума. Да он, наверное, только добирается до дома за это время… И запах… запах. Оцарапанное плечо ноет. Вода заливает ей глаза, приходится часто моргать и щуриться. Но Сакура отлично видит нависшую темную фигуру над ямой. Охотник смотрит на нее сверху-вниз. Выражения его лица не разобрать, да и сам он смутный из-за того, что Сакура не может проморгаться. Но в том, что ничего хорошего ее не ждет, она не сомневается.