Es war ein Fuchs

      Почему-то, по какой-то странной случайности или так шутит надо мной судьба, многие странные происшествия случаются со мной на берегу Балтийского моря, этого холодного, прекрасного моря.       Однажды, когда ребята еще писали Mutter в студии на Балтийском море, мы сидели с Кирой Ли во дворе дома, где жила и работала группа, и грызли сушеные фрукты вприкуску с горячим чаем. Их нам щедро отсыпал Рихард. Кира им нужна была для вокала, ну и я, вдруг пригожусь, все равно тогда были каникулы, и папа решил меня прибрать из Берлина. Тем более после триумфального завоевания мной золота на чемпионате мира в Осаке, папа требовал эту самую медаль лично потрогать. Я даже успела обзавестись единственной в жизни татуировкой: контур лисы, нарисованный одной линией. Видимо, мое второе золото так папу впечатлило, что он даже не стал бухтеть что-то из области «Это же на всю жизнь, зачем тебе это», а просто сказал: — Ну, это твое дело. Твоя жизнь, — хотя вот раньше на прокол языка он отреагировал бурно и негативно… ну да ладно, не о том сейчас. Татуировка уже заживала, и Кира все тянула к ней руки. — Ну дай потрогать! — Нельзя пока, не зажила еще, — не разрешала я. — Чего это вы тут делаете? — это Олли высунул нос наружу. — Рокси не дает мне татуировку потрогать! — пожаловалась Кира. — Ого! У тебя татуировка теперь есть? Ну-ка покажи! — он облокотился о стол и вытянул шею, любопытствуя. Я закатила глаза и протянула руку, закатывая рукав: на запястье красовалась лисичка, — крутяк! — протянул Олли. — Мне тоже нравится, — просияла я, — хочешь сухофрукт? — Не, не хочу. — А чего приходил тогда? — Ну просто так. Посмотреть, что вы тут делаете, дети, — когда он назвал нас «детьми», мы с Кирой презрительно сморщились и переглянулись. — Он нас обидел, Кир. — Такое не прощают! — поддержала она. — Что мы с ним сделаем? — Олли начал пятиться в дом, но поздно: мы с Кирой дружно напали на него с щекоткой. Оливер очень боялся щекотки, и это было нашим оружием против него в спорах, этакий последний и самый весомый аргумент. — Хватай его за правый бок! — крикнула я, принимаясь щекотать именно там. По какой-то неведомой никому причине, Оливер особенно остро реагировал на щекотку за правый бок. — Нет! Роксана! Не смей! — отбивался он. Таким хохочущим и возящимся клубком мы ввалились в дом, где нас увидел Рихард. — А-а-а, — протянул он, — я говорил, что сушеные фрукты придают энергии! А вы не верили! — Ах… ах вот, кого я убью! — простонал Оливер. — Че тут у вас? — на шум вышел Тиль. — Да вот, девчонки мучают Олли, — буднично отозвался Рихард. — Тиль! Тильхен! Помоги! — у Оливера на глазах даже выступили слезы от смеха. — Девчонки, ну хорош. Он еще описается сейчас. Рокс. Ну ты старшая, ну будь умнее. — А че он меня ребенком назвал?! — возмущенно крикнула я, все еще щекоча бедного Оливера. — А он больше не будет, — пообещал за него Тиль. — Да! Да! Больше… не… — задыхался Ридель. — Тогда ладно, — я встала и отряхнула руки. Кира, как мартышка, повторила за мной. Оливер издал стон облегчения. — Спасибо, Тиль… — Да на здоровье. А я вообще за чаем шел, с пончиками. — Я тоже хочу пончиков! — активизировалась Кира. — Только после обеда! — перехватил ее Рихард, — давайте поедим. Рокси, сгоняй, позови остальных? После обеда я ушла на берег, рисовать. Я рисовала синим линером море. «Синее, как у Кристофа глаза», — думала я про себя, — «такие яркие, голубые. Красивые. Если бы я могла, я бы рисовала только твои глаза. И губы, тонкие, но мягкие. И твое имя — Кристоф. А ведь оно тоже связано с водой, вот с такой — холодной, бурной и опасной. Как твои глаза». — Рисуешь… — раздался голос Тиля у меня за плечом. Его голос из тысячи узнаю. — Ага. Хочешь присесть? — Если я не помешаю, — пожал плечами он и плюхнулся на песок после моего кивка, — а что ты рисуешь? — Море. — М, ты в минимализм ударилась? — Да как сказать. Нет, просто проверяю линер… — Да не оправдывайся, Рокс, — улыбнулся Тиль, — минимализм это же прекрасный способ развивать красноречие. Если можно это слово применить к рисованию. — Думаю, можно. — Ну вот. Вспомни гравюры Дюрера. Одни только четкие линии, ничего лишнего. — Ты истинный немец! — хихикнула я, — но Дюрер был ведь и прекрасным акварелистом. — А ты рисуешь акварелью? — Да, я обожаю акварель! Столько воздуха, нежности… какой-то свободы, что ли, — я говорила, а Тиль слушал. Как он признался много позже, именно в этот момент он понял, что Господь меня создал для украшения этого мира и для того, чтобы я украсила мир лично его — Тиля. А потом я рисовала его профиль и поражалась, как может быть человеческое лицо настолько четко вычерченным, как будто скульптор, высекавший Тиля из куска мрамора, лишний раз нарочно возвращался к линии его губ, векам, прямой линии носа в профиль. Я рисовала многих, но таких деталей не замечала больше ни у кого. Строгие черты Кристофа были все же мягче, чем у Тиля, однако, на практике строже оказался Кристоф. Впрочем, до этого я еще дойду. — Повозка, лишенная кузова… пять букв… повозка, лишенная кузова… мне в голову только дровни лезут… — тем же вечером мы с Кристофом пытались решить кроссворд. Вернее, я начала, а Кристоф присоединился позже. — Не, букв много, — покачал головой Тоф. Он развалился на диване во весь свой рост. — Так, нужен Тиль. — Что он тебе, словарь? — Шнайдер, Тиль знает все! Не спорь! — Шнайдер только фыркнул и пожал плечами, — Тиль! — крикнула я. — Ау? — раздался его рев откуда-то сверху. — А ты не знаешь, что такое повозка без кузова? — Повозка-инвалид? — хохотнул Тиль, — подожди, сейчас приду, — послышался топот и скоро Тиль предстал перед нами, — чего тут у тебя за повозки такие? — он подошел ко мне. — Да вот тут кроссворд пытаемся разгадать с Шнайдером, — я ткнула пальцем в слово. — М… — Тиль задумался на мгновение, — дроги, — Шнайдер хлопнул себя по лбу, вспомнив слово, а я принялась вписывать эти самые дроги. — Точно! Спасибо, Тиль. — Да на здоровье. Я пойду? — Иди, иди, — я помахала рукой в его сторону, — да, и спасибо. — Не за что, — Тиль вернулся наверх к своим делам. А Шнайдер стал сверлить меня странным и подозрительным взглядом. — Ты чего так на меня смотришь, Тоф? — я даже поежилась, увидев его сощуренные глаза и поджатые губы. От Шнайдера с такой миной я могу ожидать всего: от менторского тона до телесных повреждений. Не знаю, что хуже! — я же говорю — Тиль знает все. Очень начитанный товарищ. — Да так… — прозвучал пространный ответ, — я уж подумал, Тиль тебе нравится. — Чего-чего? Это такое неожиданное предположение, что у меня слов нет. Никаких. — Угадал? — саркастично осклабился Тоф. — Ты чего ко мне пристал? Ревнуешь что ли? — подколола я. Тут Кристоф зафырчал, заерзал на месте, заворчал что-то вроде «глупая девчонка, о чем ты только думаешь!», — ревнуешь! — засмеялась я. Не знаю, почему, но меня дико повеселил этот факт. Шнайдер моего веселья не оценил и запустил в меня подушкой, — озверел?! — взвилась я. — Тебе папа не говорил, что грешно смеяться над обиженным Шнайдером? — я не заметила в его глазах лукавые искорки. — А он имел несчастье это сделать? — О да! Твой папенька над кем только не ржал в своей жизни. Но только не над Шнайдером! — Кристоф горделиво задрал нос, а я улучила этот момент и вернула ему то, что он швырнул в меня. Честь Кристофа была поругана. Он вскочил, схватил подушку и в обход журнального столика пошел на меня. С реакцией у меня всегда было все отлично и я успела рвануть хоть куда-нибудь, только бы Шнайдеру в лапы не попасться. И вот, приговаривая «ай-яй-яй, Тоф, спокойно!» я удирала во все лопатки. Шнайдер уже бросил подушку и просто меня преследовал, с целью поймать и отомстить. — Рихард, с дороги! — я пронеслась мимо гитариста, чуть не сбив его с ног. — Ты куда? — только и спросил он. — Она от меня! — раздался грозный Шнайдер. — А, брачные игры бегемотов. Я понял, — и Рихард отскочил с пути, чтобы не дай Бог его не смели. А я рванула наверх. Может там папу найду, хоть кто-то защитит. Открыла первую попавшуюся дверь и увидела Тиля. Тот воззрился на меня, застигнутый за чтением каких-то бумаг. Он сидел на краю кровати и курил. — Спрячь меня, Тильхен! — я влетела в комнату и захлопнула дверь. — От кого? — Тиль еще ничего не понимал, но его уже улыбало происходящее. — От Чингачгука Большого Шнайдера, — переводила дух я. Тиль засмеялся. — Вы такие смешные, ребята. Ну спрячься вон за штору, — Тиль указал себе за спину. — Ты меня не видел! — и я шмыгнула в укрытие. — Само собой. Я сижу, курю, читаю… — невозмутимо кивнул Тиль, делая очередную затяжку. — Где она?! — тяжело дышал Кристоф. — Кто? — совершенно спокойно вопросил Тиль. — Роксана! Где эта лиса белая?! — Без понятия. Ко мне не заходила, — мой спаситель сделал затяжку и выпустил дым. — Не заходила, как же! — ворчал Шнайдер, — ну попадется она мне! — и он ушел. — У Олли посмотри! — крикнул ему вслед Тиль, — вылезай, он ушел, — уже обычным голосом произнес он, отдергивая занавеску. — Спасибо, Тиль! — я обняла его в порыве благодарности, — он бы меня защекотал насмерть! — Как ты Олли давеча? — припомнил Линдеманн. — Нет, хуже. Шнайдер беспощаден и не прощает, когда в него кидаются подушками. — Какая прелесть, — Тиль улыбался во все лицо, — как хорошо, что Пауль тебя привез! Без тебя было бы скучно! — Да ладно… — я смутилась, — пойду я, пока он меня не нашел. — Если что, приходи. Спрячу, — все улыбался мне Тиль. — Учту, — я высунула нос в коридор и, не увидев никакой опасности для жизни и морального здоровья, тихонько, на цыпочках, пошла вниз. — Ты чего крадешься? — папин оклик заставил меня подпрыгнуть на месте. — Ой боженьки! У меня же сделается сердечный приступ! Ты Кристофа не видел? — Видел. Ходил в поисках тебя. Бурчал что-то про «я страшно отомщу». Че случилось? Пойдем, чайку попьем, — папа развернул меня в сторону кухни. — Да так, маленькая стычка, подушечное сражение, — отмахнулась я, а папа рассмеялся, — не смешно! За тобой когда-нибудь гонялся злобный Шнайдер, весь в мыле и страстно желающий защекотать? Нет? Тебе крупно повезло! — Ой, Рокси, я Шнайдера видел еще не в такой ярости. И взгляды исподлобья видел. Я закаленный. — А выразительные у него взгляды… — мечтательно протянула я, а папа как-то подозрительно на меня скосился, — я как художник говорю, — замахала руками я. — Ну-ну… Мы с папой устроились за барной стойкой и предались чаепитию с пончиками, пока Тиль все не слопал. Мы уютно общались, над чем-то смеялись, как вдруг раздалось: — Вот она! — я увидела, как в кухне появился Кристоф. Не говоря ни слова, он подошел ко мне и отвесил легкий щелчок по носу. Я зажмурилась, пока он шел, а когда ничего серьезного не последовало, я так удивилась, что даже открыла глаза. — И все?! Я думала, ты вынашиваешь план моего убийства! — Я добрый, я передумал. О, пончики! — он утащил у нас один пончик, впился в него зубами и, покачивая головой от удовольствия, удалился. Мы с папой проводили товарища удивленными взглядами. — Что это было? — вышла из ступора я. — Сдается мне, Роксана, он задумал что-то пострашнее щекотки… — задумался папа. — Ой! Ой не надо! Неужели он перестанет мне позировать? — Я подумаю над этим! — услышали мы из гостиной. — Нет! Тоф! Гриш! Штоффль!* — театрально причитая, я рванула в комнату, — за что ты так со мной?! Пожалуйста, не поступай так жестоко! Неужели какая-то подушка может зачеркнуть годы дружбы?! — папа громко хохотал, наблюдая за мной. — Ничего не знаю! — парировал Шнайдер.       Утром и вечером я честно тренировалась, насколько позволяла обстановка: утренняя и вечерняя пробежка, разминка, растяжка. Больше всего я занималась хореографией. Ко мне пыталась присоединяться Кира, подбадриваемая Рихардом, но за мной ей было не угнаться — ни в смысле скорости, ни в смысле гибкости, вообще никак. И она быстро бросала свои попытки, и садилась просто посмотреть. Чаще всего одна, но иногда кто-то к ней присоединялся: ее ли папа, мой ли, Флаке ли… кто забредал во дворик, тот и присаживался рядом с Кирой и глядел. — Ну дает! — Рихард даже прикурить забыл, заглядевшись на выделываемые мной рондаты, фляки, сальто и прочие гимнастические прелести вроде стоек на руках. А вот Шнайдер предпочитал держаться немного в стороне. Когда я замечала, что он стоит у окна и смотрит на меня, мне становилось немножко не по себе. Ему только тесака в руках не хватало и пальчиком меня поманить для пущей жути. «Если я ему нравлюсь, почему он такой мрачный?» — мне было это совсем не понятно, — «он же может взять и сказать «Роксана, я тебя люблю!». Если, конечно, любит… а если не любит? Может, я ему даже не нравлюсь? Да не, зачем бы тогда всякие прикосновения невзначай и прочее? Странный Шнайдер…».