Es war ein Fuchs

— Я говорил тебе, не ходи босиком, и одевайся, когда на улицу выходишь. Теперь вот сопли гоняй, — ворчал папа. — Пап, ну не ворчи, пожалуйста… у меня и так голова болит. — А что еще болит? — папина ладонь легла на мой лоб, — мышцы не сводит? — Не, только голова болит и спать хочется. — Тогда иди ляг, конечно. Только в пижаму оденься. Я тебе сейчас чаю согрею. Давай, ползи потихоньку, — он помог мне встать. — Чего это тут у вас такое? — послышался Кристоф. — Я болею, Гриш. Безнадежно… — я хлюпнула носом. — Ой, зачем же ты? Как же ты так? — сочувственно произнес Шнайдер. — А я говорил ей, надень кеды хотя бы, не тренируйся в получешках своих во дворе. Нет, — папа разворчался в конец, — «мне так удобнее, да что мне будет». Вот теперь лечись. — Па-а-ап… — страдальчески протянула я. — Пауль, не ворчи как старый свекор. Роксане от этого лучше не станет, — вступился Шнайдер. — Шнай, ты можешь чайник поставить? — папа удалил лишнего собеседника. — Да, без проблем, — Шнайдер удалился в кухню, а папа повел меня в комнату. — Пап, вот чего ты ворчишь вечно? — А чего ты меня вечно не слушаешь? — А ты еврей? — подколола я манеру отвечать вопросом на вопрос. — Прекрати! — папе не нравились эти подколки. Уже в спальне я переоделась в пижаму, надела носки и укуталась в одеяло аж до бровей. Меня стал бить озноб. В полусне я слышала, как кто-то поставил чайник и кружку на столик у кровати. Но кто это был, я не видела. Хотя, мне показалось, что мой лоб трогали уже не папины руки. Это прикосновение было прохладнее и пальцы были другие, более мягкие и нежные, что ли. Папа будил меня пару раз, чтобы я попила теплого чаю, и я отрубалась обратно. А еще мне приснился Кристоф. Он сидел около меня, смотрел на меня, гладил по волосам и укутывал поплотнее. Мне даже приснилось, что он меня поцеловал, просто коснулся губами моих губ. Странный сон… ощущения были очень реальны.       Я проснулась к вечеру. Запах чего-то очень вкусного, с пряностями и чесноком щекотал нюх. Я подумала о рыбке с чесночком и травами и мне захотелось кусочек. Наверное, ребята освободились и Рихард что-то приготовил, моя прелесть. Надо встать и спуститься вниз. Откинув одеяло, я тут же поежилась. Как же под одеялом было тепло, уютно… но постель вся мокрая от моего пота. Надо бы поменять. Ну вот, лишний повод, чтобы встать. Я зажгла свет в комнате и увидела на столике рядом с заварочным чайником плюшевую лису, точнее лисенка. Он был одет в сиреневую жилеточку, тирольскую шляпку с пером и держал в лапке курицу. Еще у него был пушистый хвост. — Ты откуда такой? — я взяла его в руки, чтобы лучше рассмотреть, — папа что ли принес? — решила я, — сиди тут, — я положила лисенка обратно на столик и принялась снимать пропотевшее белье с постели. Надо бы и пижаму сменить. Черт, а не на что… ладно, сейчас у папы реквизируем футболку, штаны у меня где-то в рюкзаке должны быть. В общем, одевшись в сухую и теплую одежду, я спустилась вниз. Ребята сидели в гостиной и занимались кто чем. Оливер играл с Кирой в приставку, Тиль что-то писал, Флака читал какую-то книгу. Шнайдер тоже был углублен в чтение (его любимое занятие) и моих шагов не слышал. Или делал вид, что не слышит. Не было видно только моего папы. — А где папа? — спросила я. — О, проснулась! — приветствовал Флака, обернувшись ко мне. Я помахала ручкой в ответ, — папа твой поговорить по телефону отошел во двор, сейчас вернется. А ты как? — Хреново, но уже не так, как было. А чем так вкусно пахнет? Рихард что-то готовит? Такой запах, что просто устоять невозможно! — Олли! — обиженно взвизгнула Кира, — так не честно! Ты уже третий круг выигрываешь! — Олли только пожал плечами. — Ничего не знаю. Реакцию надо развивать, Кира, — он хитро глянул на нее сверху вниз. — А если я тебя защекочу за это? И Рокси мне поможет! — она указала в мою сторону, — ты ведь поможешь? — девочка посмотрела на меня. — Ой, только не сию секунду. Я самый больной человек на свете… — я плюхнулась на диван между Флакой и Шнайдером. Тиль сидел в кресле около Флаки. — Ой, самый больной человек, давай ты только не заразишь никого, — пробурчал Шнайдер, натягивая ворот кофты до носа. — Ах ты гад! — обиделась я, — все папе расскажу! — Я готов слушать, — папа возник сзади меня, облокотился на спинку дивана и погладил меня по голове, — кто тебя обидел? — Шнайдер! — Флака, почему-то, произнес его фамилию хором со мной. — Что ты сделал, Шнай? — папа перевел взгляд на Кристофа. — А что сразу Шнайдер? — возмутился тот, захлопывая книгу, — Шнайдер что ли болеет и бациллы ходит распространяет? — Он… ну ты гад! — протянула я. Как-то неприятно стало, когда Шнайдер вот так отгородился от меня. Я же на него не кашляла, — у меня не открытая форма туберкулеза! — Еще не хватало! — поддакнул он. — Злой Шнайдер… — буркнула я. — Нет, я так не могу! — возопил Тиль, — совершенно не дают сосредоточиться! — и он стал пробираться через ноги Шная, Флаки и мои, — пусти меня, Флака, я уйду наверх и там не смогу сосредоточиться! — А мы продолжим играть, — Кира жаждала реванша, а Олли как-то загадочно ухмыльнулся и размял пальцы. — Ты как, получше? — папа снова потрогал мой лоб и щеки. — Да, я получше. Но у меня не осталось пижамы. Она вся мокрая от пота. — Да я понял, раз ты у меня футболку утащила, — усмехнулся папа. Наверное, это было и правда забавное зрелище: худющая я в спортивных штанах, домашних шерстяных носках и папиной футболке, в которую можно ещё двоих меня впихнуть, — и опять босиком? — Нет, — я вытянула ногу в носке, чтобы папа убедился, что я не вру. Шнайдер как-то странно дернулся, когда я вытягивала конечность, сглотнул и уткнулся в книгу. — Вот и как у тебя это получается, Рокси… — Флака залюбовался. — Годы тренировок… — начала я, а папа перебил: — Слез, истерик и попорченных папе нервов. — Папа! Ну не выдавай такие интимные тайны, ну ты что?! — и мы оба рассмеялись. — Да! Да! Да! — от Кириного вопля вздрогнули мы все, — я выиграла! Выиграла! — она вскочила и стала прыгать от радости, — все, Олли, катай меня! — Уговор был на три выигрыша. Ты выиграла пока только первый раз, — покачал головой Олли. — Не правда! До моего первого выигрыша, — уперлась Кира. — Ничего подобного! — влез Шнайдер, — я свидетель: ты должна была выиграть три раза и тогда Олли тебя катает на плечах вокруг дома. — Благодарю, герр Шнайдер! — Оливер шутливо отсалютовал другу, а тот кивнул. Кира надулась и сложила руки на груди. — Господа, — позвал Рихард, — о, и дамы, — исправился он, увидев нас с Кирой, — прошу за стол. А где Тиль? — Ушел не сосредотачиваться наверх, — ответил Флака. — Я позову, — я встала с дивана, меня немного качнуло, но я поймала равновесие и побрела за Тилем. Краем глаза я увидела, как Кира напала на Шнайдера с щекоткой, а тот еле успел книгу убрать в сторону и яростно отбивался от Киры подушкой. — Вот кто тебя просил, Кристоф? Этот уговор был между мной и Олли! — восклицала она. — Я только хотел быть честным! — пискнул Шнайдер, ставя подушку как щит. — Все, я защекочу тебя! — Флака и мой папа веселились, глядя на то, как Кира пытается защекотать Шнайдера, а Олли пытается ее оттащить. — Тиль, — я постучалась к нему. — Ворвитесь, все равно не даете сконцентрироваться, — проныл голос из-за двери. — Пойдем есть, Рихард уже зовет. — А, поесть… пойдем. Поесть это очень хорошо. Это просто замечательно! — он сполз с постели и так босиком и пошел из комнаты. — Ты иди, я сейчас, кофту какую-нибудь надену. В комнате я еще раз посмотрела на лисенка. Кто же тебя принес? А почему вообще этот вопрос вдруг возник? Папа принес, кто же еще. Кто же еще тебя любит так, как любит папа? Правильно — никто. Берем кофту и идем есть. — Больной будет жить, — заключил Рихард, глядя на меня, просящую добавки этой чудесной рыбы с чесноком и травами. — Еще как будет! — поддакнула я. — Какие планы у нас на завтра? — спросил Шнайдер. — Музыку писать, какие же еще, — пожал плечами мой папа. — Мне надо будет отъехать в Берлин, — проговорил Тиль, жуя. — Зачем? Надолго? — переспросил Рихард. — Нет, Неле встретить. Хочу ее сюда привезти, давно не видел. — Ура! Неле приедет! — обрадовалась Кира. Олли вздохнул с облегчением: больше ему не придется играть в поддавки с Кирой, пусть старшая сестра этим занимается. — О, круто! Неле я тоже давно не видела, — меня тоже порадовала перспектива побыть в обществе кого-то, кто со мной одного возраста. — Да, я с утра съезжу за ней, после обеда должен вернуться. Если ничего не случится. — Угу… ну тогда мы пока будем инструментал писать, — решили ребята. После ужина я снова поднялась на второй этаж, взять задание по истории и доделать его. Я как-то неловко пихнула столик и оттуда свалился лисенок, а с него шляпка. Внутри этой шляпки я увидела бумажку, записку. «Пусть взор презрительный не хочет восхвалить, Дитя, твоих очей, струящих негу ночи; О вы, волшебные, пленительные очи, Спешите в сердце мне ваш сладкий мрак пролить. Дитя, твои глаза — два милых талисмана, Два грота темные, где дремлет строй теней, Где клады древние, как отблески огней, Мерцают призрачно сквозь облака тумана! Твои глубокие и темные глаза, Как ночь бездонные, порой как ночь пылают; Они зовут Любовь, и верят и желают; В них искрится то страсть, то чистая слеза!» Я узнала любимого мною Шарля Бодлера, но чей это был почерк, кто кому признавался в любви этим стихотворением, кто подложил записку лисенку в шляпку и потом принес мне — я не могла понять. А мне ли лисенка принесли? Что вообще происходит в этом доме? Почему всякие непонятные штуки со мной происходят именно на Балтийском море?! Это какая-то шутка судьбы… на всякий случай надо спрятать записку, обратно — вдруг папа увидит, еще подумает что-нибудь не то… а что, собственно, он может подумать? Ладно, потом подумаю об этом, сейчас меня ждет история и Швейцария в годы мировых войн.       В общем и целом вечер прошел мирно. Разве что я чувствовала, что Шнайдер то и дело поглядывает на меня. И это меня озадачивало и немного пугало одновременно.